Выжить, чтобы вернуться

Глава 64 Май Я потащил папу, крепко держа за руку, в свою комнату. Попутно рассказывая о дедушке Луне. Папа улыбался и молчал. В моменте мне казалось, что он еле держится на ногах, бледный, худой, чуть шатающийся. В комнате я заставил его прилечь и отдохнуть, он наотрез отказывался. - Папа, я очень тебя прошу, отдохни. Я буду рядом, а хочешь я посплю с тобой вместе? В достоверности своих слов я залез к нему под одеяло, и прижался к его груди. Папа меня обнял, прижимаясь губами в темечко прошептал: - может мы поедем домой? - Разве ты не устал? И потом ночь за окном и неправильно будет не попрощаться с дедушкой. Он обо мне заботился, лечил меня. ты знаешь как он меня уговаривал вам позвонить. - А, почему не звонил? - я забыл номер твой, не мог вспомнить. – он потупил взгляд и потом как бы решившись посмотрел на меня и спросил - А, адрес ты тоже забыл? Май? Я растерялся и ослабил хватку, я не знал как сказать, чтобы просто его не обидеть. Я отпустил его совсем, и немного отодвинулся, мне надо было сказать так, чтобы он не обиделся. Я подбирал слова про себя, а папа смотрел на меня. Этот взгляд — не просто взгляд. Это молчаливое землетрясение. Он возникает внезапно, в щели между словами, в миг, когда мир замирает. Я поднял на него глаза, и мы встретились. Это не просто встреча глаз — это столкновение. Он обжигает не яркостью, а своей глубиной. В нём нет любопытства — есть требование. Он проходит сквозь все маски, все защитные слои, все условности и упирается прямо в душу, в самое её сокровенное, потаённое ядро. В нём — вопрос без слов. Вопрос, на который нельзя ответить «потом» или «может быть». Он не ждёт — он вырывает ответ. Всё твоё нутро, все спрятанные страхи, надежды и правда, которую ты боишься признаться даже себе, — всё это поднимается к горлу, подгоняемое тираническим давлением этого молчания. Я набрался смелости и снова посмотрел на него. Папа плакал. Это не плач от горя. Это плач от ужаса перед тишиной, которая грозит стать пророчеством. Ты видишь, как его лицо остается почти неподвижным — маской, за которой бушует буря. Но глаза... глаза — это две распахнутые двери в ад. Они не мигают, широко открыты, и из них беззвучно, помимо его воли, стекают слезы. Они текут ровными, тяжелыми каплями, как будто выжимаемые из самой глубины души невидимым прессом. Он не издает ни звука. Его рот сжат в узкую белую полоску, челюсти сведены так, что, кажется, вот-вот треснет кость. Вся его энергия уходит на то, чтобы запереть внутри крик — крик, который мог бы разорвать его на части. И в этой оглушительной тишине его плач становится громче любого рыдания. Это плач первобытного страха — страха узнать, услышать, и познать эту боль — это и есть окончательная правда. Он смотрит на тебя, и в его взгляде — мольба и ужас одновременно: «Прошу, дай мне ответ. Но умоляю, не произноси его вслух, потому что я не переживу, если он окажется не тем». Каждая слеза — это вопрос, на который он боится услышать ответ. Это душа, которая обжигает сама себя изнутри, не в силах ни выплеснуть боль наружу, ни продолжать носить ее в себе. Это самое одинокое и пронзительное зрелище на свете — тихая агония надежды. - Папа я прошу тебя, не надо. Я скажу, я просто боялся. - Чего? – его голос тихий, полный отчаяния прозвучал в большой комнате так ясно, мне стало тяжело, но я должен объяснить. - Что ты отказался от меня, что я вам совсем не нужен, потому что я вас опозорил, я вылил на вас грязь, перед всеми оболгал, я очень сожалел об этом, вы этого не заслужили. Я действительно оказался идиотом, я недостоин называться вашим сыном, папа, я сам испортил себе жизнь, я отказался от вас и очень сильно поплатился. «Папа прости меня пожалуйста», —сам того не замечая я перешел на рыдания, я закрыл лицо ладонями и тихо скулил в них, папа что то говорил, что именно я не слышал, меня била крупная дрожь, я выплёскивал все, что копилось во мне, что я сдерживал, оно выходило из меня, выходило с болью, кровоточило. Я чувствовал объятья папы, он что-то шептал, но я чувствовал, что теряю реальность, все плыло перед глазами. Я смотрел на папу, он открывал рот, но я его совершенно не слышал. Сил плакать не осталось совсем, руки похолодели, стало очень холодно, я хотел обнять себя, чтобы согреться, но рук не слушались, не хватало сил, гул в ушах усилился, мне захотелось спать, я больше не мог сопротивляться и закрыл глаза. Сознание отключилось мгновенно. Затем возник ЗВУК. Оглушительный, сухой хлопок, который приходит из ниоткуда и сотрясает всё существо. Это тот якорь, который цепляется за тонущее сознание и начинает вытягивать его на поверхность. За ним пришла ВИБРАЦИЯ. Волна от удара расходится по черепу, костям лица. Это не столько больно, сколько ошеломляюще. Мозг, находившийся в состоянии «оффлайн», получает мощнейший сенсорный сигнал, который невозможно игнорировать. Только когда мое сознание более-менее «загрузилось», начался анализ. Больно? Да, конечно, больно. Но это иная боль. Она не несёт в себе послания ненависти или презрения. Она — сигнал тревоги, крик организма: «Просыпайся! Включись! Ты в опасности!». Это жгучее, пульсирующее ощущение на щеке, которое, как это ни парадоксально, подтверждает факт того, что ты снова жив и чувствуешь. Я не понял сразу, что произошло. «Почему я лежу? Почему у меня горит щека? Кто эти люди?» Боль от пощёчины становится точкой отсчёта, от которой он начинает собирать разбегающиеся фрагменты реальности. Да, щека горит, возможно, звенит в ухе. Это неприятно. Но, это не унижение. Когда человек приходит в себя и видит лицо того, кто его ударил — не искажённое злобой, а полное страха, заботы и надежды, — приходит понимание. Пощёчина не ранит душу, потому что её нанесла рука помощи, а не рука врага. Папа, дедушка Лунь, какой-то еще альфа, я стал понимать и распознавать лица, все смотрели на меня с тревогой и страхом. - что случилось с моим мальчиком? – голос дедушки был таким беспокойным и ласковым. - Я не знаю. Я почувствовал себя плохо и мне захотелось спать. - Ну, давай тогда закрой глаза и поспи немного, но сначала выпей лекарство. - что это за лекарство? - голос папы был необычно тихим и дрожал - У Майя пониженное давление. Ему прописал врач. Я кивнул и проглотил маленькую желтую таблетку. В комнате стояла необычайная тишина. Папа поправил подушку, укрыл меня, и я тут же провалился в сон. Но еще некоторое время я ощущал папины руки на себе и его запах, по которому так скучал. Я проснулся так неожиданно, как и заснул. В комнате горел ночник и никого не было рядом. «Папа. Где ты? Ты же точно был. Неужели это опять сон, этого просто не может быть. Я больше не выдержу без тебя». Я резко вскочил с кровати и направился искать его. В гостиной послышался какой-то гул, как будто кто-то ругался. Сердце бешено забилось, неужели ругают папу. Я быстром шагом направился в сторону голосов, но по мере приближения я отчетливо услышал разговор и замер. Говорил альфа, тот, что был в моей комнате, он не просто говорил, а говорил на повышенных тонах: - Ты понимаешь, что Аарону осталось жить считанные дни. Ты понимаешь, что наш внук умирает. И его спасение Май. Он потерял интерес к жизни, он считает его мертвым и торопится за ним. - Я все прекрасно понимаю, я его тоже люблю. Он мой внук. Но я и Майя люблю и не могу его просить об этом, ты совершенно не видел в каком состоянии он был. Он был весь переломанный, он был изнасилован. Он был жестоко избит. Он боится альф, он просто не хочет его видеть. И у меня нет права просить этого. – дедушка Лунь стоял напротив него, руки он поставил на бока, лицо его сильно раскраснелось, мне даже показалось, что у него поддергивался глаз. В гостиной ярко горел свет, а я стоял в полной темноте и прекрасно мог их разглядеть. Папа сидел на кресле и хмурился, но в разговор не вступал. - Я понимаю, но Аарон был под воздействием наркотиков, его опоили, изнасиловали, он просто ничего не понимал, он раскаялся, он его искал, он так же перенес и операции. Но после операции постоянно сбегал искать своего омегу. Он просто принял это, его смерть и решил, что он тоже жить не будет. Ведь от него ничего не требуется, просто прийти к Аарону и поговорить. И потом ты сам говоришь, что у него феромонное расстройство, и ему нужен его альфа, он же помеченный. У него давление падает, ему нужен его альфа. - Да, нужен. Но мы пока превосходно обходимся лекарством. - Как долго? Зачем его травить? - Его никто не травит. Это прописал доктор. - Хорошо, давай я сам с ним поговорю. - Ты с ума сошел! Он альф не выносит. Он напуган. Его тошнило от твоего запаха. Это тошнота не из-за беременности. Эта тошнота из-за страха. Я не могу рисковать им. Просто не могу. - А, если вы отнесете вещь Майя ему, с запахом Майя. - папа говорил тихо, но я расслышал каждое его слово. В гостиной настала тишина. Если все это правда, значит Аарон так поступил под воздействием наркотиков, он сам сильно пострадал. Он умирает. - Давай те попробуем. Господин Алидан, вы можете принести одежду Майя, я сейчас же отвезу в больницу. Папа кивнул и собирался встать с кресла. В этот момент я сделал шаг из темноты в светлую и уютную гостиную. - Я поеду. Я поеду к нему. К Аарону. Все посмотрели на меня. - Я не хочу смерти его. Я поговорю. Дай те мне 15 минут. И поедем. - Мальчик мой, сейчас ночь. У тебя был сложный день, стресс. По спи и завтра поедем. Папа не заметно подошел ко мне о обнял сзади. Мне сразу стало тепло и уютно, спокойствие которое растеклось, по-моему, тело согрело сердце и разум. - Нет. поедем сейчас. Утром я поеду домой. С папой. Я развернулся и пошел в свою комнату, папа шел рядом. с ним я ничего не боялся. Папа меня не даст в обиду. - Сынок, ты себя хорошо чувствуешь? - Да, уже лучше. Когда ты рядом, мне очень хорошо. - Мой маленький. Дай я тебя обниму, дай я подышу тобой. Папа меня обнял и повел носом по шее, ключице, волосам. - Мо малыш вернулся, я счастлив. я очень счастлив. Сидя в машине, я прижимался к папе. Я заметил, что в присутствии его детям было комфортно, не было тяжести, было легко и радостно. В клинику нас пустили быстро, врач альфа стоял внизу, и поджидал нас. Мы шли большой делегацией за ним. Он попутно объяснял, что после звонка деда, Аарона вывели из комы, он пришел в себя, но очень слаб и плохо реагирует на происходящее. Возле палаты я попросил зайти одному. Дедушка Лунь воспротивился, он боялся, что мне станет плохо, но я настоял. К моему удивлению мне не было страшно. В палату я зашел спокойный. На кровати лежал кто-то, я не мог его назвать альфой. Он совсем не был похож на моего Аарона. я смотрел на него несколько минут, прежде чем подойти. Он будто лежит не на кровати, а в плену собственного тела, которое стало ему чужим. Это не просто худоба — это истощение, дошедшее до самой сути. Очертания плеч, ключиц, таза проступают под кожей с таким неестественным рельефом, будто скульптор, лепивший его, в ярости сорвал всё лишнее, оставив лишь намёк на альфу. Кожа не белая, а полупрозрачная, похожая на вощёную бумагу, сквозь которую проступает синеватая паутина вен. Она обтягивает скулы так, что кажется — вот-вот лопнет от напряжения молчания. Руки, некогда сильные, лежат на одеяле как высохшие ветви; суставы пальцев кажутся слишком крупными, узловатыми бусинами, нанизанными на тонкие прутики. Но самое пронзительное — это лицо, которое ещё помнит себя. Черты, знакомые и любимые, ушли в тень, отступили перед новым, аскетичным ландшафтом. Нос заострился, губы стали тонкой бледной линией, и кажется, что даже дыхание — лишь лёгкая рябь на поверхности глубокого, неподвижного озера. Он не спит. Сон — это активность. Он — отсутствует. И в этой пустоте угадывается эхо того, кем он был: ямочка на щеке, которую когда-то вызывала улыбка, знакомый излом брови. Это делает его не безликим, а удручающе узнаваемым — словно смотришь на негатив своей собственной памяти, на фотографию, с которой медленно стирается изображение. И ты стоишь рядом, ищешь в этом хрупком сосуде знакомый свет, боясь, что одно неловкое движение, один громкий звук может не разбудить его, а... расколоть. Потому что то, что осталось от альфы, кажется, сделанным не из плоти, а из тишины и тонкого, высшего фарфора. Я протянул руку и дотронулся до его ладони. Она была холодная, чужая. Он не пошевелился, не открыл глаза. Я тихо позвал его по имени. Он оставался таким же не подвижным. Я дотронулся до его лица и погладил тыльной стороной ладони. Большим пальцем провел по его губам, они были бледно синего цвета, но они были родными. Я не боялся его больше. Я любил его, как и прежде. Аарон никак не прореагировал. Я наклонился к нему так близко и вдохнул его запах. Запах горных цветов — это не просто аромат. Это плотный, пьянящий эликсир, который пьёшь не ртом, а каждой клеткой лёгких. Он не бьёт в нос, как духи. Он обволакивает тебя, входит неслышными струями и наполняет изнутри. В нём нет сладости городских клумб — его основа — это холодная свежесть, кристальная чистота разрежённого воздуха, которая служит безупречным холстом для отдельных, идеально различимых нот. Я глубоко вдохнул его и почувствовал всю гамму запахов каждого цветка. Этот воздух не вдыхают — им наслаждаются, как дорогим вином. Он бодрит и опьяняет одновременно. Он входит в тебя — и ты чувствуешь, как исчезает всё наносное, все тревоги. Остаётся только эта первозданная, дикая чистота. Я прекрасно осознавал, что его запах горных цветов — это запах самой свободы. И он навсегда остаётся в памяти как обещание того, что где-то там, высоко в горах, всегда цветёт и пахнет настоящая, ничем не испорченная жизнь. Под влиянием его феромонов я стал непроизвольно выделять свои. Окутывая своего альфу, возбуждая его и дразня, одновременно лаская его руками, губами, не давая себе и возможности остановиться и на миг. Его губы были еще теплыми, я проник языком сквозь его губы, лаская его десны, язык, зубы, совершенно не замечая, что он отвечает мне, совсем не заметно и робко. Но с каждым движением его язык двигается напористее и наглея. Я целовал его. Мы целовались. Я обнимал его, я гладил все свои любимые места на его теле. Его грудь стала заметнее подниматься. Он дышал. Он живой. Казалось поцелуи и ласки забрали всю мою энергию. Я устал. Я открыл одеяло и залез к нему. Было так хорошо. Совсем немного приблизился к его уху и прошептал: - Ты нужен мне. Ты нужен нам. Я знаю все. Я простил. Я жду ребенка. Двоих. Это омеги. Прости не альфы. Возвращайся ко мне. Я прижался всем телом к нему, крепко обнял и уснул.