BLESSED my Hanni

      Маняще притягательно ощущалось дуновение летнего студёного воздуха, обдающего мягким обволакивающим объятием каждую конечность. Решение заправить кровать перед уходом на службу и сделать преждевременную получасовую зарядку перед лёгким завтраком далось мужчине легко. Каждодневная рутина не усложняла жизнь, но и не давала чего-то нового: мягким молочным травяным чаем растворялось на языке ощущение стабильности всего в этом мире, а сочной пышной булочкой крошилось в душе осознание неизменности и идеальности каждого момента.       Морило ко сну не сильно, но отчего-то сознание мужчины пребывало больше во взбудораженных эмоциях, чем в состоянии сомна.       Раскалённые черепицы красноватого отлива крыш мелькали на солнце и неизбежно сгорали под августовским утренним пожаром звездного светила. Сомкнуть глаза да окунуться в эту слепящую всепоглощающую негу, раствориться в каждом звуке, в каждом дыхании прохожающих, стать единым с этим миром.       Сменялись лица, то перекашиваясь от зевотной нервозы, то скрываясь солнцезащитными очками или длинно радиальными шляпами от слепящих лучей утренней звезды.       Мужчина шёл неспешно, но в одном темпе, как будто пытался синхронизироваться со всей планетой в своей монотонной органичной действительности. Чёрная длинная сутана до пола скрывала тело, но облачала душу в кокон принятия, веры и покаяния. Прямой, аккуратно выглаженный воротничок одеяния прикрывал краснеющую от летнего светила шею, как бы разделяя на нечто думающее и нечто чувствующее. Естественные локоны, завивающиеся по бокам, были бережно собраны за ухо и уложены твёрдым деревянным гребнем, но всё равно выбивались из общей стабильности образа итальянского служителя церкви.       Раскрошив по горячему асфальту остатки завтрака в угоду изголодавшимся птицам, мужчина вошёл в собор, протирая перед входом чёрные налакированные ботинки о прихожанный ковёр. Раскрыв одним размашистым движением высокую массивную деревянную дверь, мужчина ощутил себя в безопасности. Рождающиеся мысли о счастье и добродетели загорались и отскакивали словно мотыльки от цветных витражей окон у основания крыши. В помещении отдавало душным запахом бадьяна и воском свечей, зажжённых тут и там помощницей главного священнослужителя.       — Мацурика, предстоит долгий день, как много нам сегодня суждено?       Девушка с длинными серебристыми волосами, собранными в два тугих длинных хвоста, в черном одеянии сутаны, но более лёгкого кроя и без воротничка, обошла парапет, на котором располагались главные писания, и поднесла фитиль свечи к древку другой восковой палочки. По помещению храма прострекотало что-то заманчиво напоминающее крылья бабочки, но в момент скрылось за длинными шторами, оставляя вновь двух молодых людей одних.       — Отец Хан, как бы вы не пытались быть праведным, лишь Он видит, что вы сотворили со своим телом. Я, как ваша верная слуга, нет, слишком пафосно, как ваша служанка, нет, — девушка закатила глаза и поднесла мягкую ладонь к губам, собирая их в подобие бантика, заключила, — неважно, кто, главное… отец Хан — вы согрешили.       — Разве? — пристыженно опомнился мужчина и посмотрел в лицо девушки. Но увидел лишь ехидное посмешливое выражение на маленьком личике совсем не хрупкого создания.       Мацурика не терпела глупых уклонений от разговора, как и не терпела в общем глупостей характера новоиспечённого святого Отца, приставленного церковью для служения в главном соборе Милана. Разгорячённый и вспыльчивый характер отца Хана был немыслим в отношении службы, многие священнослужители критиковали и причитали о несостоятельности главного священника, а многие даже стремились сбросить того с пьедестала, уличив в не богоугодных действиях и поступках. Сам же мужчина не видел в своём взбалмошном нраве ничего постыдного, открываясь перед прихожанами всем своим сердцем и душой, и даря каждому нуждающемуся спасение.       — Вы пьяны, отец Хан? — задала очередной обличительный вопрос Мацурика и прошла к кувшину со святой водой, мягким платком проходясь по его поверхности осторожными щепетильными касаниями. Отец Хан не мог и представить, что бы делал без своей помощницы, заведующей всем в храме, по итогу оставляя на своих же плечах лишь ведение службы и выписывание грехов новым и старым прихожанам. Даже финансовые дела церкви лежали на женских плечах, не только сестры Мацурики, но и других сестёр, пребывающих в Главном Соборе Милана в разные временные отрезки и дни.       — Я пьянён голосами людей, которые пропускаю через свою чистую душу. Я пьянён каждым взглядом, заглядывающим в окошко и пытающимся отпустить свои грехи. Я пьянён Им, ведь только Он может подарить мне спасение на пути к вечности.       Отец Хан размахивал полы сутаны по полу и вышагивал мягкой поступью по средней махровости ковру в сторону главного выхода. Не хотелось выслушивать нравоучения сестры Мацурики, как и не хотелось ждать новых прихожан, к великому счастью, не стремящихся наведываться в утреннее время в обитель церкви, а значит не лишённых ещё смысла на счастливое существование в этом мире. Отчего-то на душе священника ощущалось что-то тёплое от подобного рода мыслей, хотелось пританцовывать, кружась ясным соколом у высоченной деревянной двери церкви.       Снова очутившись в объятьях солнечного припёка, отец Хан хотел было пройти к большой темени раскидистого дуба да упасть на скамью под прекрасные песнопения утренних птиц. Но этому не суждено было случиться…       На новоиспечённом месте старого обитательства отца Хана сейчас располагался массивного вида паренёк складного телосложения, но такого до смущения раскрепощённого вида расположения его собственных конечностей. Раскинутые во все стороны руки бедолаги были стянуты тугими разгрязнившимися бинтами и надёжно задраны в направлении небесного светила. Правая нога сложена в области колена на боковую стенку прицерковной скамьи, а вторая болталась на ветру, как будто была совсем невесомой.       Отец Хан был из тех типов личности, кои не стали бы будить потерявшее свой путь создание, но несколько взбаламученное состояние с самого восхода солнца сделало выбор в пользу: «всякому — своё, а моё — лишь моё». За этими мыслями пришло осознание, что он не в праве причинять вред не постигшим путь греха и печали. Отчего голова стала болеть ежесекундно, выдвигая аргументы «за» и «против» свержения этого прислужника Морфея с его воображаемого лежбища.       Присев на одном незанятом конце скамьи и пытаясь не упираться своими длинными рукавами сутаны о мощные подкачанные ноги спящего парня, отец Хан ощущал себя на грани греха. Расположившийся в несколько экстравагантной позе молодой человек совсем не стыдился своей открытости и более резво двигался во сне, задевая натруженные и сжатые в некий кокон широкие плечи священника.       — Никакого покоя, — шёпот пролился застывшим выдохом из лёгких, опалившим покрасневшие руки от слишком уж сильно палящего солнца.       Парень издал оглушительный зевок и растянулся всеми своими конечностями в стороны света, одаряя отца Хана многообещающим ударом под дых куда-то в область правой грудины. Маленький еле слышный писк, раздавшийся изо рта священника, насмешил парня, уже более закрыто находящегося в полусидячем положении и дающего место покалеченному проповеднику.       — Извиняться не буду, — сорвалось с губ парня солёно-кислым перегаром. Глаза отца Хана аж прищурились, а нос был своевременно прикрыт ладонью, перекрывая этот зловонный поток. Парень посмотрел на столь комичные действия служителя и похлопал того по плечам, как бы отряхая с них всю безнадёжность его положения.       А в безнадёжном положении находился сейчас сам отец Хан, ведь приложил тот его кулаком крепко так, и область удара болела словно от сотни ядерных боеголовок. Глаза покрылись слезливой оболочкой, а в зобу дыхание спёрло. Хотелось убежать и проверить место ушиба, но ноги оставались ватными, словно под действием психотропного препарата.       Паренёк, завидев кислую мину священнослужителя, покосился прямо на верхнюю часть сутаны и на красноватого оттенка ладонь, пытаясь сообразить после утреннего сна, что же он, всё-таки, такого натворил. Отчего такое красивое личико сейчас перекосилось в болезненных терзаниях, а руки не перестают дрожать в попытке остановить какую-то фантомную причину этой боли.        — Мне… мне стоит уйти, — одними губами протараторил парень и, сладко зевнув в ещё более красного цвета ладонь от уж слишком долгого пребывания под палящим солнцем, направился в сторону бара, обещающего юному ещё не отравившемуся телу всё новые вкусы и впечатления. Отец Хан, застигнутый врасплох, был спешно уведён в помещение собора сестрой Мацурикой, которая не переставала щедро осыпать бедного мужчину колкими фразочками по поводу и без.       Оставив священника наедине с самим собой и проконтролировав, чтобы он выпил прописанные врачом таблетки, Мацурика направилась в переговорную, вышагивая по черной плитке черными налакированными туфельками.

***

      Трёхминутное помешательство на себе заставило отца Хана издать протяжный благоговейный вздох. Такое случалось не часто, учитывая загруженность графика всеми служебными полномочиями служителя церкви. Очутиться единственным в комнате, без голосов, без криков, без вздохов, без упрёков и молений — одному наедине со своим мраком. Это казалось безумством, но отец Хан, нет, просто Хан никогда не чувствовал себя благочестивым, даже будучи в услужении церкви.       Подходя мелкими шагами к большому зеркалу, пригвождённому к платяному шкафу и единственному вколоченному в личных целях для общего пользования, Хан ощущал себя на острие ножа, который так и не перерезал его жизненную нить, а лишь надрезал хрупкими, но точными касаниями, оставляя заметные ссадины и глубокие порезы. Они не были видны ни одному из служителей церкви, как и не видны были снаружи, сгнивая и проникая всё глубже в плоть.       И самой насмешкой над всем, что с ним происходило, было слово, вытатуированное тайным мастером на его теле, в точности над правой грудиной, над хрупким соском мужчины черной краской:       *BLESSED*       *БЛАГОСЛАВЕННЫЙ, БЛАЖЕННЫЙ*       Как Богородица — Blessed Virgin, матерь Божья.       Было до безумия приятно ощущать причастность к чему-то священному, всепоглощающему счастью, быть одаренным благословением и высшей любовью, и совсем забыть, хотя бы на миг, о своём прошлом, тяготящем каждую оконечность сознания мужчины, заставляющего самого себя рухнуть с небесного пьедестала.       Протирая специальным раствором место заживления свежей татуировки, Хан чувствовал боль, но не ту, колющую, отдающую в рёбра, а боль душевную. Не будь он таким нерешительным, он бы в тот же миг спихнул того мальца с сидения, но должность не позволяет. Склоняет к добродетели. К всепрощению. К милостивости перед нуждающимися.       Накинув на себя чёрную плотную ткань сутаны и вновь в спешке зацепив все пуговицы на аккуратный манер идеального священника, Хан прошёл в главный зал, в котором уже собирался народ на утреннюю молитву. Отчего-то такой утренний сбор ни коим образом не заставлял мужчину усомниться в правильности выбора своего жизненного пути — служение церкви, народу, Ему — это было счастьем и спасением, которого так неистово требовала его изнывающая до раскаяния душа. Но время ещё не пришло, как и не пришёл нужный человек для искренней исповеди самого священника.

***

      Передвигаясь на ватных ногах в сторону очередного питейного заведения, Минхо даже не ловил себя на мысли, что вот в этот бар он уже заходил сегодня, и с таким же рвением был отсюда же выпнут предусмотрительной охраной.       Голова гудела от неимоверно огромного количества выпитого алкоголя, а сознание уже не обращало внимания на взгляды прохожих и зевак, рассекающих полосы дорог Милана на своих велосипедах или электромопедах. Шум колёс очередной проезжающей тачки оглушил парня, незатейливо облокотившегося о бампер припаркованного фиатика.       — Вали обратно в свой Сольера, прохиндей, — доносился крик дамы почтенного возраста и крайне приятной пухлости телосложения в сторону худощавого туземца с облезлым загаром и редкой густоты шевелюрой, торчащей из-под старенькой кепки.       — А ты не думай, что сможешь меня так просто отменить, потаскуха, — заводился мужчинка, выхаживая взад-вперёд перед балконом и ловя на лету все вещи, сброшенные со всей бережностью и любовью его уже бывшей супругой. Минхо ощущал себя в дешёвом театре на самой низкорейтинговой сценке с самым захудалым бюджетом.       Передвигаясь на едва ли не желейных ногах, парень чувствовал, что скоро упадёт. Если не от выпивки, то уж точно от земного притяжения. Глаза смыкались и размыкались с трудом, а в горле неизбежно лихорадило сухостью и тошнотными позывами.       Очутиться на скамейке, а не упасть в какой-нибудь очередной колючий куст, помогло одно лишь везение. Отрубиться в ту же секунду тоже помогло оно, да только сон этот был не из приятных, если говорить по-честному.

***

      Грудная клетка священнослужителя уж слишком сильно вздымалась, как будто Минхо ударил не мужчину, а маленькую девочку, ещё больше напугавшуюся подобных перипетий. И правда, как будто наслали зла, и всё на голову бедного парня. Минхо не видел лица покалеченного, но, услышав низкий шёпот, переходящий в глубокий баритон, ощутил себя подобно свинке на вертеле. Эти вздохи ощущались слишком хорошо, даже за пеленой пьянящего все рецепторы тумана, слишком правильно. Хотелось дотронуться ещё раз до дрожащего рядом, но что-то мешало его порывам, завладевая его разумом и удерживая всеми силами на стадии самоконтроля.       Раскрыв глаза, Минхо в ту же секунду был ослеплён яростным солнечным демоном, снующим по всему, до чего дотронутся его обжигающие когти. Парень никогда не любил свет, не любил дни, не любил жизнь, ощущая себя «живым» лишь в попытках угомонить своих внутренних демонов залитым по самое горло алкоголем.       Ввязываться в подобные передряги, так ещё с самим служителем того самого, — было совсем не весело. Это походило бы больше на игру с огнём, но заранее с итогом полного сожжения. Но отчего-то становилось так щекотно на душе. Только вот чего именно желала его душа? Это был вопрос с заковыркой.

***

      Становясь за парапет и начиная свою молебную речь, отец Хан как всегда был превосходен. Проникаясь в каждое предложение, выговаривая каждый слог как будто от своего имени, он ощущал свою причастность к чему-то поистине священному, сокровенному, вечному. Глаза начинали слезиться от приближающегося счастья, которое дарил ему Он, хотелось воспевать каждое Его слово и выводить речи в благословение Наивысшего нашего создания.       — Ибо твое есть царство, и сила, и слава, во веки веков, аминь.       Зал опустел с тихим трепетом сердец. Каждый прихожанин ощущал, как сильно бьётся его сердце и как благословенно расплывается по телу слово Его. Ощущение счастья, любви и довольствия окутало весь молитвенный зал, а затем с таким же трепетом скрылось за тяжёлыми церковными дверями, оставляя отца Хана и сестру Мацурику одних.       — Сегодня вы превзошли все мои ожидания, отец Хан. Неужели случилось что-то хорошее? — отчего-то даже искренне поинтересовалась прислужница, снимая со священника тяжёлые верхние одеяния и расправляя деревянным гребнем скрученные в пучок волосы мужчины. Такое ежедневное взаимодействие перестало смущать, ощущалось как обыкновенная рутина и, даже, не было никак отмечено благодарностью. Каждый из двоих понимал, что это — лишь часть работы.       — Не сказал бы, что хорошее…       Отец Хан задумался, поправляя скошенную сутану и расправляя белую сорочку, небрежно вылезшую из-под чёрного воротничка. Вид священника был изрядно измотанным, но поистине просветлённым. Мацурика даже ухмыльнулась, ощущая смену внутреннего настроения мужчины.       — Но определённо меня затронувшее, — проглотил Хан, в сердцах пытаясь снова не начать касаться заживающего и ноющего от боли места татуировки.       — Такой дурёха, — растянула в улыбке губы Мацурика, расправляя в руке снятые одеяния и направляясь в сторону выхода. — Я в курсе о вашем благословении, отец Хан.       Священник так и остался стоять, невидящим взглядом смотря в одну точку и пытаясь не поперхнуться собственным языком в попытке защититься. Но только девушка уже скрылась за дверьми, а ненужные крики помешают дальнейшему сеансу исповеди согрешивших и раскаявшихся.       Натянув на себя более лёгкую сутану светло-голубого цвета с мягкостью бархата, отец Хан не ощущал себя преисполненным. Он как будто на иголках ступал по тёмной плитке церкви, осторожно вошёл в исповедальню, закрывая с усилием воли за собой шторку, а потом грузно опустился на сидение, жадно выдохнув. По пальцам рук пробежали мелкие искорки, а в голове бушевал ураган, стремящийся сбить всё на своём пути. Но эти все помыслы были не в сторону церкви, так уютно приютившей своё грешное дитя. Не в сторону сестры Мацурики, прознавшей об его главной тайне. И даже не в сторону прихожан, один за другим приходящих отмаливать свои грехи.       Все эти эмоции раскаляли до предела чувство опасности, которое таилось там, за шторкой, в соседней от него комнатке, где сидел он…       — Я тебя узнал по жгучему перегару и хрусту костяшек. Скажи же, дитя моё, — перешёл на официальный лад отец Хан, — с чем ты ко мне пришёл?       Минхо, рассевшийся на премягкой мягкости сидении, но в достаточной тесной тесноты кабинке, не понимал, что от него хотят. Что от него хочет этот священник. Минхо с ранних лет пропускал школьные походы в церковь, не посещал ни утренние молитвы, ни вечерние, считая, что этим никак не помочь себе, лишь заморочить голову или того хуже: остаться вовсе без денег. Знает он этих ваших священников…       Пододвигаясь поближе к окошку, отодвигая шторку и вкалачиваясь всем своим весом в стенку кабинки исповедальни, Минхо внюхивается в запах ладана и закашливается, ловя себя на исключительной вонючести этого странного вещества. Отец Хан, не выдержав серьёзной атмосферы, вдруг прыскает и заливается смехом под оглушающим вскрик Минхо.       — Эй, как тебя зовут, любитель этого самого?       — Меня вы можете звать отец Хан, ваше имя мне знать не обязательно, — спокойно протараторил священник, усевшись удобнее нога на ногу и расположив локоть на подлокотник рядом с общей стенкой. Отчего-то хотелось ещё раз услышать этот до скрипоты холодный голос парня, который так и резал своим острым язычком.       — Так значит Хани~, — сладко протянул последнюю гласную Минхо и залился оглушительным заливистым смехом. Отец Хан, опешив от такой наглости, совсем не знал, что ответить, лишь сидел и молчал, вперив свой взгляд в свои же скрюченные в замок пальцы.       С минуты в кабинке было слышно только довольное похрюкивание Минхо, а потом вдруг и оно прекратилось, наградив, наконец-то, отца Хана заветной тишиной. Собравшись с мыслями и удостоившись толикой внимания со стороны явно незаинтересованного в подобном парня, мужчина начал говорить.       Хотелось подобрать к этому парню подход: особый, индивидуальный. Отчего-то хотелось достучаться до его опьянённого, увы, не любовью к Всевышнему, разума благим словом.       — В чём ты бы хотел мне признаться, дитя моё?       Минхо задрал ногу, оставив её висеть на стенке кабинки, отчего она немного пошатнулась, и действительно задумался.       — Я очень много пью, — выдохнул парень и с треском ударил в сторону общей стенки, но отец Хан больше не шелохнулся, лишь обдумывал сказанное.       — Чревоугодие — третий круг ада, кара — гниение под солнцем и дождём. Ты признаёшься в содеянном и готов отпустить свой грех и откупиться от него?       — Это ты что, пить мне предлагаешь бросить? — кинул Минхо, пытаясь сопоставлять в голове все слова священника в одну цепочку, но от наличия значительной доли алкоголя в крови не складывались даже 2+2.       — Всё верно. Он будет милостив к тем, кто отпустит свои грехи, тогда человек и станет свободным.       Минхо, рассаживаясь ещё более удобно на узком сидении, уже был на взводе, ощущая себя точно не в своей тарелке.       — А ты, Хани? Ты же, как ты там говорил, греховен? Расскажи мне, дорогой, какие черти тебя покусали, что ты даже решил оставить на себе метку дьявола?       Минхо приподнял уголки губ, ощущая, как взрывается сейчас сознание человека по ту сторону кабинки. Пульс Хана подходил к 150, когда дверца исповедальни распахнулась и жёсткая мужская рука выдернула Минхо на волю. Хан дрожал всем телом, пытаясь совладать с собой, но получалось у него это, на редкость, плохо. Кулаки чесались, а сердце колотилось как бешеный стробоскоп, только вместо световых импульсов выпускающий из себя поток энергии. Но уже куда-то внутрь себя.       — Ты разве не хотел меня придушить, о мой Хани? — припевал каждое слово Минхо, на цыпочках и чуть ли не падая, увиливая от цепких ладоней священника. Глаза того горели, но не ненавистью. Неужели и в этом для него есть ограничения?       — Мне нельзя, — шептал себе под нос Хан, вытирая подступающие слёзы краями новой сутаны, — Я должен быть милостив и безгрешен, я должен оставаться непоколебимым к чужим грехам и не давать чувствам вставать надо мной верх перед Ним.       Руки дрожали, становилось трудно дышать и хотелось завопить со всей мочи, но и этого не было прописано в священном писании и в договоре по устройству на работу.       *Нужно быть кротким, чутким, тихим, неконфликтным, стрессоустойчивым, с громким разборчивым речевым аппаратом и приятной внешности…*       Это давило, это угнетало, это не давало спать днями и ночами, заселяя в душе Хана всё больше демонов.

***

      Как же прекрасны вечера в Милане, в самом романтичном городе Италии, когда два совершенно разных по существу, но таких притягательно одинаковых по своим недостаткам наслаждаются каждым моментом. Минхо подливает в бокал Хани старенького Шато Берлуско 1975 года, зажигает в губах папиросу, дымящуюся куда-то в сторону бесконечности. А отец Хан, нет, просто Хан, обычный человек Хан, напевает какую-то никому неизвестную мелодию под треск ночных сверчков.       — Ты прекрасен, мой Хани, — протягивает папироску в руки мужчине и вглядывается вдаль, прямо на сияющие всеми паттернами цвета звёзды и созвездия.       — Вовсе это не так, — сжиматься даже в роскошном сидении Хану удавалось почти профессионально. Минхо с первой встречи заприметил всю миниатюрность и даже феминность фигуры мужчины. Несмотря на достаточно большой возраст, Хан имел впечатляюще миловидные ножки, которые скрещивал в любом удобном положении.       — Как же хочется их уже раздвинуть и… — неожиданно вслух продолжил свою мысль Минхо, отчего уши Хана покрылись краской, а ладони стали ещё больше сжиматься, превращаясь в подобие шарика для тенниса.       Приятная полусладость вина отлично дополнялась игривостью настроения Минхо, которое передалось и Хану. Закусив одним из четырёх видов дорогих сыров, Хан и не думал ни о чём, кроме как о словах парня — того самого парня, только утром вдарившего ему прямо в грудь и оставившего неизгладимый след прямо на сердце изголодавшегося до ласок и внимания мужчины.       Голову морило опьяняющим желанием близости, но только высокое положение мужчины снова связывало Хану руки, отчего хотелось выть.       — Не бойся меня, Хани. Я же вижу, что ты благословлён быть лишь со мной.       У Хана перехватило дыхание…       Раз…       Два…       Три.....       Шелестящие мысли по кромке сознания были сплошь покрыты мраком похоти. В глазах шалили демоны, наконец-то взявшие узды правления в свои руки, а Хан…       Пододвигаясь, чуть ли не паря, на шатких ногах к парню, Хан лишь одним взглядом посмотрел на виновника своего эрегированного положения и впился губами в такие манящие сочные губы парня.       — Имя… — на выдохе произнёс Хани, усаживаясь на широкие ляжки и положив голову за плечо парня, чтобы тот не видел подступающее смущение на лице взрослого мужчины.       — Минхо, — на таком же выдохе прошептал прямо в самое ухо парень, раздвигая свои ляжки так, чтобы поудобнее усадить такое манящее сладкое тельце на своём вставшем члене. Ощущение натяжения в штанах давало ещё больший приток адреналина, выдающего Минхо с потрохами. Хан мягкими лапками сжал спину Минхо, отчего второму стало реально смешно.       — Ты ещё по жопе меня погладь, дорогой, или иди траву потрогай — ей то уж точно не помешает, — всплеснул руками Минхо, обхватывая тонкую талию своими крепкими руками и располагая на ней свои ладони. Они действительно лежат слишком правильно, слишком хорошо, слишком…       Хани крепче сжал спину Минхо, чуть ли не впиваясь ногтями в кожу, но это не доставляло такой боли, какую парень ощущал ежедневно, после каждого похода по барам. Сейчас всё было по-настоящему, и, о боже, ему это реально нравится.       Обхватывая теперь уже любимую талию и усаживая Хани на свои рёбра, Минхо проходит в просторное помещение спальни и двигает занавески в положение «блэк-аут».       — Я хочу тебя… — улыбается Хани, высовывая свой длинный язычок, из-за чего в штанах происходит автоматическая перезарядка и массированная готовность к выстрелу. — Хочу быть сверху.       Руки сами собой пробираются под длинную сутану, после оставляя мужчину без верха. Минхо на несколько секунд, минут, мгновений задерживает свой взгляд на татуировке, которая была вырисована умелым мастером на одном из самых чувствительных мест — на верхней части груди.       — Blessed, — по буквам читает Минхо послание Хана, проводя по каждой буковке щепетильным касанием, отчего тело Хана моментально реагирует, покрываясь мириадами мурашек.       — Благословенный, — поясняет Хан, располагаясь на массивных упругих ляжках Минхо так, чтобы видеть всё.       — Иди ко мне, — полушёпотом, слишком интимно подзывает Минхо, утопая в сладострастном поцелуе, граничащем с эйфорией от невозможного — такого невозможного Хани, который и в мыслях бы раньше не подумал, что он действительно кому-то нужен, кроме Него.       — Ты можешь хоть на пол часа подумать лишь обо мне, не упоминания никого другого? — чуть ли не ревностно вопрошал Минхо, одаривая мужчину медовым закусыванием губы и мягким, но крепким шлепком по заднице.       — Ахах, хорошо, котик, — смущённо заулыбался Хани, посылая Минхо сигналы к наступлению.       Всё уже было подготовлено заранее: презервативы, салфетки, флакончик смазки.       — Ты готовился? — с явным сомнением в голосе задал вопрос Минхо, ожидая, естественно, отрицательного ответа.       — Немного, утром, — выдавил Хани, смущённо покраснев.       — Ты идеальный, — прошептал Минхо, проникая лицом в густые кудри и вдыхая запах бадьяна и ладана, которые пропитали даже его кожу с головы до ног.       Расположив податливое тело на себе и подогнав его по направлению пульсирующего члена, Минхо надавил на мягкие бёдра, осторожно располагая хрупкое тельце и при этом не давая ему соскочить. Выход из всей этой ситуации был лишь один — и он находился по ту сторону утра, когда они проснуться рядышком и позавтракают кусочком свежей пиццы прямо из печи.       Хан заплылся словно сельдь на сковородке, но принял глубоко, усевшись почти до основания. Хриплый низкий стон раскатился по периметру комнаты, заставляя атмосферу ещё более накалиться, особенно в промежутке между соединением Минхо и Хани.       Дрожащими движениями приподнявшись с действительно огромного члена, Хан начал делать монотонные, но при этом глубокие заходы, углубляясь всё сильнее и рвано выдыхая воздух. Минхо лежал под лёгким телом Хана и совсем не ощущал нагрузки. Подняв своё грузное тело на локотки и обхватив такую офигенную талию Хана своими ладонями, Минхо увидел самое красивое, что могло придумать человечество:       Пылающий изнутри, сгорающий снаружи, текущий по всем ведомым и неведомым потокам кожи, содрогающийся от каждого толчка и точного попадания в точку возбуждения. Сияющий, сгорающий, такой греховно-сексуальный, что отшибает крышу.       мой благословенный Хани.