Неоновое звёздное небо

Сегодня холодно и дождливо. Как и каждый год в этот день. Авантюрин шмыгает покрасневшим носом, пытаясь плотнее закутаться в пальто. Чтобы надгробие не расплывалось мутным пятном, приходится щуриться и напрягаться, от чего в голове противно гудит. Капли, попадающие на стекло открытой линзы, видимость точно не улучшают. — Неужели так сильно не хочешь, чтобы я здесь был? — ворчит он вполголоса, опускаясь на корточки и оставляя у гладкого камня букет цветов. — Я вообще-то скучал, ты не подумай. Постараюсь в этом году почаще приезжать, ладно? Не злись. Авантюрин тянет бледные губы в подобие улыбки. И смотрит единственным видящим глазом так нежно, как только может. Резкий порыв ветра треплет волосы и путает в них листья. Авантюрин осторожно стряхивает всë и, покряхтев, садится на зад. Прямо на сырую грязную землю. Он обнимает колени и устраивает на них подбородок, не сводя взгляда с безжизненной надписи. — Представляешь, Робин родила дочку. Оказывается, год назад она уже была беременна, но я не знал, поэтому не рассказывал. Сандэй с ума сходит. Он, кажется, ненавидит еë мужа, а он вообще нормальный мужик. Заботливый, знаешь, — перед внутренним взором румяное лицо малышки. — Я не знаю, как ты относишься к детям, но она бы тебя точно очаровала. Авантюрин не ждëт никакого ответа. Естественно. Но продолжает говорить. Делится всем-всем, что приходит в голову, всем, что вспоминается. С Веритасом легко даже сейчас, как и пять лет назад, когда он ещë мог улыбаться, слушать и реагировать. Когда был жив. Авантюрину в этой жизни всë душнее и сложнее, как бы он не отрицал этого. И лишь здесь он позволяет себе выдохнуть, прикрыть глаза и представить себе нежные объятия крепких рук Веритаса. Он уже плохо помнит его голос, звук смеха и тепло, живое человеческое тепло, но цепляется за сохранившиеся крохи. — Надеюсь, ты там приглядываешь за сестрëнкой, — еë он не помнит совсем, и это делает больнее. Руки трясутся, когда он подкуривает две сигареты и одну кладëт рядом с цветами. — Передавай ей привет и что у меня всë отлично, ладно? Не хочу, чтобы беспокоилась. Погода становится всë более хмурой, сидеть на земле до звона в яйцах холодно, но Авантюрин не уходит. Ждëт тихих шагов на тропинке между могилами. Не оборачивается, помня этот звук наизусть. — Привет, — ладонь Авантюрина прочëсывает непослушные отросшие волосы, когда он оборачивается к подошедшему Тигнари. — Знал, что найду тебя здесь, — тихо хмыкает тот. В руке шуршит бумага, прячущая от непогоды букет. Тигнари кладëт его рядом с первым и пару минут молча смотрит на надгробие, после чего прокашливается и выпрямляется, протягивая руку Авантюрину. — Идëм? — Да, — Авантюрин хватается и встаëт, но не спешит уходить. Улыбается снова. — Пока, Веритас. Я обещаю тебе приезжать почаще. Не скучай тут, ладно? Люблю тебя. Слова слетают с губ так просто и ласково, отзеркаливаясь хмуростью как в глазах Тигнари, так и на небе. В машину в грязном пальто тот Авантюрина пускать не хочет, потому приходится стянуть тëплую ткань, свернуть в рулетик и оставить на заднем сидении. Руки привычно находят регулятор печки и выкручивают на максимум. В полной тишине они доезжают до пустого придорожного кафе. С каждым годом вывески всë более блëклые от солнца, и Авантюрин с парковки уже не может разобрать написанных слов, хоть и знает их наизусть. Заказ озвучивать не требуется. Женщина за стойкой, лишь завидев через окно машину, уже начинает делать для них кофе и еду. Всë такую же безвкусно вкусную, как и все эти пять лет. — Как глаза? — Тигнари неловко прокашливается, грея руки о свою чашку. — С этого года можешь спрашивать только про один, — Авантюрин невесело посмеивается, на автомате касаясь пальцами чëрной заглушки, стоящей вместо одной из линз. — Левый пал смертью храбрых. Правый зато радует. Я вот прекрасно вижу, что ты ещë сильнее похудел. Это правда, впалость щëк Тигнари очень заметна. Как и серость лица, дрожь в руках, поредевшие волосы. — Понятно, — шмыгает он носом. Вот и поговорили. Авантюрин погружён в свои мысли, пока вливает в себя кофе. Все эти годы, не сговариваясь, они придерживаются этой странной традиции. Встречаются на кладбище, перекусывают в кафе, совершают небольшую прогулку по лесу, а потом уезжают вместе, а расходятся только на утро. Правильно ли всё это? Правильно ли вообще хоть что-нибудь? Авантюрин скучает по Веритасу. Иногда это ощущение ласковой ностальгией обнимает его за плечи, а бывает — душит истерикой, заставляя биться головой о стены и выдирать на себе волосы. Чем больше он думает о необратимости произошедшего, тем хуже. Держать обещание не получается. Он не может жить за троих, пока не получается жить даже за одного себя. Старается — бесспорно. Умывается по утрам, жмётся губами к щеке мужа, пока тот готовит на них кофе и простой завтрак, ходит на работу, отдыхает перед телевизором, занимается сексом. А потом срывается. Каждый раз неожиданно и болезненно для всех вокруг. У Тигнари таких проблем нет. Он не загоняет себя в рамки, не связывает обещаниями и прочими глупостями. Лишь набирает новые обороты в своём желании оказаться в могиле. Они оба как будто уже там. Уже в течение пяти лет. Только разлагаются медленнее, чем Веритас. Прогулка выходит такой же бестолковой, как и всегда. Авантюрин успевает замёрзнуть, а Тигнари — скурить косяк. И плевать, что ему нужно за руль. К его квартирке — дома нет уже года три как — они доезжают, однако, без лишних приключений. Авантюрин привычно скидывает обувь и проходит в зал, где его уже дожидается обогреватель. Благодать. Тёплый плед, в который он кутается, сняв мокрую и грязную одежду по настоянию Тигнари, прокурен. Авантюрин насчитывает восемь прожжённых дырочек, но быстро забивает, кайфуя от тепла. Ленивым прищуром он следит за хозяином квартиры. Тот ходит по кухне, держа в зубах косяк. Ищет что-то, периодически отпивая из стеклянной бутылки. Авантюрин не хочет знать, просто ждёт. — Будешь что-нибудь? — Авантюрин знает, что предлагают ему не чай или кофе. — Я завязал. — Опять? — смех Тигнари хриплый от дыма. — Не опять, а окончательно. Задолбало, — Авантюрин ощущает себя немного уязвимым и обнимает за плечи. Больше ощущает, чем видит взгляд Тигнари. — Как скажешь, — тот закидывается чем-то, запивая мутной жидкостью из горла, и подходит, наконец, усаживаясь рядом. — Свет, — негромко напоминает Авантюрин. — Блять, — Тигнари уже потихоньку развозит, поэтому любые сложные действия равносильны подвигу. Но он всё же поднимается, щёлкает парой выключателей, сменяя основное освещение на тусклую с кухни. И возвращается уже к Авантюрину в объятия. Тот кутает их обоих в плед, скидывает очки на журнальный столик и слепо находит губы Тигнари. Целует осторожно, постепенно вспоминая, как это. Он ощущает языком горечь алкоголя и шумно втягивает носом воздух, спускаясь к шее. Скользит губами, кусает, стягивает кофту и в итоге в возне укладывает Тигнари на спину и нависает сверху. У того зрачки уже перекрывают радужку, и весь вид прямо говорит о состоянии. Реакции хоть и заторможенные, но яркие и громкие. Авантюрин старается сосредоточиться лишь на них, когда ведёт пальцами по плоскому животу вниз и покусывает соски. В волосы зарываются пальцы и недвусмысленно толкают голову Авантюрина ниже. Он послушно тянет вниз штаны с бельём и обхватывает губами ещё вялый член. Вбирает поглубже, облизывает по кругу, ощущая, как тот напрягается на языке, увеличиваясь в размерах. И, прикрыв глаза, начинает отсасывать, не жалея ни дрожащих рук, на которые опирается, ни быстро занывшую челюсть. Тигнари выгибается, слабо подмахивая бëдрами, скулит и стонет, так и не отпуская волос Авантюрина. И не позволяет отстраниться, пока не кончает. Ему кажется — с фейерверками. Настолько сильный оргазм. Предыдущий секс Тигнари был здесь же с Авантюрином ровно год назад. И между этими встречами — полные наркоты и алкоголя дни. Ноги он разводит по первому касанию, сам насаживается на растягивающие пальцы и позже член, всё хуже разделяя реальность и приход. Но ему хорошо. Им хорошо. Авантюрин слушает в стонах имена — своë, Сайно, Веритаса. Смотрит слепо на Тигнари в упор, понимая, что он уже не здесь. Но продолжает трахать, один за одним используя новые презервативы и меняя локации и позы. В этом неправильном душном удовольствии можно отпускать себя. До крови кусать плечо, давясь рвущимися рыданиями. Сжимать до синяков бëдра, звонко бить по лицу, снимать с члена зад и насаживать ртом. Они оба не будут жалеть ни об этой ночи, ни о всех предыдущих. Не будут жалеть о следах боли и вырвавшихся словах любви. Потому что им всё равно будет легче, чем даже сегодняшним утром. Потому что сейчас Веритас с ними, в них. В мыслях, дыхании, под кожей, в слюне и каплях пота. Проснувшись в обед, Авантюрин наспех принимает душ и уезжает, не будя Тигнари. Только оставляет записку и неизменно визитку Елены. На всякий случай. Сандэй дома не встречает, работает. Только у Авантюрина есть ежегодные два дня отпуска в конкретные даты. Ему не совестно раздеваться перед зеркалом, обнажая цветение царапин и засосов на теле. Он подходит к отражению вплотную, ведëт пальцами по ровной холодной поверхности, а единственный зрячий глаз наполняется влагой. — Пиздец, как я по тебе скучаю, — мысли громкие настолько, что не сказать вслух просто не получается. К вечеру Авантюрин в полном порядке. Выдаëт его лишь закрытая водолазка с высоким горлом и чуть покрасневшие глаза. Он встречает Сандэя, целует его в щëку и улыбается. Намного более искренне, чем пару дней назад. Но не ловит его взгляд, зная, сколько там обиды и боли. Но эти два дня — его условие. Он ведь правда старается быть хорошим мужем, добросовестным работником, добрым другом. Не до конца лишь понимает и принимает тот факт, как многое в нëм умерло пять лет назад за дверьми крохотной ванной, которую он сам же выламывал в истерике и панике. Нечто значительное и объëмное чужой кровью расползалось по треснувшей плитке на полу, въедаясь запахом в ткань полотенец. Сандэй гладит его по волосам и просто молча обнимает. В нëм тоже давно ползëт тонкая, но ощутимая трещина. Рано или поздно кто-то из них первым доломается. А пока что можно заботливо держать за руку, ужинать за тихой беседой и ложиться в одну кровать. Как и каждый день все эти пять лет.