Неоновое звёздное небо

— Я не могу сказать, что нас можно было назвать друзьями или даже хорошими знакомыми, нет. Но… Веритас мне однажды доверился, — Ханаби пожимает худенькими плечами. На ней непривычная скромная чёрная кофта, а на лице отсутствует макияж. Волосы собраны в длинный хвост за спиной. Её в целом сложно сейчас узнать. Она говорит негромко, не в своей манере, смотря вниз и без конца сминая подол кофты подрагивающими пальцами. — Он был правда классным парнем. И умным, — Ханаби кусает губы. — Я… Её действительно не узнать. Голос чуть тухнет и подрагивает, а сама она теперь кажется ещё меньше с опущенной головой и сгорбленной спиной.

***

— Вот уж кого не ожидала увидеть! Отличник, привет! — Ханаби не умудрилась бы обнять Веритаса с их разницей в росте и в прыжке, так что лишь приветственно хлопнула его по руке. — С посвятом? Взгляд его рассеян и скользит по толпе, наполнившей дом. Будто он ищет кого-то. И, видимо, всё же найдя, вытягивается стуной, краснеет, бледнеет. Благо, не зеленеет, но Ханаби всё равно покатывается со смеху и оборачивается, пытаясь понять, в кого же так абсолютно незаметно влюблён отличник. Незнакомых лиц даже для неё намного больше, чем знакомых. Тусовка знатная. Ханаби быстро забивает на поиск, слишком пьяная для таких скучных занятий. — Ты какой-то слишком напряжённый, — она вертит головой и отбирает у проходящей мимо девушки стаканчик. Тот наполнен чем-то мутным, а каждый градус напитка резким запахом бьёт в нос. — На, расслабься. — Я не пью, — сухо отвечает Веритас, приняв более естественный цвет лица. Его взгляд, кажется, лишь из вежливости прыгает на Ханаби на секунду, но он тут же поднимает глаза снова. — Слушай, ну извини, собрание задротов-девственников сегодня проводится не здесь, — Ханаби жмёт плечами и, хмыкнув, опрокидывает в себя содержимое стакана, тут же морщась и взвизгивая. — А-ай! Ну и дрянь! Веритас молчит. Так и стоит, как изваяние. Выглядит на вечеринке абсолютно чужим. Ханаби прокашливается после дико крепкого нечто и вздыхает, глядя снизу вверх. — Слушай, отличник, тебе нужно найти Тигнари. Он где-то на втором этаже, — она кивает в сторону лестницы, отчего кончики высоких хвостиков забавно покачиваются, привлекая вновь внимание Веритаса. Он немного заторможен неловкостью и явно чем-то ещё, о чём Ханаби наверняка не знает, но догадывается. — Иди, иди, не мешай веселиться, — она подталкивает Веритаса к лестнице. — Тигнари! — повторяет снова. — Такой, с цветным каре. И пирсингом. Точно уже уёбанный! Скажи, что я тебя отправила. В добрый путь его посылает звонкий шлепок по заду. В следующую же секунду Ханаби о нём забывает, теряясь в толпе, пока Веритас поднимается по лестнице на второй этаж дома и провожает печально-влюблённым взглядом светлую макушку внизу.

***

— Сегодня я хочу произнести речь не только, как глава студенческого комитета, чтобы выразить скорбь и соболезнования от лица всех студентов университета, где вместе с нами учился Веритас, но и как его друг, — Сандэй говорит ровным тоном. Его брови опущены, а в глазах будто бы искренняя печаль. Однако он держится абсолютно спокойно — с таким же видом может выступать на собрании или конференции. — Веритас был очень добрым и отзывчивым, и нам всем, и мне будет очень не хватать такого прекрасного человека. Зал абсолютно молчалив. Каждый присутствующий проявляет уважение. Но всё же кое-кто не может сдержаться и не закатить глаза на словах Сандэя. Нет даже шепотков, но есть многозначительные переглядки. — К сожалению, такова Божья воля, что сегодня его с нами нет, — Сандэй прикладывает к груди ладонь и на мгновение прикрывает глаза, будто его искренне терзает душевная боль из-за смерти близкого человека.

***

Сандэя не устраивает ни взгляд Авантюрина, направленный на Веритаса, ни присутствие Тигнари, ни воспоминание сначала о поцелуе, а после о чёртовых рвотных массах на новых дорогущих туфлях. Внутреннее равновесие и спокойствие поддерживаются лишь глубокими вдохами, медленными выдохами и маленькой капсулой в руке. Когда Авантюрин, повиснув на Тигнари, проходит мимо него, Сандэй смотрит на них лишь пару секунд. Внутри успевает взбушеваться раздражение, но он берёт себя в руки и заходит на кухню. — Привет, — Сандэй натягивает на лицо одну из своих дружелюбных улыбок, переводя взгляд с целующейся в углу парочки на сжимающего переносицу Веритаса. Кажется, у них не настолько всё гладко. Вот и славно. Пока Веритас хмурится и моргает, Сандэй по-хозяйски лезет в холодильник и находит чистые стаканы. — Привет? — Слушай, я хотел извиниться, что наехал на тебя тогда, — смотрит Сандэй прямо в глаза, удерживая внимание и пользуясь растерянностью Веритаса. Наполнив стаканы, он незаметно высыпает порошок из капсулы в один из них. Тянет немного время, делая вид, что подбирает слова, чтобы вещество осело и начало растворяться. — Мне рассказали, что ты упоролся «Усладой» и буквально даже не вспомнил меня на утро. Так что… Стакан оказывается в руках Веритаса, и тот делает несколько глотков. Сандэю стоит усилий не улыбнуться победно. Он позволяет себе лёгкий флирт, после чего возвращается в зал, готовый наблюдать за цирком. Веритаса кроет быстро и знатно. Выглядит, как позорище. И хотя липнущий к нему Авантюрин по-прежнему бесит, заставляя сжимать руки в кулаки, Сандэй всё равно доволен результатом и настигшей Веритаса яркой паникой. Страх на его лице, в глазах и дрожащем теле. Тигнари оглядывает толпу, думая все разгонять, а Сандэй улыбается в уже пустой стакан, всё так же стоя в углу.

***

— Мы с Веритасом познакомились в страшном месте, — голос Елены сух, напоминает шелест ветра в осенней листве, держащейся из последних сил. — Мы не общались настолько долго, чтобы я могла назвать его своим другом, но, — на губах её видны тещинки, и она их быстро облизывает, — это общение было хорошим. И в нём была надежда. Елену не знает никто из присутствующих, но она всё равно выходит вперёд и начинает свою речь. Её лицо бледное, а на лице скорбь того сорта, что взращивается годами и не единой смертью знакомых людей за плечами. — Если честно, я очень сильно хотела, чтобы мы с ним больше не встретились, — она грустно посмеивается. — Хотя бы не там же. И уж точно не при таких обстоятельствах, — Елена кидает совсем короткий взгляд в сторону гроба. — Веритас мне понравился, искренне. Очень хороший парень. Мне безумно жаль стоять здесь сегодня, зная, что могла бы постараться лучше. Елена обводит глазами людей в зале. Сразу же понимает, кто родители, кто друзья. Но кто — те самые? Ощущения откликаются на светлых волосах и упёршемся в пол мутном взгляде. Елена вздыхает и, помотав головой, возвращается на место, не сказав больше ни слова.

***

— Теперь ты самый приятный человек в этом месте, — довольно хмыкает Веритас. Елена посмеивается и качает головой. Мысленно сама себя ругает. Знает ведь, что такое недопустимо, но почему-то ведётся на его просящий взгляд и делится сигаретой. — Больше не дам, — всё же обозначает она вслух, вернув своему виду строгости. Веритас на это медленно согласно кивает, чертовски вкусно смакуя долгую затяжку. Его глаза прикрыты, а ресницы трепещут. Щёки даже алеют от удовольствия, и Елене становится ещё более стыдно, но она старается отмахнуться от этого. Он ведь здесь совсем недавно, явно просто шок и дикий стресс после собрания, ещё и ломка наверняка. — Жить хочется, — выдыхает Веритас дым вверх и тут же глубоко втягивает воздух носом. — Надеюсь, это надолго, — она чуть горько кривит губы в улыбке. — Устала хоронить новообретённых знакомых, знаешь. — Звучит слишком эмоционально для работника подобного места. — Знаю, — Елена поджимает губы и просто кивает, соглашаясь с его словами, как с простым фактом. — За столько лет в медицине не научилась относиться проще. — Почему не пойдёшь работать в другое место? Может, тебе понравится в педиатрии, — Веритас докуривает и тушит сигарету о стену, зарабатывая недовольный взгляд. — Мне нравится видеть людей, с которыми я работаю, с чистыми венами и нормальными зрачками, где-нибудь в супермаркете, — Елена отчего-то разбалтывается слишком сильно, но во взгляде Веритаса что-то откликается. — Возвращайся в корпус, а то получим вместе, если спалят. — Мне нравится на свежем воздухе, — Веритас послушно выворачивает из-за угла обратно во двор. — Ну тогда можешь ловить меня тут после собраний, — Елена идёт следом. — Но сигарет и правда больше не дам. — И не нужно. Это была последняя.

***

Авантюрин вцепляется пальцами в спинку скамьи перед собой и поднимается. В глазах смешанная муть, и добираться приходится наощупь. Он старается идти уверенно, но всё равно запинается о небольшую ступень, отчего сердце напуганно заходится. Сандэй за спиной порывается встать и помочь, но Авантюрин уже выпрямляется и идёт прямо к гробу, не оборачиваясь на присутствующих. Он здесь сегодня не ради них. Подушечки пальцев проскальзывают по гладкому холодному дереву. Авантюрин смотрит вниз — всё расплывается. Приходится наклониться низко-низко, замерев буквально в паре сантиметров от безжиненной маски, застывшей на лице Веритаса. Совсем будто чужое. Не его. Не то, которое Авантюрин знает. Вид Веритаса пугает до невольной дрожи внутри и жжения в глазах. И без того ничего не видно. — Ты чертовски сильно не похож сейчас на себя, — Авантюрин говорит неслышным шёпотом. Голос надламывается. Приходится делать глубокий вдох. — Пожалуйста, позаботься там о моей сестрёнке. Она старше и тебя, и меня, но знаешь… девочки, — из груди вырывается судорожный истеричный смешок. — А я останусь тут и поживу за вас обоих, договорились? Авантюрину никто не отвечает. Веритас так и лежит совершенно бездвижно. Внутри нарастает давящая боль, и Авантюрин с позором и страхом понимает, что нормально смотрел на него в последний раз на той самой вечеринке, где так бездумно трахался с Сандэем на глазах Веритаса. И было это чертовски давно. Глаза наполняются обжигающей влагой, и Авантюрин жмурится, оставляя на ледяном лбу поцелуй. — Прости меня, — он резко поднимается и разворачивается, подходя к своему месту уже с помощью придерживающей руки Сандэя и под тихий скрип открывшейся двери в зале.

***

Веритас же обычный. Самый стандартный парень. Ничем не выделяющийся. Абсолютно. Но отчего-то виднеется для Авантюрина яркой акварелью на сером холсте реальности. Его кожи безумно приятно касаться, а звук голоса успокаивает. Хочется быть ближе, и Авантюрин привычно себе не отказывает, когда берёт за руку, кладёт голову на плечо или внезапно целует. Это глупо, но он не привык себе отказывать. Но Веритас всё равно не способен заменить собой целый мир, потому Авантюрин довольно улыбается от сладости очередной таблетки на языке, что окрашивает яркими красками всё-всё вокруг. Веритас всё ещё остаётся нежным акварельным пятном в буйстве неона. Желание бысть рядом и касаться-трогать-целовать не пропадает. Авантюрин наблюдает за самим собой и этим иррациональным влечением с интересом, но спокойствием. Он не думает о вчерашнем и завтрашнем. Только сегодня. Прямо сейчас. Нравится. Веритас ему нравится. И Авантюрин позволяет тому пробираться в свою жизнь, не спит ночами за глупыми переписками и делится наушником с любимой песней. Это не кажется чем-то болезненным, несмотря на пьяные выходки и неясные отношения с Тигнари. Всё это где-то там. Не здесь и сейчас. Здесь и сейчас ладони — немного больше, чем у Авантюрина. Здесь и сейчас глуповатая улыбка, чуть косая, отчего виднеется ямочка. Здесь и сейчас непослушные кудри, которые оказывается очень приятно перебирать. Здесь и сейчас расширяющиеся с каждой секундой и без того бездонные зрачки — кажется, через пьяные глаза Веритаса можно наблюдать за космосом, а в радужках ловить отсветы наступающего рассвета. Авантюрина не тревожит, что Веритас выбирает Тигнари, потому что он выбирает ещё и его самого. Всё неважно, пока просто можно наслаждаться. Трезвым или пьяным, вдвоём или втроём, за чашкой чая или среди шумной вечеринки, в одежде или посреди горячего секса. Лишь бы и дальше смотреть и видеть, касаться, быть где-то рядом, слушать.

***

Сайно прикрывает дверь и остаётся около неё, провожая взглядом спину Тигнари. Тот идёт прямо к гробу, низко опустив голову и сжимая руки в кулаки. За ним следят взгляды, но он не обращает внимания. Не поворачивается даже к только что усевшемуся на место Авантюрину, не смотрит на родителей Веритаса. Тигнари останавливается рядом с гробом и лишь тогда поднимает глаза. Тут же вздрагивает и резко втягивает воздух носом. Безжизненная маска вместо привычного тёплого улыбающегося лица. Чуждое и будто ненастоящее. Внутри всё сжимается, а в горле встаёт душащий ком, который Тигнари с трудом сглатывает, прежде чем склоняется ниже. — Прощай, — выдавливает из себя единственное слово и неровным шагом уходит назад. Голова кружится от нахлынувших эмоций, и Сайно придерживает за руку и спину, когда они снова покидают зал. Дверь не успевает закрыться, и за ней слышится судорожное щёлканье зажигалки.

***

Мир — он же на самом деле бесцветный. Тусклый, пустой и беззвучный. Как безвкусная серая масса. Скучно. Тигнари пялится на собственное отражение уже не меньше минут десяти. Под глазами — мешки и синяки. Волосы грязные и сбитые, неприлично отросшие. На щеке засохшая зубная паста. В ушах стоит ровный мерный гул. Любая ленивая мысль вызывает раздражение, и Тигнари трясёт головой, чтобы попытаться скинуть наваждение. Вот только это не просто навязчивое состояние, нет. Оно нормальное и уже слишком давно. Возвращаясь в спальню, он на ходу зажимает косяк в зубах и чиркает зажигалкой. Выпускает затхлость собственной жизни с воздухом через нос, а вместе со сладким густым дымом втягивает в себя краски и яркость. Кажется, будто это первый нормальный вдох за утро. На кровати, развалившись, спокойно посапывает Сайно. Тигнари медленно курит, смотря на него, и на лице, наконец, начинает проглядывать улыбка. У Сайно забавно приоткрыт рот, а на щеке засохла слюна от слишком сладкого сна. Ему всегда хорошо спится рядом с Тигнари. И особенно после отличного секса и получасовой болтовни о своих идиотских картах. Тигнари никогда не слушает, но нежится в объятиях, постепенно засыпая. Сайно у него дома обычно любит дрыхнуть до обеда, так как старается приходить на выходных, когда нет учёбы и срочных дел. Но сегодня у него ещё важный экзамен. Тигнари помнит, медленно переводит взгляд на часы. Сайно опаздывает уже на добрые двадцать минут. Тигнари почему-то это смешит. Он прикрывается ладонью и тихо хихикает, представляя, как подорвётся его парень, чтобы начать путаться в одежде и спешно вылетать из дома. Внутри правда вредно хочется, чтобы, открыв глаза, Сайно сказал: «Да плевать на экзамен, лучше проведу время с тобой». Тигнари в последний раз затягивается, облизывает палец и осторожно затушивает косяк. Становится интересно проверить. Вдруг Сайно впервые выберет его? Вместо всего того, что обычно стесняет Тигнари из его топа приоритетов. Карты, учёба, практика. Всё, что угодно. Всё. Но не он. Недовольство мгновенно отображается на лице, когда Тигнари порывисто забирается на кровать и ныряет под одеяло. Сайно полностью голый, и это Тигнари только на руку, потому что он тут же ведёт языком по стволу члена, обводит по кругу головку и принимается посасывать. Пальцы привычно проскальзывают к яичкам, легко поглаживают и сжимают. Тигнари быстро погружается в процесс, прикрывая глаза и совершенно отключая голову. Ему нравится увеличивающаяся на языке тяжесть, постепенное погружение глубже. Размеренные движения будто гипнотизируют. Тигнари полностью сосредотачивается на минете, и выдёргивает его из своеобразного транса тихий протяжный стон. Руки Сайно откидывают одеяло, и сам он, не открывая глаз, зарывается пальцами в волосы и одним движением бёдер толкается в узкую глотку. Тигнари собой доволен. Реакцией Сайно тоже. Потому расслабляется и позволяет делать с собой всё это — перевозбуждённо глубоко трахать в рот, больно оттягивая пряди. Его стоны хриплые и красивые, и Тигнари не сдерживает собственных задушенных прерывающихся звуков. Кончи Сайно ему прямо в горло и трахни следом — было бы идеально. Но ни мир этот не идеален, ни сегодняшнее утро, ни чёртов Сайно, что всё же открывает глаза и видит время. — Блять, экзамен, — приятная тяжесть во рту пропадает, когда он подскакивает и принимается искать свою одежду, беспорядочно натягивая её. Тигнари не удивлён, но тем не менее расстроен. Оскорблённо отирает губы и садится на кровати, скрещивая руки на груди. Следит на суетящимся Сайно, что лишь на секунду к нему подбегает для короткого поцелуя в лоб, а после уносится и хлопает дверью. Поцелуй в лоб. Блядский поцелуй в лоб! Тигнари психует и спинывает на пол одеяло. Сердится, пыхтит носом и почти готов заплакать от обиды, но вовремя замечает телефон. Точно. Он отирает покрасневший нос, сдёргивает одежду и красиво изгибается, направляя на себя камеру. Делает много-много фото, высовывает язык, демонстрирует член и раздвигает ягодицы. Чтобы следом отобрать лучшие и отослать Веритасу. Когда последняя фотография загружается, и на сообщении мигает две галочки, сердце начинает колотиться, а на губах снова расцветает улыбка. В ответ ему сыпятся смущённые комплименты и вопрос, можно ли приехать. Не можно — нужно.

***

Зал медленно пустеет. Люди нестройной цепочкой выходят на улицу, тихо переговариваются, курят. Но внешний мир отрезается закрывшейся дверью — звук мягкий, но Кавех всё равно вздрагивает. Руки аль-Хайтама моментально обнимают крепче, когда он ощущает малейшее напряжение. — Не торопись, — тихо говорит в волосы. Аль-Хайтам тоже потерял сына, но отдаёт всего себя на поддержку мужа. С сообщения о смерти Веритаса он так и не позволяет себе оставить Кавеха хоть на минуту. И как бы больно сейчас ни было, всё так же крепко держит и помогает подняться. Глаза у Кавеха остекленевшие и красные, а кожа на лице сухая и потрескавшаяся от количества пролитых слёз. Одеревенелое тело абсолютно не слушается, когда он делает шаркающий шаг в сторону гроба. Всё будто бы нереально. Не по-настоящему. Пространство зала пульсирует болью в висках, концентрируя всё внимание на чёртовом деревянном ящике, в котором лежит их мёртвый сын. Аль-Хайтам жмурится несколько долгих секунд, сжимая пальцами плечо Кавеха. Вдохнуть кажется невозможным, а выдохнуть — преступным. Имеют ли они вообще право стоять сейчас здесь после того, как не уберегли единственного сына?

***

— Мама, — жалобный детский плач слышится из спальни, и Кавех за секунду поднимается с постели и кутается в халат. Сердце взволнованно стучит и сжимается жалостью к крошечному Веритасу, которому опять снится кошмар. — Тише, тише, солнышко, — Кавех опускается на край детской постели, поглаживая сына по дрожащей взмокшей спинке через одеяло. — Это просто сон, всё в порядке. Когда Веритас немного приходит в себя и рассеянно смотрит сонными глазами, Кавех аккуратно берёт его на руки. Заботливо нежно обнимает, гладит влажные кудряшки и жмётся щекой ко лбу. — Весь вспотел. Хочешь переодеться в новую футболочку с утёнком? — он говорит тихо-тихо, и Веритас кивает. Всё ещё не до конца просыпается, но позволяет себя переодеть и закутать в одеяло. Кавех устраивается на маленькой кровати поудобнее, не выпуская сына из объятий. Мягко покачивает, прогоняя последний образы страшных видений. И начинает хрипловато негромко петь. Веритас не знает этой песни, но ему становится спокойнее, и он всё же прикрывает устало заплаканные глазки. Детская ручка сжимает ворот халата, и это вызывает улыбку у Кавеха. Он спит прямо здесь в совершенно неудобной позе, так и не переложив Веритаса обратно на подушку. Тело болит, когда он готовит завтрак, попивая крепкий кофе большими глотками, но, кажется, оно того стоит, когда за спиной шлёпают маленькие босые ножки. — Папа, доброе утро, — Веритас смущённо бурчит это, почти невнятно, но Кавех чётко слышит каждое слово. И когда Веритас, обнимая мягкую игрушку, уносится обратно в детскую, плечи Кавеха трясутся от беззвучных слёз, но на лице цветёт широкая-широкая улыбка. — Ты слышал? Он сказал, папа!

***

«Папа». Слово отдаёт болью внутри голосом Веритаса. Совсем маленького и уже подросшего. Напуганного и счастливого. Но всегда самого родного и любимого. Кавех не хочет, чтобы это терялось в памяти. Он не хочет постепенно забывать и терять единственного ребёнка. До истошных криков среди ночи не хочет хоронить его. — Я не могу, — слёзы снова застилают взор, и Кавех мотает головой, вжимаясь спиной в грудь мужа. Будто аль-Хайтам может как-то защитить от этой боли, укрыть и спрятать. К сожалению, аль-Хайтам способен сейчас лишь разделить это всё. Но даже поделённая надвое эта утрата ощущается хуже собственной смерти. Они оба сейчас готовы отдать жизнь за то, чтобы вернуть Веритаса. — Ты не обязан, — успокаивающе шепчет аль-Хайтам надломленным голосом. Он и сам не готов заглянуть внутрь гроба, коснуться ледяной кожи. К такому просто невозможно быть готовым. Кавех всё же делает шаг вперёд. Несмелый. Он правда не хочет. Но он обязан проститься. Метры до гроба кажутся бесконечными, но преодолеваются за несколько движений. Аль-Хайтам продолжает поддерживать Кавеха, прилагая все усилия, чтобы и самому идти вперёд. Страшно. Впервые за всю жизнь им настолько сильно страшно. Смотреть на Веритаса оказывается ещё более болезненным. Кавех сотрясается, судорожно хватая воздух ртом. Ноги не держат, не ощущаются, как и пол под ними. Как и вся земля. Это правда, перед которой они оказываются вместе. Родители, прощающиеся с сыном, которому так и не успело исполниться двадцать лет.

***

— Прям так уже торопишься обратно, — Кавех хмурит брови и ощутимо щиплет за щёку Веритаса, собирающего вещи в сумку. — Погостил бы ещё недельку. Или месяц. А вообще-то мы и не против, чтобы ты совсем с нами жил, вот комнату не трогали даже! — Ну пап, — Веритас смеётся с родительской агрессивной заботы. Не ругается в ответ, понимает, как Кавех и аль-Хайтам переживают после аварии и его возвращения из реабилитационного центра. Но Веритас слишком сильно скучает по Авантюрину и Тигнари. Уже не может сидеть в стенах родного дома целыми днями, объедаться отцовскими пирогами и обсуждать с аль-Хайтамом учёбу. — Не папкай мне тут! Чтобы приезжал в гости каждые выходные! — После сессии останусь на все праздники, идёт? — Веритас улыбается и смотрит на Кавеха из-под упавшей на глаза чёлки. — Торгуется ещё, — Кавех возмущённо качает головой, складывая руки на груди, и уходит на кухню быстрее, чем на лице появляется ответная улыбка. Ему ещё нужно собрать Веритасу с собой пирог и закрутки. — И я тебя люблю, пап! — доносится весело вслед. Ну как Кавех может злиться, когда его ребёнок так счастлив и теперь уже здоров?

***

— Он теперь везде за тобой таскаться будет? — спрашивает Авантюрин, склоняясь к Тигнари и выдыхая дым. Очевидно, вопрос о Сайно, что все похороны стоит тенью где-то позади. — Я здесь, потому что он рядом как раз, — Тигнари делает затяжку из руки Авантюрина. — Выпустили под его ответственность. — Ты мне нужен на вечер. Отпросись у своего надзорщика. — Ты же знаешь, что мне нельзя… — Считай это последней просьбой Веритаса, — Авантюрин кидает окурок прямо на влажную землю и разворачивается, чтобы покинуть кладбище. Ему помогает Сандэй, придерживая и ведя между оградок. Улыбается тот и что-то говорит Авантюрину на ухо совсем не под стать атмосфере, и Тигнари морщится, но направляется к Сайно, чтобы договориться. Тем же вечером он садится в такси с Авантюрином без лишних вопросов. Молчать рядом друг с другом им оказывается некомфортно. Дорогу Тигнари узнаёт даже при дневном пасмурном свете. Если проехать дальше и свернуть, а после подняться в горку — их встретит та самая покосившаяся скамейка, с которой так удобно смотреть на звёзды. Но машина останавливается раньше, у невзрачного кафе с написанным от руки выцветшим меню на двери. — Где мы? — Сам не знаю, — Авантюрин жмёт плечами и берёт Тигнари за руку. — Но у нас свидание. Парковка перед заведением почти пуста, лишь несколько пыльных большегрузов. Кафе явно пользуется популярностью только среди водителей. — Авантюрин, я не понимаю, — признаётся чуть сконфуженно Тигнари. — Помнишь, Веритас обещал тебе свидание, где никто не помешает, и вы сможете побыть вместе? — Тигнари глупейше хлопает глазами в ответ. В мыслях всплывает что-то, но столь смутно, что он не уверен, правда ли это. — Он мне рассказал, — Авантюрин сжимает пальцами руку покрепче. — Он говорил, что здесь буквально лучшая еда, а за кафе красивый лес с небольшим парком. Краснел и стыдился, что идея позорная, но всё равно хотел тебя сюда привести. Тигнари опускает взгляд. Кому и стоит сейчас чувствовать какую-либо неловкость, так это ему. — Я полагаю, что в конце вечера он бы повёл тебя на то своё место дожидаться ночи и звёзд. Видимо, планы немного переигрались, но всё же… Он хотел тебя сюда привести и устроить свидание. Видел бы ты, как глаза горели. Улыбался, как полный дурак, — голос Авантюрина ровный и необычно спокойный. Подняв пристыженный взгляд, Тигнари однако замечает слёзы на его щеках. Если траурный ужин в полном молчании можно назвать свиданием, то это именно оно. Еда наверняка очень вкусная, но ни Тигнари, ни Авантюрин не ощущают ничего. Почти давятся. Прощаясь с хозяйкой заведения и оставляя огромные чаевые, они уточняют насчёт парка и идут именно туда. Тигнари крепко держит Авантюрина, помогая пробираться по узкой лесной тропе. Здесь и вправду тихо. Никого нет. И красиво. По-особенному. Тигнари позволяет себе лёгкую улыбку. Лишь на мгновение прикрывает глаза, представляя, как мог бы идти тут с Веритасом за руку, смеясь и целуясь через каждый шаг. Авантюрину же только и остаётся, что воображать, будто это свидание для него, что они с Веритасом тут только вдвоём. Обстановку тоже приходится додумывать — перед глазами сплошная зелёная муть. Они продолжают молчать. Им не о чем говорить на самом деле. Не обсуждать же, как на пару долбили за спиной Веритаса, обещая светлое совместное будущее. И уж точно не врать друг другу в глаза о каких-то чувствах. Все чувства остаются на кладбище под двумя метрами влажной земли и крепкой деревянной крышкой гроба. — Я надеюсь, что тебе понравилось, — голос Авантюрина режет тишину пустой парковки перед кафе сиплостью и хрипотцой после долгого молчания. Взгляд пустой и всё такой же невидящий. — Это было лучшее свидание, спасибо, — тихо бормочет Тигнари, после чего закуривает. Авантюрин не спрашивает, но запах травы с табаком не спутает. — Ты теперь снова с Сайно? — косяк оказывается уже в его пальцах. Авантюрин делает глубокую затяжку, не ощущая ни вкуса, ни дурманящего тумана. Его уже просто не берёт. Тигнари ему не отвечает. Всё же за сегодняшний вечер они начинают понимать друг друга без слов и взглядов. В город их возвращают разные машины. Такси подвозит Тигнари к дому, где внутри уже готовит простой ужин Сайно. Авантюрина забирает Сандэй, без конца предлагая пожить какое-то время вместе, конечно же, чтобы помогать, пока не восстановится зрение. Авантюрин безэмоционально мычит в ответ, нашаривая зип-пакет во внутреннем кармане пиджака.