Часть I. Vale et me ama, или Прощай и люби меня
7 августа 2025 г., 01:15
Комната тонула в душном изнурительном зное. С улицы через распахнутые настежь окна долетали обрывки случайных разговоров, окрики, смех, слышался приглушённый гул моторов, постукивал дверной колокольчик в булочной через дорогу. Солнце острыми нитями прошивало тонкие занавески, пыль крошечными блестящими точками клубилась в лучах золотистого света.
— Прелесть латыни в её завершённости. Это почти как… понимаешь… словно абсолют… язык, застывший во времени… — неторопливо размышлял Бруно.
Его серые глаза казались темнее, чем обычно, а в волосах запутался солнечный зайчик.
— Застывший? Скорее мумифицированный! Кому сейчас нужна мёртвая речь, кроме историков и врачей? — подтрунивала Анна, засмотревшись на него.
— Нам с тобой. Чтобы было, что обсуждать в постели.
— Негодник! — она потянулась своими губами к его губам, затем неторопливо спустилась к шее, заиграла поцелуями по коже, ладонью провела по груди, заскользила всё ниже и ниже… — Думаешь, сможешь остановить меня разговорами?
— Всего лишь растягиваю удовольствие. Чтобы наслаждаться тобой как можно дольше…
— И латынью. Вдруг я начну тебя к ней ревновать?
— Vale et me ama.
— Прощай и люби меня…
— Да. Так древние римляне подписывали письма друг к другу. Ты знала?
Бруно перевернул страницу потрёпанной книги и ткнул пальцем в самую верхнюю строчку:
— А тут! Est modus in rebus. Всему есть мера. Древние римляне считали…
— Мы не древние римляне, Бруно! Брось это и поцелуй меня немедленно!
…Его кожа пылала под её прикосновениями, и в каждом он чувствовал желание раствориться в этом ощущении, утонуть в нём без остатка, уместить в сознание, словно в сосуд, каждое мгновение. Бруно нравилось, какой она была с ним, как умела отдаваться удовольствию, растворяться в нём; его будоражили её бестелесная лёгкость и неторопливость.
Начало смеркаться, когда они наконец выпустили друг друга из объятий. Она одевалась, он смотрел — долго, задумчиво, пристально. Каждый раз он находил в ней что-то, чего не замечал раньше: тонкая бледная царапина на изгибе талии, похожая на кошачий ус, россыпь мелких родинок на левой ягодице, едва заметный розоватый шрам на лодыжке.
Ани — так он её называл — подчёркнуто неторопливо надевала чулки, игриво пристёгивала подвязки к шёлковому поясу, манерно зачёсывала назад короткие светлые кудри, закрепляла их тонкими шпильками. Бруно испытывал особенное наслаждение в такие минуты. Только здесь, дважды в неделю, наедине с ней, он чувствовал себя живым.
Но в этот раз всё было немного иначе — не так, как раньше. Совсем недавно его Ани была кокетливой, а затем вдруг сникла. Бруно сразу заметил в ней эту перемену, хотя она и пыталась скрыть её за непринуждённостью и слабой мягкой полуулыбкой.
Присев у трюмо, она стала расправлять и приглаживать на груди кремовую блузу, стараясь потянуть время и скрыть неуверенную дрожь в руках.
— Бруно, нам придётся прекратить всё это.
Бруно знал, что рано или поздно она начнёт этот разговор — обязательный и предсказуемый. Но он был интуитом и сразу понял: в такие моменты женщина не ждёт, что с ней согласятся. К тому же Бруно совершенно точно не собирался её отпускать. Выбравшись из постели, он тут же приблизился к ней. Тусклый свет, проникавший с улицы, оттенял резкие контуры его обнажённого тела, подчёркивая каждый мускул. Анна закусила губу, пытаясь унять озорную ухмылку, опустила глаза, удивившись собственному смущению.
— Ани, нет… Не говори такое никогда… — возразил Бруно, опустившись рядом с ней прямо на пол, положив голову ей на колени. — Я решу, я всё устрою…
«Мальчик. Он совсем как мальчик» — подумала Анна, проведя рукой по его волосам, наклонившись губами к горячему виску.
Она всегда чувствовала в нём уязвимость. Порой он казался одновременно беззащитным и ласковым, как котёнок, и в то же время будто готовым к чему-то тёмному, неподвластному, жестокому. Её пугала и влекла эта метаморфоза, и каждый раз удивляла такая странная смесь ранимости и силы.
— Ани, ты нетерпелива. Ты хочешь свести меня с ума… — продолжал упрекать её Бруно.
— Моему отцу не нравится всё это. Он говорит, я потеряла стыд. Ты не представляешь, что мне приходится выслушивать! Да и твоя семья…
Вскочив, Бруно стянул простынь с постели и, схватив пепельницу, отправился на террасу.
— Они ничего не решают, Ани! Незачем об этом беспокоиться.
Сумерки совсем сгустились, когда Анна вышла следом за ним. Впервые за последние недели дни выдались по-настоящему жаркими, и каждый вечер улицы города, остывая, наполнялись шумом оживлённых разговоров. Квартал утопал в электрическом свете фонарей, где-то вдалеке молодчики орали «Хорста Весселя».
— А ведь он всего лишь не поделил с сутенёром проститутку! — зло прошипел Бруно, услышав узнаваемый мотив. — Чёртовы кретины!
— Милый…
— Встретимся завтра снова.
— Я не могу, милый… Мне всё тяжелее выдумывать предлоги, чтобы сбежать к тебе.
Она прижалась к нему, обняла за плечи, нежно поцеловала в шею, зная, как сильно это может распалить его, но не смогла удержаться.
— Бруно, я не могу любить вполсилы.
Он заскользил кончиками пальцев по её губам — нежно, но в то же время словно заставляя её замолчать. Брови его нахмурились, глаза утонули в мимолётном прищуре. Он стиснул губы так сильно, что по острым скулам прошла лёгкая судорога, выдавая в нём крайнюю степень разочарованности и недовольства. Когда он увидел её впервые, она разглядывала ван дер Нера в гостиной их общих знакомых, покручивая пустой бокал в руке. Она выглядела расстроенной и неимоверно притягательной, и Бруно подошёл, чтобы рассмотреть её поближе. Теперь в её глазах была такая же грусть, а значит, он не смог сделать её счастливее.
«Варварство — хранить гениев вот так. Никогда бы не подумала, принимая случайное приглашение, что здесь, на полу, среди старых карт и пустых бутылок, увижу подлинник. Но его небо не спутаешь ни с чем другим. Столько тоски и влекущего великолепия есть только в его полотнах…» — сказала она тогда, а сейчас тоска была повсюду. Так Бруно казалось.
— Скоро нам не нужно будет скрываться, Ани. Совсем скоро…
Ей не хотелось больше об этом говорить. На её лице отразилась усталость: за эти месяцы она пережила слишком много разочарований и сомнений. Бруно понимал, что она сыта обещаниями и уже не принимает всерьёз его слова или — что ещё хуже — никогда не принимала.
Времени оставалось совсем мало, и Анна засобиралась прочь: берлинские вечера в эту пору были наполнены суетой, и она чувствовала себя уверенней, когда могла скрыться в суматохе городских улиц.
Уходя, она медленно повернулась к нему, взглянула в глаза и тихо произнесла:
— Быть может, мы больше придумали, чем есть на самом деле…
На этот раз промолчал Бруно. Ему показалось, что она дрессирует его, как непослушного пса, давая понять, что слова — о чём бы они ни были — всего лишь слова.
Он всегда выжидал немного времени после того, как они прощались, а потом уходил сам — таким было условие. Правила всегда устанавливала она. Ани боялась, что за ними могут проследить, боялась пересудов, поэтому всё старалась делать осторожно, не привлекая лишнего внимания.
***
…Это была не просто квартирка, которую Бруно снял для встреч с Анной — это было убежище. Недалеко от набережной Шпрее, в не самом оживлённом квартале, без лишних глаз, любопытных хозяев и неуместных вопросов. Он приходил сюда и в другие дни, чтобы побыть в одиночестве, подумать. В последнее время он много думал. Бруно чувствовал, что скоро Ани совсем отдалится от него. Порой ему казалось, что она только и ищет предлог, чтобы уйти, оставив его виноватым. В такие моменты он ненавидел всех вокруг, но больше всего себя — признание собственной неуверенности никогда не давалось ему легко. Когда Бруно завернул за угол, где оставил свой родстер, то отчётливо почувствовал саднящее напряжение. Семья ждала его к ужину, и он сделал всё возможное, чтобы явиться как можно позже. Бруно прекрасно знал, что разговора не избежать и что если обычное утреннее чаепитие превращается частенько в их семейном паноптикуме в арену для скрытых сражений и невысказанных претензий, то на этот раз всё гораздо серьёзнее. Бруно долго не мог точно объяснить — и в первую очередь самому себе — почему чувствует усталость и бессилие, стоит только ему переступить порог семейного особняка, почему ощущает повсюду назойливый тлетворный дух. Он всегда знал, что семья ничего от него не требует; он был в этом уверен и никогда об этом не забывал, ведь ему не уставали это повторять с завидной и упорной регулярностью — важным было лишь соблюдать правила. Бруно легко надевал маску и играл роль того, кем его хотели видеть, но после встречи с Анной это стало трудно делать. Он наконец в полной мере почувствовал за собой право принимать решения самостоятельно и жить той жизнью, на которую у него раньше не хватало смелости. Всю дорогу до Груневальда Бруно пытался собраться с мыслями, примириться с противоречиями. Вокруг было полно жизни, но он не мог полностью насладиться ничем. С одной стороны, его влекло предвкушение неизвестности, с другой — мучили тревога и неясные предчувствия. Улицы извивались среди густых деревьев, в воздухе ощущался едва уловимый аромат свежего сена и цветов; виллы с высокими крышами и изящными фасадами, украшенными лепниной, окружали ухоженные сады с цветущими розами и густыми клёнами… Всё это должно было быть символом статуса и хорошего вкуса, но, словно сторонний наблюдатель, Бруно видел лишь картонную приторную фальшь. За каждой дверью таились сомнения и стыд, ложь и пороки — у всех свои: вышколенный бестолковый мир, где безукоризненно исполняются роли, где ничто не имеет смысла, пока ты не поставишь себя, словно вазу, на нужную полку, не отнесёшь себя к определённому классу, не причислишь к правильному обществу. Остановив машину у дома, Бруно почувствовал, как напряжение и волнение сменились досадой: он многое бы отдал, чтобы никогда не появляться здесь снова. Свет горел только на нижнем этаже, у прислуги. В гостиной, когда он вошёл, было тихо. Впереди ждала душная августовская ночь, и Бруно не спешил наверх. Он всерьёз ожидал с порога упрёков, как это часто бывало всегда, когда он осмеливался ослушаться, но, не застав в этот раз никого, ощутил невероятное удовлетворение. Никому не понравится, если с ним вдруг перестанут считаться, и Бруно решил убить нескольких зайцев разом. — Фрау очень недовольна. Она ушла спать из-за разыгравшейся мигрени. Появившийся в дверях дворецкий — пожилой худощавый господин с аккуратно зачёсанными назад волосами — слегка склонил голову в знак приветствия. На нём был элегантный светлый фрак, который предназначался для особенных мероприятий и торжеств. Бруно это удивило, однако вопросов задавать он не стал, а только, озадаченно хмыкнув, направился к серванту за виски. — Принеси мне немного льда, Альберт — попросил он. Слуга замешкался, но его лицо оставалось непроницаемым. — Может быть, вы желаете… — начал он с тихой вежливостью. — Нет, только лёд! После того как Альберт, отлучившись, набрал несколько кубиков и, положив их на миниатюрный серебряный поднос, поставил перед Бруно, тот поблагодарил его коротким кивком. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим постукиванием часовых стрелок — мерным и спокойным — и пением цикад за окнами. Ослабив ворот рубашки и расстегнув манжеты, Бруно расположился в кресле у массивного камина из тёмного мрамора. В жару от него не было толку, однако Бруно нравилось сидеть именно там. Пустой камин был холоден и строг, будто могильная плита, но в воздухе явно ощущался тонкий аромат древесного дыма и старых книг. Бруно снова думал об Анне. Каждый раз, когда они расставались, его мысли не знали покоя. Ему всегда было мало времени, проведённого с ней и, узнав о её любимых местах — тихих уголках парка, уютном кафе на окраине города, заброшенных скамеечках у пруда — Бруно тайком приходил туда, чтобы наблюдать за ней издалека, когда она об этом не подозревала. Он знал её привычки и слабости: как она заводит прядь волос за ухо, как улыбается при виде солнечных бликов в витринах или как задумчиво смотрит в воду, как много пьёт кофе, как панически боится мотыльков, как неторопливо, покусывая губы, изучает заметки на страницах утренних газет. Анна прекрасно владела немецким, и с ней можно было говорить о чём угодно. Она умела радоваться мелочам, замечала то, на что другие не обращали никакого внимания. С ней Бруно научился видеть красоту там, где не подумал бы искать никогда. Он всегда приносил ей цветы: ромашки, гортензии, розы, лилии — без разницы, ведь она обожала все; читал наизусть Гейне и даже сам написал несколько стихотворений, посвятив ей. Они получились неуклюжими, но её растрогали до слёз. Она позволяла ему многое, и с ней он чувствовал, что всё делает правильно, не боялся говорить, что думает, не пытался быть кем-то ещё. Но в последнее время всё начало рушиться: Ани вела себя так, будто что-то решила, и мир, который был таким удивительным рядом с ней, вдруг стал пугающе зыбким. …Время близилось к глубокой ночи, когда Бруно поднялся по лестнице и направился было к себе. Он порядком расслабился и даже смог успокоиться. Выпитый виски приятно кружил голову, но, услышав неторопливые приближающиеся шаги, Бруно ощутил раздражение. — Ты ведь назло явился так поздно. Голос матери прозвучал спокойно, без особых эмоций. В холодном свете ночника она выглядела уставшей и недовольной, лицо её было бледным, а глаза — немного припухшими, и Бруно понял, что мигрень всё ещё мучает её. Эта мысль очень бодрила. — У меня не было времени. И я не был голоден, — ответил он, стараясь скрыть недовольство. — Ещё бы… — сухо, но с лёгким пренебрежением произнесла она. — Время у тебя всегда есть, а вот уважения к дому — нет. Бруно не помнил, чтобы в этом доме учили уважению, но говорить вслух такую крамолу не стал. — Нам было жутко неудобно перед Бернхардтами! — продолжала она. — Софи очень надеялась тебя увидеть, но ты не удосужился слезть со своей потаскухи. В это мгновение мать показалась ему одновременно жалкой и смешной. Возможно, она гораздо острее переживала утрату своего влияния, чем казалось Бруно ранее. Он вдруг понял, что её слова его не задевают, как прежде, не трогают и, в целом, не вызывают сильных чувств — всё внутри остывало, превращаясь в безразличие. Приблизившись на пару шагов и поцеловав мать в щёку, Бруно шёпотом, у самого её уха, произнёс: — И всё же до тебя ей далеко.***
Все последующие дни мать хранила стоическое молчание — излюбленный трюк, который она проворачивала всякий раз, когда хотела выказать своё пренебрежение. Это не касалось никого другого: ни отца, ни деда, ни сумасшедшей тётушки, ни сестры, ни слуг — только Бруно. Однако он оказался ей безмерно благодарен, тем более что беспокоило его совсем другое: больше недели от Анны не было никаких вестей. Она не пришла в их квартирку ни в один из условленных дней, не отвечала на записки, которые Бруно оставлял для неё в почтовом ящике, перестала появляться в тех местах, где раньше часто любила проводить время. Телефонные звонки тоже оставались без ответа. Анна запретила Бруно ей звонить, и он никогда не нарушал это правило, но теперь было не до церемоний. Бруно знал, где она живёт вместе с отцом и мачехой — на Унтер-ден-Линден, рядом с посольством — и стал каждый день приходить туда, но в доме, как и возле него, ему не удалось заметить никаких признаков жизни. Лишь почтовый ящик продолжал пополняться свежей корреспонденцией. Бруно приходил сюда и прежде, когда ему становилось особенно тоскливо, подолгу курил, разместившись в закусочной напротив, высматривал её силуэт в окне, прогуливаясь неподалёку. Но сейчас окна были занавешены, и ничто не указывало на то, что его Ани появится там снова. Пару раз, порыскав вокруг, он попытался пробраться внутрь, но у него ничего не вышло. К тому же Бруно был неосмотрителен и стал привлекать к себе лишнее внимание. — Молодой человек, — раздался голос у его плеча. Бруно был так сильно поглощён своими мыслями, что не замечал ничего кругом, но, когда обернулся, увидел пожилого дворника в фартуке, убирающего тротуар перед домом. — Я вижу вас здесь уже не в первый раз, — отметил тот. — Я ищу Анну! — выпалил Бруно. — Они уехали. — Куда? Когда? — Откуда мне знать? Я всего лишь подметаю улицу да порой смотрю по сторонам… — Тогда чего ты лезешь, чёрт тебя дери! Я и без тебя вижу, что тут никого нету! — Фрау, господин и очаровательная фройляйн уехали с багажом! Вот я и подумал… — Отвяжись, старый кретин! Бруно разошёлся так, что на них стали оглядываться прохожие, а его озадаченный собеседник, опираясь на метлу и кряхтя, поковылял к другой стороне улицы. …Бруно не думал, что она порвёт с ним вот так, исчезнет, не удосужившись объясниться до конца. Даже если произошло что-то из ряда вон выходящее, даже если отъезд был вызван чем-то серьёзным, она могла связаться с ним, предупредить, оставить письмо, пусть даже маленькую записку в несколько слов. Его охватило ощущение пустоты и предательства; внутри бушевали противоречивые чувства — гнев, тоска, разочарование. И ярость. Он почти что возненавидел каждую мысль о ней: за её молчание, за внезапную удушающую холодность, за то, как легко она смогла всё прекратить, словно между ними ничего и не было. «Нет, крошка, так не пойдёт! — не уставал повторять про себя Бруно. — За кого ты принимаешь меня, что решила вот так запросто взять и уйти? Разве я когда-нибудь относился к тебе, как к игрушке?» Не сумев унять свою злость, Бруно пошёл по знакомым: расспрашивал каждого, кто хоть что-то мог знать об Анне и её семье, наплевав на условности. Ему стало всё равно, что о нём подумают, в чём обвинят или заподозрят, какие вопросы зададут. Он хотел одного — найти её во чтобы то ни стало и заставить почувствовать всё то, на что обрекла его она. Бруно всё меньше времени проводил в поместье и всё больше — в кабаках и пивнушках, а ночевать ходил туда, в квартирку недалеко от набережной. «Ты другая. Совсем другая. Не такая, как я себе представлял. Жестокая дрянь! Папаша-коммунист погрозил пальчиком, и ты решила сыграть в невинность?» …Дни шли за днями, а Бруно разузнать так ничего и не удалось. Время от времени он наведывался домой за кое-какими вещами, но задерживался там ненадолго. Он понимал, что вынужденное затишье — лишь иллюзия. — Эта девушка нам не подходит, Бруно — сказал отец, застав его случайно в один из коротких визитов. — Почему тебе так сложно это понять? Увлечение увлечением, но она — чужая. Она тащит тебя вниз, Бруно. Бруно замер как остолбенелый. — Какая девушка? Отец ничего не ответил. Бруно знал, что его семье известно о его отношениях. И, вполне вероятно, они не единожды обсуждали это между собой и, определённо, строили догадки насчёт того, кем была его избранница. Но отец говорил не просто о ком-то — ему было известно, о ком именно идёт речь. И Бруно понял, что искать ответ на вопрос, куда делась Анна, стоило куда ближе.
