Баллада о сгоревшем сердце

      В семье фон Гессенов у всех были свои тайны и желания, но, несмотря на разногласия и недомолвки, они годами умудрялись жить под одной крышей — каждый в своём мире. Повзрослев, Бруно придумал определение для этой феноменальной уживчивости — мотив. Как у преступников, только с более долгоиграющей перспективой и более разрушительной, ведь на кону были не только их собственные судьбы, но и его — Бруно. Единственное, что их хоть в какой-то мере объединяло, так это жажда власти: фон Гессены сохранили состояние, но оказались не у дел.       Мать — Хильда, урождённая фон Шлибен — была одержима сохранением положения и репутации, отец — Ойген (то ли либерал, то ли консерватор) — пытался скрыть свои политические предпочтения, а дед — Пауль фон Гессен, человек чёрствый и закоснелый — своё безразличие ко всему. Невосприимчивый к новому, неспособный изменить свои привычки и взгляды, он тем не менее всегда оставлял последнее слово за собой. Главным он считал умение мимикрировать. «Лучше всего в жизни устраивается тот, кто умеет вовремя приспособиться к обстоятельствам. Эта старая истина ещё никого никогда не подводила», — любил повторять он.       Все трое в равной степени презирали Гитлера (куда необразованному ефрейтору до белой кости!), но признавали разумность национал-социализма, а вместе с ним и то, что власть и влияние всегда идут в ногу с политикой. В разделении первопричин и последствий они никогда не видели ничего зазорного.       — Вот куда нужно было инвестировать — в их идеи… — неоднократно сокрушался отец.       — Иметь деньги не всегда означает иметь влияние, — парировала мать. — Разве ты ещё не понял?       — За деньги всех можно купить. А этих так и подавно...       — Ты думаешь, так сложно оказаться в том кругу? — удивлялась Хильда. — Нет, вовсе нет. Но они не так просты. Чтобы принять национал-социализм, в нём нужно сперва разобраться.       — Принять… Ты говоришь о нём, как о религии, — недоумевал Ойген.       — Дорогой, это и есть религия. И те, кто понял это первыми, уже давно на коне.       Бруно забавляли подобные разговоры. Его семья приноравливалась к наци, как покупатель к новой одежде: неважно, кто её шьёт — главное, чтобы сидела хорошо. И подчёркивала высокое положение.       На светских приёмах и званых ужинах о политике если и говорилось, то вскользь. Все натужно строили из себя наблюдателей, едва ли не делающих ставки на самого ретивого скакуна. Личные принципы не имели никакого смысла — важно было уметь быть лояльными. В конце концов, в мире, где всё покупается и продаётся, можно договориться о чём угодно.       «Лицемеры. Интересно, что бы вы делали, если бы коричневорубашечники не оказались такими проворными?» — усмехался про себя Бруно.       Его никогда не интересовала политика; он не находил в ней ни смысла, ни интриги, ведь выигрывает в этой гонке всегда тот, кто хитрее и изворотливее остальных. И каждый раз, когда в кругу семьи Бруно намекали на то, что неплохо было бы подумать о карьере в «нужных» структурах, имея в виду СС, ему становилось не по себе. Он хотел заниматься историей и латынью, зачитывался трудами Моммзена о Древнем Риме и не пропускал ни одной выставки античного искусства. Он мог бы стать исследователем и совершить свои открытия, а потом мог бы написать об этом... Он мог бы много чего, но, в сущности, его даже не попытались понять, сочтя всё это блажью и позёрством. Старик Гессен считал подобное несерьёзным, а отец никогда с ним не спорил, и Бруно, чтобы иметь доступ к деньгам семьи, пошёл на уступки и старался уделять время своим интересам тайно, не привлекая ничьего внимания. Он поступил в университет, который для него выбрали, и получил юридическое образование, потому что так было решено, но оправдать таким образом возложенную на него ответственность не получилось — от него снова и снова продолжали чего-то требовать.       — Аристократы в СС сразу получают офицерские звания! — твердил Пауль. — Во всяком случае мне обещали, что такое возможно...       — Да-да, Бернхардты всё устроят, Бруно, — охотно поддакивала Хильда.       В доме, где каждый отыгрывал свою роль, самым здравомыслящим человеком ему казалась лишившаяся рассудка тётка. Берта, старшая сестра матери, жила с ними много лет после того как супруг с ней развёлся. Своих детей у неё не было, и Берта, когда ещё могла давать себе отчёт в мыслях и поступках, состояла при Бруно то ли одной из нянек, то ли гувернанткой — всё лучше, чем оставаться приживалкой в чужом доме. В молодости она была невероятной красавицей, получила блестящее образование и знала несколько языков, но недуг не оставил от её привлекательности и живого ума ровным счётом ничего. Все презирали её, считая бесполезной обузой, но её это ничуть не расстраивало: она была слишком не в себе, чтобы это осознать. От сумасшедшего дома Берту уберегла вовсе не добросердечность Гессенов, а их честолюбие: чем меньше выносишь наружу, тем меньше шансов, что пойдут неудобные разговоры.       Бруно часто приходил именно к тётке со всеми своими важными новостями и историями ещё когда был мальчишкой. Вряд ли она понимала хоть что-то, но слушала всегда очень внимательно, вставляя лишь изредка к месту и не к месту скупые фразы и междометия.       В остальном Бруно давно бросил попытки найти понимание внутри семьи, и очень рано уяснил: если что-то нравится по-настоящему и вызывает искреннее восхищение, то этим лучше не делиться ни с кем. Кроме Берты, разумеется.       Теплоты в их особняке не добавилось даже после того как родилась его сестра — малышка Ирма. Кроме того, что в холодном доме появился ещё один нелюбимый ребёнок, не изменилось больше ничего.       Бруно всегда хотелось был кем-то другим. Его мир не был ограничен ханжеством и мнимой моралью — так он считал. Но пойти наперекор воле семьи означало остаться без средств к существованию. Дед не станет церемониться, а отец слишком тщедушен, чтобы принимать решения самостоятельно, и слишком подвержен слабостям. Хильда неоднократно вытаскивала его из публичных домов, а потом платила их держательницам за молчание. Её собственная семья разорилась, и Хильда готова была терпеть что угодно, лишь бы сохранить материальное благосостояние. Бруно понимал, почему мать всегда презирала отца и почему так вцепилась в него самого: выбыть из участия в матримониальной игре означало упустить уйму выгодных шансов.       Ради этого стоило использовать любой ресурс, и в такой ресурс Бруно превратился очень скоро. Он всегда чувствовал, что рано или поздно ему придётся разыграть свою партию, но в задуманной для него игре ощущал себя лишь пешкой. Какое-то время все старались обходить острые углы, но после истории с Анной начали высказываться открыто. Его чувства и желания вынесли на всеобщий суд, и чем больше он сопротивлялся, тем сильнее ощущал свою уязвимость.       Семья считала, что место Бруно рядом с немецкой девушкой из правильного общества — брак, который мог бы укрепить их статус и связи. Софи Бернхардт — предполагаемая невеста — отлично подходила на эту роль. Дочь крупного промышленника, без приставки «фон» к фамилии, но с приличным капиталом и хорошими связями: старший брат Софи был не последним человеком в СД.       Любовь же к дочери коммуниста весьма оправданно воспринималась всеми как опасный риск. А риск всегда может привести к чему угодно, к самым непредсказуемым последствиям. Именно поэтому Анна стала для Гессенов главной угрозой сразу, как они о ней узнали.       Первой всполошилась Хильда. Она видела, как сильно Бруно изменился, каким непокорным и дерзким стал.       — Он почувствовал себя мужчиной, — говорила она мужу. — Эта дрянь с ним спит. В этом всё дело!       Хильда часто не замечала, что ревнует Бруно как мужчину — не как сына. Кроме того, её крайне задевали раскованность и смелость Анны: ещё бы — ложиться в постель с мужчиной, которого выбрала сама! Хильда учуяла соперницу даже раньше, чем Бруно сам осознал, что влюблён. Она отправляла за ним по пятам своего человека, в обязанности которого входило разузнавать что да как. Правда, тот не всегда справлялся и не сразу назвал ей адрес, по которому Бруно встречался со своей зазнобой. Но даже несмотря на это семье всё стало известно до того, как пошли слухи о том, что Бруно завёл знакомство с дочерью какого-то служащего из советского посольства.       —  Зачем ты решил всех нас так унизить?       Эти слова стали первым, что она произнесла после того, как решила прервать своё демонстративное молчание. Голос Хильды срывался на мерзкий фальцет всякий раз, когда она пыталась сыграть заботу. Внешне она представлялась окружающим участливой и добросердечной, но внутри была хитрой и манипулятивной.       Бруно помнил, как одно время — ему тогда едва исполнилось пятнадцать — мать стала приходить к нему каждый вечер перед сном, ласкала, целовала на ночь в лоб, как никогда не делала раньше, когда он был ребёнком и отчаянно в том нуждался, а затем стала задерживаться дольше, чем обычно. Однажды она попыталась лечь рядом с ним в постель, но мальчик так напрягся и так остро воспротивился, что больше ей не приходило в голову это повторять. Когда Бруно, став старше, спросил её, что это значило, она стала всё отрицать.       — Тебе, верно, показалось, мой милый! — удивилась она.       Но Бруно никогда ничего не казалось. Как не показались случайными и слова отца в тот день, когда он решил призвать сына к благоразумию. И тогда, остыв и хорошенько поразмыслив, Бруно решил запастись терпением…

***

      Дмитрию Викторовичу Лееру всё время приходилось быть начеку. Советский дом на Унтер-ден-Линден — так в городе называли советское посольство — уже не первый месяц работал в напряжении и нервозности. После поджога рейхстага нацисты стремились сделать жизнь советских граждан в Германии невыносимой, и даже по истечении времени попытки эти не прекратились. Любого сотрудника могли вызвать на допрос по незначительным и надуманным причинам, в домах резидентов проводились обыски, за некоторыми велась слежка. И пусть всё это делалось под предлогом формальной условности, а то и заботы со стороны германских властей, противоречия говорили сами за себя. В высоких кабинетах и на правительственных собраниях велись беседы о дружбе и выстраивании доброжелательных отношений с первым в мире государством рабочих и крестьян, но на деле претензиям не было конца, а провокации со временем стали тоньше и искуснее. К тому же на советскую сторону возлагалась и вся ответственность за действия немецких коммунистов, ушедших в подполье, но продолжавших активную работу.       В таких условиях необходимо было не только сохранять спокойствие и дипломатичность, но и следить за собственной репутацией: с кем встречаешься, что говоришь, какие приглашения принимаешь, кому звонишь, где и на каких выставках, театральных постановках, приёмах бываешь. Каждый шаг требовал взвешенности и осторожности. Поэтому, когда Дмитрию Викторовичу доставили то злосчастное письмо — в чистом конверте, без подписи и обратного адреса — он понял, что мягкость и слабость к компромиссам подвели его особенно жестоко.       — Не переживай раньше времени, — успокаивала его жена. — Пока что это дело частное.       — Варенькааа! Это перестанет быть частным в тот самый момент, когда выйдет за пределы моего служебного кабинета! Ты понимаешь, какой скандал может случиться, если это дойдёт до Москвы?       В письме не было указаний на то, кто именно его составил, но Дмитрий Викторович отчего-то был уверен, что писала женщина. Тон был сухой, надменный, оскорбительный; его дочь была названа «развратной невоспитанной девицей», пытающейся «пролезть в дом благородного рода» и «соблазняющей молодого человека гадкими и губительными идеями, чуждыми правильному немцу». Контраст этого удивительно нелепого обвинения в любой другой ситуации заставил бы мужчину рассмеяться, но сейчас было совсем не до смеха. Кроме того, в послании было сказано, что «проблема» должна быть решена немедленно, иначе следующие письма отправятся прямиком на стол к советскому послу и в рейхсканцелярию.       Бестактность и грубость этой поделки обескураживали. В конце концов, всегда можно попытаться договориться уважительно, на равных — тем более если речь идёт о таком деликатном деле. Однако другая сторона договариваться не хотела — она угрожала и приказывала, не стесняясь в выражениях.       Дмитрий Викторович знал, что у дочери появился друг. Так его называла сама Анна. «Мы увидимся с другом!» или «Я зайду к другу в гости ненадолго…» — говорила она, когда собиралась задержаться дольше обычного. Она никогда не лгала до конца, предпочитая полуправду, и за этим многозначительным и таким обычном словом «друг» отец уже тогда углядел причину перемены, случившейся с дочкой.       — Ты же понимаешь, что в нашем положении друзей следует выбирать особенно тщательно? — обращался он к ней.       Анна была его единственным ребёнком, всегда добрым и послушным. С ней никогда не было трудно. После смерти первой супруги, её матери, отцу в одиночку пришлось нелегко, но годы притупили боль. А потом время полетело стремительно и, погружённый в ворох поручений и забот, Дмитрий Викторович едва заметил, как она повзрослела. Он никогда не мог ей отказать ни в чём, всегда пытался договариваться, а не диктовать правила, и всегда уважал в ней её честность и открытость, но в тот день, когда она перестала быть по-детски откровенной, он понял, что доверие — не повод торговаться.       Он прекрасно понимал, что её частые встречи с «другом» вряд ли ограничиваются разговорами о Гёте, и пытался повлиять на неё, добиться правды, вывести на чистую воду. Несколько раз он достаточно грубо одёргивал её во время их разговоров, в сердцах позволяя себе сказать лишнее, а затем упрекал себя за это. Когда-то они с её матерью сами вступили в близкие отношения до брака, но в ситуации с Анной о браке с немцем не могло быть и речи. Особенно с тем немцем, о котором говорилось в письме.       Лееры приехали в Берлин в тридцать первом — в том же году, когда Дмитрий Викторович — статный, сдержанный, моложавый — женился во второй раз на овдовевшей школьной учительнице Варваре Анатольевне, которая хоть и была старше избранника, но выглядела настолько привлекательно и свежо, что всеми подряд характеризовалась как женщина без возраста. Анечке же тогда едва исполнилось восемнадцать, и она была в восторге от возможности увидеть мир за пределами Союза, тем более что представителям дипломатической службы не то что разрешали, а, напротив, настоятельно рекомендовали брать с собой семьи.       Тогда Берлин был другим, и Германия была другой, но вскоре стало понятно, что грядут серьёзные перемены. Работы в посольстве всегда было много, но со временем незначительные проблемы приобрели масштаб постоянства. В такие моменты Дмитрия Викторовича особенно грела мысль о семье: жена и дочь прекрасно ладили, а дни и вечера всегда были наполнены теплом и взаимопониманием. Он не хотел винить Анну, понимая, что если она и поставила под угрозу годами выстраиваемый мир, то сделала это ненамеренно.       — Она влюблена, милый. Не будь к ней слишком строг. Ты ведь сам знаешь, как это бывает… И люди в возрасте порой ведут себя неосмотрительно… как дети…       Варвара всячески пыталась сгладить ситуацию, пусть и сама переживала не меньше.       — Ну-у не в нашем положении, Варя! Не сейчас.       — Ты не можешь запереть её в четырёх стенах. Тогда уж лучше было бы отправить её домой.       — Свяжись она с каким-нибудь коммунистом, мы бы ещё придумали, как оправдаться… — размышлял Дмитрий Викторович.       Он понимал, что жена права, но считал, что в некоторых случаях — и в особых обстоятельствах — следует учитывать общие интересы, а не только свои собственные. Лишиться престижной должности, карьеры было всё равно что проиграть, ударить в грязь лицом.       …В тот день, когда отец получил письмо, Анна вернулась особенно поздно. Они с Бруно расстались неважно, и девушка была расстроена. Она любила, но чувствовала, что эти отношения опустошают её. Анна действительно приняла решение, и дело оставалось за малым — прекратить всё окончательно, пусть даже Бруно так просто с этим и не согласится.       По голосу отца, по его мрачному виду Анна поняла, что о них с Бруно всем всё известно. Отец думал, что, узнав о письме, она начнёт спорить, юлить, оправдываться, но дочь, пробежав глазами по строчкам, лишь виновато отвела взгляд, после чего устало вымолвила:       — Я хочу уехать…

***

      Бруно боялся об этом думать, но всё чаще ловил себя на мысли, что Лееры могли покинуть Германию. Его угнетала мысль о том, что в последнюю встречу Анна совершенно точно знала, что будет дальше — не зря ведь она завела тот разговор. «Но разве стал бы я её слушать? Разве согласился бы?» — рассуждал Бруно, впервые задумавшись о том, что Ани, поступив так, возможно, пыталась его защитить, а не унизить. Он не искал ей оправданий и не собирался признавать за ней право поступать так, как было удобно ей одной, но то и дело проваливался, как в пропасть, в те дни и минуты, когда она была рядом. Как бы сильно Бруно не хотелось ранить её в ответ, он был уверен: появись она прямо сейчас перед ним, он вряд ли нашёл бы в себе силы спорить с ней или, что ещё хуже, сразу же стал бы ручным и податливым.       Несколько раз Бруно возвращался к дому Анны, но никого там не заставал. Он даже начал приплачивать продавцам близлежащих магазинчиков и киосков, чтобы те связались с ним, как только увидят кого-то рядом с нужным адресом, но время шло, а новостей никаких не поступало. Однако в один из дней, снова наведавшись к дому, Бруно заметил, что рядом с входом появился чёрный легковой автомобиль — фаэтон с откидным верхом. Эту машину Бруно не видел раньше, но было очевидно, что наконец его ожидания оправдались.       Едва Бруно успел отойти к уличной лавке с газетами, приняв вид случайного прохожего, как из двери дома вышел высокий осанистый мужчина, в котором Бруно тут же узнал отца Ани. Представительный, в отменно скроенном костюме с выглаженными лацканами и нагрудным белоснежным платком, он собирался явно не на рынок.       Бруно поспешно направился через улицу к своей машине и, когда тронулся автомобиль Леера, тут же последовал за ним. Спустя какое-то время тот припарковался у цветочного магазинчика, откуда вскоре вышел с очаровательным букетом из белых и лиловых хризантем, а потом его машина запетляла в сторону старого квартала Фридрих-Вильгельм-Штадт, пока не остановилась у здания театра.       У парадного входа Леер ждал недолго: скоро к нему подошла элегантная женщина в изящном сатиновом платье; в руках у неё было несколько лёгких бумажных свёртков, упакованных таким образом, как это делают в приличных пассажах или ателье — по всей видимости дама перед этим проводила время за покупками. «Супруга» — тут же догадался Бруно.       Чета Лееров и раньше вызывала в нём неподдельный интерес: эти двое всегда выглядели влюблёнными и, судя по всему, переживали что-то вроде затянувшегося медового месяца. Ани как-то делилась с ним, что всегда мечтала о таком же человеке рядом, как её отец. Тогда Бруно не придал этому значения — обычный разговор, каких немало — а вот теперь ощутил себя будто бы отбракованным, не оправдавшим ожиданий.       Лето катилось на убыль, доживало последние дни, и город словно становился тише, спокойнее. Всё вокруг наполнялось мягкой прохладой и едва уловимым ароматом осени. Суеты вокруг было уже не так много, а может, Бруно это лишь казалось. Несколько часов он провёл, околачиваясь у родстера и куря сигарету за сигаретой, пока ждал, когда Лееры покинут театр. Он был уверен, что скоро что-то да должно проясниться, что Анна не могла уехать далеко от семьи… Бруно не сводил глаз с главного входа, боясь проворонить свою нечаянную удачу.       Постановка закончилась поздно, и, когда пара вышла наконец к автомобилю, Бруно был уже совсем на нервах. Он решительно настроился, проследовав за ними до дома, открыться и потребовать дать ему ответ на вопрос, где Анна, но, к его немалому удивлению, Лееры отправились не домой на Унтер-ден-Линден, а к выезду из города.       Бруно пытался сосредоточиться, но ему с трудом удавалось следить за дорогой. В темноте свет фар казался особенно обличающим, и он старался держаться на значительном расстоянии от машины Лееров, чтобы те не заподозрили слежку.       Ехать довелось чуть более получаса — не так уж далеко, как Бруно мог подумать. К тому моменту он был в таком возбуждённом предвкушении, что едва держал себя в руках, понимая: вот-вот он получит ответ на свой главный вопрос.       Когда Лееры свернули с главного шоссе в сторону, на грунтовую дорогу, Бруно уменьшил ход и какое-то время ехал совсем медленно, а дальше и вовсе, оставив машину в укромном месте на обочине, отправился пешком, то и дело переходя время от времени на бег. Он не боялся упустить свою цель, так как деться отсюда было некуда: впереди дорога упиралась в озеро, окружённое со всех сторон лесом. Сгустившийся сумрак не позволял рассмотреть местность получше, но Бруно очень чётко уловил запах озёрной воды, влажной прохладной свежести. Здесь, вдали от города, он казался особенно насыщенным — со смесью земли, травы и мокрой глины.       Вскоре Бруно вышел к небольшому домику на окраине хвойного леса, с маленьким причалом рядом. Вдалеке по обе стороны озера были разбросаны летние дачи и виллы, кое-где в окнах и на верандах горели фонари и лампы, вспыхивали и затухали вскрики, смех. Обычно сюда приезжали провести в тишине выходные или отметить на природе какое-либо торжество. «Вот, значит, где ты пряталась всё это время!» — подумал про себя Бруно, уже окончательно будучи уверенным, что Анна именно здесь. И он не ошибся: как только отец с мачехой вышли из машины, Ани, отворив дверь, спустилась к ним, помогла забрать кое-какие вещи из багажника, а потом они все вместе скрылись внутри.       Бруно, затаившись между деревьями и прислушиваясь, пытался привести мысли в порядок, разобраться, как действовать дальше. Он едва удержался, чтобы не броситься следом за ними, но желание увидеться с Анной с глазу на глаз оказалось сильнее. Бруно был слишком взвинчен и не хотел наломать дров, испортив отношения сразу со всеми. К тому же он знал, что отец Ани никогда не был рад любовной связи своей дочери с каким-то немцем.       Она там! Совсем рядом! Несколько десятков шагов — и он сможет к ней прикоснуться! Бруно никак не мог успокоиться, ощущая то приливы нежности, то уколы саднящей злости: получается, ничего не случилось — Ани ушла просто потому что захотела… Не самое приятное открытие, но гораздо более успокаивающее, чем всё то другое, что он успел себе надумать.       Вернувшись к автомобилю, Бруно решил дожидаться утра. Он был уверен, что Леер уедет по делам, а мачеха, если и останется, помехой не будет — Бруно уговорит её оставить их с Анной наедине.       Ночь обещала тянуться бесконечно долго, а мысли роились в голове неугомонными жалящими осами. Правильнее было бы вернуться и переночевать в городе, а утром прибыть назад, но Бруно, как ребёнок, опасался, будто всё исчезнет раз и навсегда, стоит только ему двинуться с места. И всё же, поборов нерешительность, он втопил педаль газа в пол. В конце концов, сидеть на месте, сгорая от нетерпения, ещё хуже. Самое главное, что ему было нужно, он получил: он знает, где она, и больше не позволит ей ускользнуть…