Баллада о сгоревшем сердце

      Анна чувствовала себя разбитой. Чем бы она ни пыталась себя занять — ничто не помогало и не могло отвлечь от мыслей о том, как она обошлась с Бруно. Ей не нравилось быть виноватой, но и найти самой себе оправдание у неё не выходило.       Порой Анне казалось, что она влюблена в Бруно сильнее и что он с лёгкостью может заменить её на любую другую. И ещё казалось, что он никогда не решиться ничем пожертвовать ради того, чтобы быть с ней. Да и зачем ему было чем-то жертвовать, если она и так была его.        Бруно очаровал её сразу же, в первую встречу: высокий, красивый, с пытливым взглядом и очаровательной улыбкой. Анна никогда не встречала парней привлекательнее. Его красота была не только внешней. Он был умён, интересно рассуждал об искусстве, о жизни, о людях, о книгах — обо всём на свете, и его слова звучали так уверенно и проникновенно, что казалось, будто он знает больше неё и испытал что-то, чего ей не довелось. А ещё он смотрел так пристально, а потом целовал так жарко, что Анна не могла ему сопротивляться, не хотела. Она не останавливала его, даже когда внутри всё трепетало от стыда и смущения. В ней боролись чувства: с одной стороны — желание, с другой — страх.       «Что он обо мне подумает? Зачем я так быстро позволила этому случиться?» — мучительно задавалась она вопросами, переживая, не счёл ли он её слишком легкомысленной и доступной после того, как она разрешила ему поцелуи в первую же встречу. А затем эти мысли не отпускали её снова и снова, когда они оказались в гостинице на окраине города спустя всего пару недель после знакомства. Анна одновременно чувствовала себя и желанной, и уязвимой, и краснела больше обычного, замечая на себе заинтересованные и, как ей казалось, осуждающие взгляды консьержки, протягивающей Бруно ключи от номера.       Однако потом он больше не водил её в гостиницы. Заметив её растерянность, Бруно снял для них квартиру в тихом немноголюдном квартале, где они могли наслаждаться друг другом без спешки и, как тогда думалось, без посторонних глаз.       Это было её первое настоящее чувство — не влюблённость или влечение, а что-то гораздо более глубокое и непонятное. Анна ощутила пробуждение, которого никогда раньше не испытывала, и оно будоражило и беспокоило её, как будто потом не должно было быть никакой другой жизни. И даже несмотря на то, что это предчувствие горело внутри так ярко и сильно, она не могла его ни постигнуть, ни осознать. Анна не говорила об этом Бруно, но отчего-то была уверена: он не переживает того же.       Её пугали его происхождение, его семья и их положение, сама жизнь, которая казалась такой далёкой и непонятной. В глубине души она желала, чтобы Бруно был кем-то попроще. Она не ощущала себя рядом с ним неправильной или недостойной, но высокомерие и заносчивость его родных беспокоили её. Анна неоднократно пыталась завести об этом разговор, но Бруно старательно избегал тем, связанных с его семьёй, а то, что ей удалось узнать самой, внушало лишь тревогу.       Анне нравилось быть для него отдушиной и спасением в мире, который так катастрофически его не понимал и не принимал, но со временем Бруно стал требовать встреч настойчивее и чаще, а она начала чувствовать себя безвольной куклой, которая никогда не может сказать ему «нет». Она корила себя за то, что так бездумно поддалась своей — и его — прихоти, и в то же время испытывала невыносимую тоску. Любить стало слишком больно, а довольствоваться тайными встречами — обидно и невыносимо. Анне хотелось большего, хотелось определённости, но винить кого-то, кроме себя, не выходило: с самого начала она старательно гнала мысли о том, что будущего у них с Бруно нет и быть не могло.       Анне было тяжело пойти на разрыв, но она твёрдо решила, что уедет. Ей было без разницы, куда именно — она даже согласилась бы вернуться в Союз, если отец принял бы такое решение. Анна понимала, как сильно подвела его, поставив под удар не только репутацию семьи, но и саму её безопасность. Кто знает, чем могут обернуться все те подозрения, которые она навлекла на свой дом, если всё выйдет из-под контроля окончательно…       Отец больше ни разу ни словом не упрекнул её, и с того самого дня, как пришло письмо, они не говорили об этом. Он предложил ей уехать из города, сменить обстановку, развеяться, поразмыслить. Дмитрий Викторович не хотел отпускать дочь далеко и, арендовав небольшой домик за городом, рассчитывал таким образом если не решить проблему, то хотя бы попытаться это сделать… Варвара Андреевна была против того, чтобы отпускать Анну одну, и вскоре туда на время перебралась вся семья.       Дом располагался в живописном месте, на берегу, поросшем соснами и можжевёловыми кустами. Смена обстановки действительно пошла на пользу. К тому же Анна была рада, что её не оставили одну: наедине с собственными мыслями было бы совсем невыносимо.       Дмитрий Викторович старался делать вид, что всё по-старому, и жизнь будто бы идёт своим чередом, но Анна то и дело замечала, словно что-то происходит, меняется, ломается, словно от неё что-то утаивают, пытаются скрыть. Отец теперь не так часто бывал в посольстве, как раньше, и походило на то, что поручений у него поубавилось. И ко всему прочему Анну продолжало мучить осознание её вынужденного разрыва с Бруно…       Девушка предполагала, что тот попытается её отыскать, и даже в глубине души желала, чтобы он это сделал, но пришла в замешательство, когда заметила Бруно на пороге дома. Он выглядел взвинченным, даже как будто осунувшимся. В такой момент она точно не решилась бы показаться ему на глаза, однако от объяснений было не уйти. Анна знала, что Бруно не отступится. Он колотил в дверь, выкрикивая её имя, размахивал руками и вёл себя как сумасшедший… Но все его дёрганые жесты, вся его ярость показались ей проявлением отчаяния, а не злости. Его голос звучал грубо, но в нём сквозило больше досады, чем гнева. И эта двойственность, проникающая под кожу холодными острыми иглами, продолжала колоть Анну невыносимым чувством вины…

***

      Всю ночь Бруно прослонялся по городу, не зная куда себя деть. Сначала сидел в пивной, перебирая варианты предстоящей встречи, потом пешком обошёл несколько кварталов. Небо над Берлином было чёрным и густым, словно смоль, и лишь редкие фонари, мерцая вдоль улиц, рассеивали ночную мглу тусклым искусственным светом. Бруно понимал, что ничто не станет, как прежде. Обещать Ани уладить вопрос с семьёй было нечестно с его стороны: он никогда не рассматривал это всерьёз, прекрасно понимания, что ничем хорошим такой разговор не кончится. С чего-то Бруно решил тогда, что Ани никуда не денется, что времени ещё полно, но теперь играть в самонадеянность не выходило…       Перед рассветом Бруно явился в их с Анной квартирку — мысленно он всегда называл это место именно так: их с Ани… Бруно слегка перебрал, и голова была словно в тумане, но в сон не клонило… Он принял душ, чтобы взбодриться, переоделся, решил ещё немного обождать перед тем, как вернуться к дому в лесу.       Бруно не хотел столкнуться с отцом Ани и надеялся, что тот уедет как можно быстрее. В посольство Дмитрий Викторович должен явиться к девяти, как и остальные сотрудники, значит, выедет не позднее восьми. Бруно настолько был уверен в своих подсчётах, что, явившись к дому в десятом часу и увидев машину Леера на прежнем месте во дворе, пришёл в замешательство. Вокруг было тихо: никакой суеты. Уезжать никто никуда, казалось, и не собирался.       Бруно медленно и осторожно, скрываясь за деревьями, обошёл дом со всех сторон, а затем притаился за высоким плетёным забором, поросшим диким плющом. Минуты тянулись бесконечно долго, и Бруно снова ощутил нарастающее нервное возбуждение. «Не хватало ещё, чтобы сегодня спутались все карты!» — недовольно рассуждал он.       Спустя какое-то время из дома донёсся тихий шум — звон посуды, спокойный женский голос, приглушённый смех. Бруно заметил открытое окно — по всей видимости в кухне. Похоже было, что семья села пить чай, завтракать, но торопливости не ощущалось ни в интонациях, ни в едва различимых движениях. Отец явно не спешил уходить — разговоры затягивались, чашки наполнялись вновь и вновь. Внезапно до Бруно долетел заливистый хохот. Ани! Бруно это взбесило.       — Как же тебе весело, милая! И чего ты так сокочешь? — сквозь зубы процедил он.       Бруно пытался уловить хоть малейший намёк на то, что кто-то вот-вот покинет дом, однако в общей сложности дожидаться этого пришлось ещё около сорока минут. Самообладание было на исходе, но в конце концов Бруно получил даже больше: вместе с Дмитрием Викторовичем собралась уезжать и супруга. Ани проводить их не вышла, судя по всему, осталась хлопотать на кухне: из открытого окна продолжали доноситься позвякивание ложек и шум воды.       Машина Леера завелась, загрохотала мотором и начала медленно отдаляться, набирая ход. Крепко сжав зажигалку в кармане, Бруно напрягся: к тому моменту, как двор у дома опустел, у него закончилось и терпение, и сигареты. Он тут же метнулся к открытой веранде, взбежал по ступенькам и дёрнул ручку двери — та оказалась заперта. Проклятие!       Бруно звонил и стучал в дверь несколько минут, прежде чем Анна открыла. Бруно был уверен, что та давно заметила его из окна, а теперь не знает куда деться и, по-видимому, ждёт, когда ему надоест и он отступится. Его взгляд скользил по стеклу, пытаясь уловить хоть малейшее движение за занавесками.       — Если ты надеешься, что я уйду, то этого не будет! — продолжал ломиться в дверь Бруно, останавливаясь время от времени и прислушиваясь к шорохам внутри. — Открывай, Ани! Я знаю, что ты там!       Его всё больше раздражала её несговорчивость.       — Открой дверь и скажи мне в лицо, что всё кончено! Не прячься там, как трусиха!       Бруно начал колотить в дверь ещё сильнее.       — Бруно… прошу тебя… уходи… Или я позову полицию… — наконец тихо отозвалась Анна.       — Вот значит как? — голос Бруно прозвучал чуть хрипло от напряжения. — Зови! Прибыв, они найдут труп прямо у двери! Клянусь, Ани, если ты не откроешь эту чёртову дверь, я всажу пулю себе в голову сейчас же!       Бруно не собирался этого делать, у него даже не было с собой оружия, но отчего-то он решил, что это обязательно сработает.       За дверью опять стало тихо и Бруно, приложив ухо к холодному дереву, прислушался, а затем, уже спокойнее, пытаясь отдышаться, проговорил:       — Прошу, милая, открой мне… Я должен увидеть тебя, Ани… Перестань издеваться надо мной… Ты говорила, что любишь меня… Неужели так скоро разлюбила? Ани…       Сердце Анны забилось чаще, когда она, наконец, набралась смелости и отворила ему. Она решила, что ни за что не станет оправдываться, и с претензией и недовольством уставилась на Бруно.       — Что тебе тут нужно? — выпалила она.       Бруно на мгновение замер, опешив, а затем резко потянул ручку двери на себя и попытался пройти внутрь.       — Нет! — отрезала Анна, попытавшись загородить проход.       — Я всё равно войду, дорогая!       Бруно едва не оттолкнул её, шагнув через порог, а затем с грохотом стукнул дверью за собой так, что задрожали оконные рамы.       — А вот теперь поговорим!       — Не о чем нам… — начала было Анна…       — Да прекрати ты нести эту чушь! — Бруно зажмурился и сжал ладонями виски. — Чёрт! Ты исчезаешь, а теперь делаешь вид, что говорить не о чем и ничего не произошло?! Твою же мать!       Бруно схватил подвернувшуюся под руку вазу, стоявшую на столешнице в прихожей, и со всей силы бросил её в стену. Осколки щелчками посыпались на пол, в доме повисла тишина.       Анна испуганно попятилась. На ней было лёгкое пёстрое платье, а волосы были собраны под тонкой ажурной сеточкой. Замерев, она смотрела на Бруно с опаской и недоумением, и, как ему показалось, с презрением. Он отошёл обратно к двери, достал зажигалку и стал нервно покручивать её в руках… Окинув девушку с ног до головы оценивающим взглядом, Бруно решил, что та тоже куда-то собралась. Раздражение сменилось ревностью.       — Ты не будешь курить в доме! — холодно проговорила Анна.       — Ладно… Ани… Всё равно нет…       — Ты хоть раз подумал, каково мне? — спокойно продолжила она. — Я была слишком удобной, верно? И ты решил, что так будет всегда…       Бруно молчал.       — Какой ты меня видишь? Легкомысленной сумасбродкой? Я не знаю, что мне делать, Бруно! Я ушла, потому что ты никогда не сделаешь этого первым. Но рано или поздно мы вынуждены будем оставить друг друга… Чего ты от меня ждёшь?       Бруно тут же повернулся к ней, через мгновение оказался рядом.       — Ани…       Он провёл ладонью по её щеке, опустил руку на талию, заскользил ниже, приподнимая край платья, целовал в губы, шею, пока она пыталась его оттолкнуть. Бруно становился всё настойчивее, требовательнее, и Анна никак не могла совладать с его внезапно вспыхнувшим желанием.       — От тебя несёт сигаретами! — поспешно пробормотала она, пытаясь вывернуться из его объятий.       — Раньше тебя это не смущало…       — Раньше твоя семья не писала гадких писем, в которых называла меня гулящей девкой! Ты такого же мнения? Что меня можно взять где угодно и когда удобно?       Бруно отшатнулся. До этого момента ему не приходило в голову, что Ани исчезла, потому что мог вмешаться кто-то ещё.       — Каких… писем? — настороженно произнёс он, только чтобы не молчать.       Бруно сразу понял, что произошло. Они и здесь взялись распоряжаться. Снова.       — Не говори мне, что всё уладишь, — Анна подалась к нему, взяла за руку. — Я слышала это не раз… Да это и не имеет значения…       — Ани…       — Теперь замешан мой отец, его служба… Прости, Бруно. Если хочешь, чтобы я извинилась — вот, прости! Но нам всё равно придётся расстаться… Ты не рискуешь ни положением, ни репутацией, а вот меня саму и отца — в первую очередь отца — могут ждать серьёзные последствия….       — Ани…       — Я не могу…       — Нет, постой… подожди… — Бруно пытался подобрать слова, судорожно соображая, что тут можно сделать, но ответов не находил.       — Я сама во всём виновата, Бруно…       …«Быть вместе»… Эти слова в одночасье стали роскошью. Вокруг было полно несчастных людей и злых судеб, но Бруно казалось, что именно к нему жизнь особенно жестока и несправедлива. Среди шума пустых лиц и случайных разговоров, среди всего того напускного хлама, что заполонил его дни и ночи, он терял единственное настоящее, что имело значение. Все его обиды, всё накопившееся раздражение, негодование, совсем недавно затмевавшие разум, показались детскими капризами. Обстоятельства — невидимые цепи; а то, чего не видишь, не представляет угрозы. Но теперь Бруно очень ясно увидел то, что так долго не хотел признавать, и ощутил липкую неловкость: он поступал с Ани так, как каждый в его семье с ним самим — требовал, отказываясь понять…

***

      Октябрь начался с дождей, и город был подёрнут мелкой осенней моросью. Воздух наполнился запахом сырой листвы, прелого дерева и мокрого камня, дни стали угасать быстрее… За окнами старой библиотеки на Курфюрстендамм сновали с зонтами прохожие, старательно огибая лужи, спеша по делам. Внутри же, среди длинных стеллажей, заставленных книгами, царила невозмутимая тишина — сложно было выбрать место более спокойное и немноголюдное.       — Студентом я тут пропадал целыми днями… Теперь прихожу совсем редко… Хоть герр Беккер и оставил мне ключи от чёрного хода…              Бруно сидел на ступеньке лестницы, приткнувшись спиной к стремянке, и листал новенькую брошюру, покручивая её время от времени в руках то так, то этак… На обложке красовался нацистский стяг.       — Большая честь… — усмехнулась Анна, подойдя, присев рядом.       — Ещё бы! Он тут над каждой полкой трясётся… Я здесь Ани, веришь, ночевал даже…       — Тоже студентом?       — И студентом… Вон те два шифоньера перечитал…       Бруно хмурил брови и щурился, вдумываясь в написанное, потом швырнул брошюру в сторону…       — Такая ерунда!       Анна подняла отброшенную Бруно книжечку, начала с интересом разглядывать…       — Я как-то сбежала гулять по городу… До нашего с тобой знакомства… И набрела на толпу зевак, как мне показалось… Подобравшись поближе, увидела огромный костёр. Прямо во дворе университета! Такая дикость… Книги можно спрятать под замок, но жечь…       Анна встала, устроилась в кресле у высокого сводчатого окна, из которого открывался вид на тротуар и сквер через дорогу, и снова взялась за брошюру:       — Отец говорит, он умён — ваш фюрер… Но для Германии он не сделает добра… Когда начинают сожжением книг, то разве закончат чем-то путным?       — Мда-а… — задумчиво протянул Бруно… Но что твой отец?       Анна сникла.       — Я полюбила этот город… Тяжело будет с ним расстаться.       — Так дело всё ж решённое? Его отзывают? В Москву?       — Да. Ещё пару месяцев… И мы должны будем уехать. Сначала в Москву… — Анна вздохнула, задумалась, затем не спеша продолжила: — Папа с мамой родом из Гомеля… Мама там и похоронена… Наверное, он хочет вернуться туда когда-нибудь… С Варварой… Правда, она у нас москвичка. Не знаю, что будет, Бруно… Он мало об этом говорит…       — Ну и ладно… Сделаем, как решили…              Бруно приблизился к Анне, присел рядом — у её ног. Она едва заметно улыбнулась — уголком рта, тихо произнесла:       — Ты решил. Не я…       — Сделаем, как решили, — снова повторил Бруно, но уже гораздо увереннее.       Анна сжала губы, отвела глаза. Дождь за окном усилился, стучал о стекло сильнее, звонче. Улицу стала окутывать вечерняя мягкая мгла.       — Бруно, я не могу оставить отца… — наконец произнесла она.       — Ани, он тебя поймёт. Если хочет тебе счастья, сам отпустит. Даже уговаривать не придётся…       Бруно взял её за руку — та оказалась совсем холодной.       — Ну и замёрзла же ты! Тут закоченеть недолго в эту пору. Внизу, в подсобке, есть одеяло и примус. И кофе должен быть… Сейчас устроим.       Анна наблюдала, как суетится Бруно, бегая то за одним, то за другим. Снова любовалась им, понимания, что влюбиться в него, потерять голову оказалось так легко… Она долго ждала, когда Бруно примет решение, выберет её, поставив на первое место, перейдёт от обещаний к действиям, но теперь, видя, что он действительно верит в то, о чём говорит, ощутила пугающее опустошение… Бруно всё спланировал, и дело оставалось за малым — так ему казалось. Но сомнения никогда так сильно ещё не одолевали Анну, как в это мгновение.       — Значит, твои уедут в Союз, а ты уедешь со мной… — вернулся к разговору Бруно, закончив хлопотать.       — Я хотела всё прекратить. И ради чего? Чтобы снова падать в эту бездну? — почти шёпотом проговорила Анна, пытаясь удержаться от слёз.       — Мой бог! Что опять ты напридумывала? — Бруно, мягко улыбнувшись, подал ей дымящуюся чашку, погладил по волосам, как маленькую девочку. — Ани, подожди! Послушай! — склонился он к ней, заговорил быстрее, уговаривающе: — Документы готовятся, деньги у меня есть… И я смогу достать ещё больше… Мы уедем и пошлём всех к чёрту! Сначала в Базель, потом — решим куда… Куда захочешь… С новыми именами мы будем свободны. Мы будем жить так, как мы захотим…       Анне тоже отчаянно хотелось в это верить — в иллюзию жизни без сожалений. В то, что любить можно, ни в чём себя не виня и ни о чём не беспокоясь, не скрываясь и не мучаясь. Разве для того была создана любовь, чтобы раз за разом, уходя в неё без остатка, упражняться в самобичевании, а потом выискивать более подходящий способ так подло отказаться от неё? Разве простит она такое обращение? Разве когда-нибудь позволит почувствовать себя вновь?..       В тот день, когда Бруно заявился к ней в загородный дом, Анне с трудом удалось его выпроводить. И лишь под предлогом скорой встречи в другом месте она смогла уговорить его больше не показываться у неё на пороге. Она клялась, что увидится с ним в Берлине, и готова была обещать всё что угодно, лишь бы он ушёл. Анна была уверена, что если их выследили в первый раз, то и в дальнейшем ничто не останется в тайне, но слово сдержала. Она пообещала Бруно одну единственную встречу, но переоценила собственную непреклонность. И всё началось заново: полные горечи свидания, пусть и более редкие, длинные разговоры, томительная безысходность... Но теперь последнее слово оставалось за ней. И она никак не решалась его произнести…