Наследие

С самого утра Эймонду нездоровится, его тело пылает. Виски принца-регента, вместо короны короля, стискивает отвратительная головная боль. Эйгон бы на его месте остался в постели. Не отпуская от себя мейстера, весь день ныл бы о том, как плохо его жалкой изнеженной натуре. Эйгон так и поступает прямо сейчас: вместо исполнения своих обязанностей перед королевством, валяется в постели, топя боль в маковом молочке, а в те недолгие часы, что находится в сознании, жалуется на самочувствие всем охочим слушать его нескончаемое плаксивое нытьё: матушке, мейстеру, собутыльникам и мерзкому, метившему в десницы, подхалиму Стронгу. Эймонд бы придушил брата подушкой, составляй тот достойную конкуренцию за власть. К его же счастью, Эйгон - слабак. Правитель в войну не имеет права прохлаждаться. Это удел жалких бесхребетных существ вроде их отца и ещё более никчёмного, чем Визерис Таргариен, его старшего сына, чья единственная заслуга состоит в том, что он вышел из утробы королевы прежде брата. Эймонд не такой, как они. Не жалкий. Его жизнь - дисциплина. Преодолевая скверное самочувствие, игнорируя желание тела продолжить лежать, он поднимается из постели, умывается и растирает тело полотенцем с холодной водой, и приводит свою внешность в соответствие со словом: "прилежность". У будущего короля более чем достаточно забот. Триархия ответила на предложение союза: послала их туже же, куда бы охотно послала царствующего на море Корлиса Вилариона. Времена изменились, но ничто не забыто. В глазах Триархии Виларионы и прочие представители Семи Королевств - одно. Из-за продолжающейся морской блокады, военных действий и увеличения податей скота в пользу кормления драконов, его люди голодают. За окнами его замка зреет бунт недовольного простонародья. В его королевстве идёт затяжная и тяжёлая междуусобная война. В речных землях собираются армии и уже происходят первые стычки. Нашлось немало желающих поквитаться с Хайтауэрами за казни лордов, верных своей первой клятве, отказывшихся присягать узурпаторам. С севера на подмогу противнику движется войско крепких северян. Подонки-Ланнистеры, блюдущие всегда, в первую очередь, свои собственные интересы, упёрлись рогом в своём отказе выступать вперёд, если их армию не возглавит принц Эймонд лично верхом на Вхагар. Свободные драконы Рейниры получили новых всадников. Дэймон видел лично только одного такого дракона, но если Рейнире каким-то чудом удалось усадить на дракона не Таргариена, скорее всего, свободных драконов там больше нет. Эймонд не имеет права на жалость к себе в сложившихся обстоятельствах. За завтраком принца тошнит, приступы головной боли то накатывают, то отступают. Эймонд отказывается от завтрака, надеется, что головная боль сама пройдёт, выпивает чашку подогретого вина со специями и спешит уделить своё время ждущим его внимания, безотлагательно важным делам. Драконьи всадники обычно крепки здоровьем и устойчивы к простудным хворям. Принц может себе позволить игнорировать проблему здоровья. Пройдёт. * * * * Многие места в совете пустуют. Назначенный Эймондом десница защищает само существование своего дома где-то в речных землях, если Отто Хайтауэр вообще жив в настоящий момент. Эймонд не знает этого наверняка, ответов на отправленные воронами письма от деда не приходило. Верховный мейстер и главный словоблуд развлекают Эйгона в его покоях. Там им самое место. От мейстера в вопросах ведения войны польза всё равно невелика, а казнь льстивого гада Лариса Стронга будет первым приказом Эймонда по завершению войны, если удержится от ссылки уродливого на Стену. Не нравится Эймонду ни должность мастера над шептунами, как таковая, ни лицо, что её занимает. Такие люди всегда преданы только себе и защищают только свои собственные интересы. Приступ сильной боли резко и внезапно скручивает низ живота. Лицо сохранить удаётся только многолетней выучкой, но улыбка на его лице застывает. - Пока прервёмся, на сегодня мы закончили. - велит принц-регент, поднимаясь из-за стола своим обычным тоном, хорошо скрывая боль. Он не какой-то там слабак и не девчонка, чтобы расплакаться от боли. Милорды следуют его примеру. * * * * Дневной отдых и травяной чай, чтобы сбить жар, не приносят желанного облегчения. Его тело пылает, и кажется, стало ещё горячее, чем было до недолгого сна. Голова кружится, перед глазами плывут предметы, а низ живота, раз за разом будто пронзает невидимым кинжалом. Одеваясь, Эймонд чувствует ещё более странное: между бёдер как будто... влажно? Принц касается себя там, чтобы убедиться в ошибочности этого телесного ощущения и с ужасом разглядывает свою ладонь, обильно покрытую густым и прозрачным. Это... Нет! Нет-нет-нет-НЕТ! Только не это! Эймонд бьёт ладонью по столу, впивается пальцами в края стола до боли в суставах, сгибается пополам и беззвучно кричит. Как это могло случиться с ним?! Почему сейчас? Ему далеко не тринадцать, он уже вырос. Почему он?! Из всех наследий ненастий его венценосного рода почему это не настигло ублюдков его старшей сестрицы или хотя бы его развратника-братца?! Эйгону Распутному подошло бы как нельзя лучше, было бы хоть сколько-нибудь достойное оправдание перед матушкой за каждый кутёж. Эймонд Таргариен - единственный достойный носить корону. Почему он?! - Проклятье! - ругается Эймонд, зная, что с ним происходит. Никакие травяные чаи не помогут от этого жара. Его тело требует мужчину. И не какого-нибудь там мужчину, а мужчину из рода Таргариен, чистейшей валирийский крови. Мужчину-Таргариена, на которого, даже не приняв в качестве своего всадника, не посмеет напасть свободный дракон. Варианта решения проблемы всего три и все трое омерзительны Эймонду ещё больше, чем богам. Первый - сразу нет, точно нет и низачто! - собственный жалкий старший брат, которого Эймонд, к своему великому прискорбию, не успел добить на поле боя. О, брат был бы рад ему помочь, ещё как... Эйгон всегда охоч присунуть свой хер в щель потеснее. Увы, сейчас он сам и поднять его не может, чтобы помочиться, а за выживаемость тяжело раненного нынешнего короля до сих пор не рискует поручиться ни один придворный мейстер. Второй не лучше первого - бастард сира Харвина Стронга. Незаконнорождённый ублюдок, плод распутства принцессы Рейниры. Принц, чья чистота крови ещё более сомнительна, чем принадлежность к Виларионам, и чьего младшего брата убила Вхагар. Джекейрис будет рад засунуть в Эймонда по самое основание только холодную сталь своего меча. Есть ещё третий, распутный настолько, что его распутство вошло в песни, слагаемые ещё при жизни, но ничуть не более доступный, чем второй. Дэймон Таргариен - единственный из всего трио достойный, под кого Эймонд готов лечь ради пользы дела; Дядя Дэймон - белые волосы, чистая валирийская кровь, сильный воин, грозный противник. В этом-то и проблема. Эймонд не представляет, как к нему подобраться. Заявиться в речные земли на Вхагар и потребовать, чтобы Дэймон выполнил свой древний долг перед семьёй? Эймонд готов поставить целое состояние и дракона вдовесок на то, что Караксис и его всадник считают своим первостепенным долгом убийство своего врага. Единственный шанс Эймонда расправиться с его уникальной проблемой сейчас где-то в речных землях, собирает против него армию. * * * * Раз сделать всё равно ничего нельзя, Эймонд выбирает ничего не делать. Его тело молодо и сильно, пребывает на пике силы, в своей самой лучшей форме, закалённое тренировками и железной дисциплиной. Он сильный, должен выдержать боль. На вечер намечен пир в честь героизма Эйгона в битве. Видят старые боги, боги Валирии и Семеро, во вступившем в ту битву короле не было ни капли героизма, скорее уж небольшой бочонок крепкого дорнийского вина и природная глупость, под воздействием алкоголя возросшая до пьяного безрассудства. Опоздай тогда вездесущий Кристен Коль на всего-ничего, этот пир был бы посвящён коронации Эймонда Таргариена. Несмотря на то, что празднество посвящено другому, как принцу-регенту, замещающему недееспособного брата, Эймонду надлежит на нём присутствовать. Произности речь, лгать напропалую о боевой доблести распутного ничтожества. Пробыть на пиру минимально приличествующее время. Эймонд принимает холодную ванну, с отвращением стирает со своего тела свидетельства его особой физиологии, переоблачается в свежую одежду и направляется на пир, стоически игнорируя слабость в теле, сильную боль и головокружение.