Лето, когда мы умрём

============

Я не хотел торопить Ричи с расспросами, но мне нужно было знать, что с ним произошло. Не потому, что это поменяло бы мое отношение к нему, да и я так уже знал достаточно, просто я хотел, чтобы он перестал делать из-за этого тайну от меня. Мы с ним вместе, почему он прячется от меня? И поэтому, когда я предложил Ричи встретиться у меня дома, он согласился сразу, потому что помнил наше главное правило: у нас нет времени. Молча я провел его мимо моей комнаты по лестницу. Сердце стучало где-то в горле, когда я вспоминал момент с вечеринкой и нашу переписку под утро. Всю ночь я не спал. Но теперь я чувствовал, что несу ответственность за Ричи. И я просто не мог подвести его. Мы стояли с ним возле двери в мастерскую отца. Он молчал, даже не смотрел на меня. В темноте коридора я нащупал его руку. Она была холодной, как лед. — Ты волнуешься? — Обычно, я не принимаю предложения от парней, которые зовут меня посмотреть картины их отца. Когда родителей к тому же нет дома, — голос Ричи дрогнул, и я только сильнее сжал его руку, — даже если меня зовет очень симпатичный парень. — Я — очень симпатичный? — я не мог скрыть улыбку. — Ну, насчет очень я загнул, — Ричи сжал мои пальцы, — но вполне ничего. — Большое спасибо. — Да не за что. — Ладно, заходи. Раз ты уже понял, что я хочу тебя убить, чего медлить? — и я открыл дверь в мастерскую. Там все было, как и оставил отец. Мольберт, кисти и краски прямо на полу. Картины на стенах. Огромные окна пропускали солнечный свет. Пылинки кружились в воздухе. Я переступил порог и обернулся на Ричи. — Твой отец точно не будет против? — спросил он. — Нет. Проходи. Не стой на пороге. — Ладно. Ричи зашел следом за мной в мастерскую. Он рассматривал все мелочи, крутя головой из стороны в сторону. Мне нравилось видеть его таким — заинтересованным, увлеченным. — Это все нарисовал твой отец? — Ричи указал на картины на стенах, и я кивнул, — выглядит впечатляюще. — Тебе нравится? — Еще бы, — он кивнул, подходя к одной из картин, где отец изобразил наш двор и сад, — они кажутся такими простыми, но вместе с тем я чувствую от них силу. Твой отец очень талантлив. — Он так не считает. За все время ему удалось продать всего пару картин, и то очень дешево, — я пожал плечами и опустился прямо на пол. Теплые доски приятно коснулись кожи, — но я рад, что тебе нравятся его картины. — Я бы хотел уметь рисовать так. Наверное, это здорово, когда есть такое. Место, куда ты можешь приходить и отдыхать мыслями, — Ричи обернулся и посмотрел на меня сверху вниз, — у тебя есть такое место? — Это, — я обвел рукой мастерскую, — отец разрешает мне приходить сюда в любое время. Если он тут — я просто молча сажусь в сторонке и смотрю, как он рисует. Это очень успокаивает. В детстве он давал мне смешивать краски и разрешал рисовать на стенах, — я подтянул к себе ноги, — а потом, когда место на стенах заканчивалось, он красил стены белой краской, и я снова мог рисовать здесь. — Кажется, твой отец очень тебя любит, — вздохнул Ричи. Я посмотрел ему в глаза. — Это так. И я очень благодарен им с мамой за то, что они для меня делали всю мою жизнь. Парень промолчал. Главная тема висела между нами. Я не знал, как подобраться к сути, как начать разговор. Все слова, которые могли прийти на ум, казались жесткими и колючими, и я боялся ими ранить. У меня из головы не шли те комментарии под его фотографиями в инстаграмме. Как можно было быть таким жестокими?! Как можно писать такое человеку? Ричи сделал вид, что это его совсем не волнует, но он затрясся и закрыл лицо руками. Я понимал, что с ним произошло, но не мог и не хотел знать подробностей. Это его секрет. И я не вправе лезть туда, куда меня не звали. — Зачем ты меня сюда привел? — вдруг спросил он, все еще возвышаясь надо мной. Мне было бы легче, если бы он сел рядом, но он по-прежнему смотрел на меня с высоты своего роста. Кисти рук были спрятаны в карманы джинсов и напряжены. Мне захотелось поцеловать выступающие косточки на запястьях. И я тут же покачал головой. — Я… Ричи, послушай меня и не перебивай. Я знаю, что с тобой произошло. Может быть, я знаю не все, но я не хочу задавать вопросов. Если ты захочешь мне рассказать сам — я выслушаю тебя в любое время дня и ночи. Но я не буду лезть туда сам. Это твоя история, твоя боль, и если ты не хочешь ей делиться со мной — это нормально. И так же будет нормально, если ты захочешь рассказать. Я просто... Хотел показать тебе одну штуку. — Если ты сейчас разденешься, я закричу, — попытался пошутить Ричи, но его голос оставался серьезным. Я слегка усмехнулся. — Почти. Ты же заметил, что я одет в домашнее ? — Я подумал, у тебя такой стиль. — Тебе придется испачкать свои джинсы. — Звучит не очень воодушевляюще, — Ричи сложил руки на груди, — Эдди, правда. Ты не обязан. Со мной уже все в порядке. Клянусь тебе. Эта история в прошлом, и я… — Смотри, — я встал и прошел в угол мастерской. Там были свернуты в рулоны два больших куска ватмана, — мы просто проведем время вместе. Ты забыл? Нам скоро умирать. На том свете тебе не надо будет переживать за испачканные джинсы. — Ладно, и что ты придумал? — Когда мне только поставили диагноз, — начал я и стал расстилать ватман на полу, — родители были в ужасе. Я тоже не понимал, что со мной происходит. Как у меня в груди может быть что-то настолько хрупкое и тонкое, что может сломаться в любой момент? Мой врач предложил родителям сводить меня к психологу. Я не помню, о чем мы тогда разговаривали — мне было лет пять или шесть, когда меня впервые к нему отвели. Но я помню, что она расстелила на полу ватман и попросила меня нарисовать самого себя, в полный рост. Я раскатал ватман и в уголки бумаги поставил баночки с краской. Ричи смотрел за моими действиями молча. — Потом она попросила закрасить силуэт красками. Взять те цвета, которыми мне хочется себя заполнить. Особенно в том месте тела, где у меня болит больше всего. Чтобы я сам визуализировать свою боль. Увидеть ее. Почувствовать. Я с опаской глянул на Ричи, а потом быстро потянул футболку за ткань на спине. Снял ее и бросил на пол. Друг уставился на мою грудь в черном ремне, с устройством и проводами, но взгляд не отвел. Я мысленно его поблагодарил. — Я нарисовал человечка. Просто контур, даже без лица. И в середине нарисовал большой красный круг, который символизировал сердце. Я вышел даже за пределы силуэта туловища. В детстве меня намного чаще мучили сильные боли в сердце. Я просыпался по ночам из-за тесного ощущения в груди. Я ползал по полу и рисовал. Схватил горсть красной краски и намазал ей грудь. Психолог сказала, что я молодец. Что так я научусь контролировать свою боль. Осязать ее. Чувствовать. И бороться с ней. Ричи ничего мне не ответил. Я перевел дыхание и опустился на колени перед мольбертом. Взял баночку красной краски. Открыл крышку. Сердце стучало где-то в ушах. — Я могу нарисовать свою боль. Могу почувствовать ее всем телом. Могу научиться управлять ей. Мое больное сердце — лишь часть меня, но я — не моя болезнь. Я не выбирал ее. Но я могу выбрать, как с ней справиться. И я выбираю справляться. Ричи продолжал молчать. Он медленно моргал, все сильнее обхватывая себя руками. Я запустил два пальца в банку с краской, почувствовал ее теплую, вязкую, густую текстуру. Осторожно отодвинул ремень с груди и намазал на открывшемся месте краской. — Это называется арт-терапия, — пояснил я, — способ почувствовать свою боль. Почувствовать тело. Когда я еще был ребенком, я не понимал, где у меня болит. У меня сдавливало всю грудь, я не мог дышать. И я не понимал, как может болеть то, что не видно? Когда я в семь лет прищемил себе палец дверью, я видел, как почернел ноготь, а кожа вокруг него стала красной и ободралась. Палец болел, и я понимал, что у меня болит. Я мог нажать на него, и он заболел бы еще сильнее. Но когда болело внутри, то, что нельзя потрогать… Это сводило меня с ума. Но потом я научился чувствовать свое тело. Понимать, откуда меня зовет боль. Я понимаю, что ты в другой ситуации. И твоя боль — тоже другая. Но боль есть боль. И я хочу, чтобы тебе помог этот способ. Ну, а если не поможет... То мы просто вываляемся в краске. Почему бы и нет? Я поднял глаза на Ричи. На одно какое-то мгновение мне показалось, что краска оказалась испорченной, потому что мне начало жечь грудь. Но потом я понял, что дело вовсе не в краске. Это реагировало сердце. Билось, толкалось, сжималось, пока я смотрел на него. Его глаза наполнились слезами. — Ричи? — Это... Это очень много для меня значит. Но я… Я боюсь, что у меня ничего не получится, — он кусал губы, откашливался, находил слова. Я приподнялся и встал на колени. Капелька краски стекла у меня по груди на живот. — Ричи, тут не может получиться или не получиться. Это не экзамен, это… — Мне просто не хватит краски, — Ричи кивнул на мое маленькое пятно на груди, — потому что я чувствую боль везде. — Ричи... — я скорее прошептал это, чем произнес, и через секунду он уже оказался на полу, рядом со мной, в моих объятиях. — Все хорошо… Эй… Ты чего? — я обнял его за худую спину, прижал к себе. В этот момент я понял, что я хотел наполнить свою жизнь не сумасшедшими делами. Не путешествиями, концертами и безбашенными поступками. Я хотел наполнить ее простыми вещами, которых так долго был лишен. Объятия. Поцелуи. Я быстро поцеловал Ричи в лоб, потом в щеки, потом снова в лоб, — я с тобой. Тебе больше ничего не угрожает. — Я… Ты не представляешь, как важно мне было это услышать, — он ткнулся лбом мне в плечо. Я продолжал обнимать его спину, через футболку и куртку, а он трясся в моих руках. Мое сердце тряслось вместе с ним. — Если тебе тяжело…. Ты не обязан. — Я хочу, — твердо кивнул Ричи, отодвигаясь от меня и быстро утирая глаза рукой, — я доверяю тебе. Сердце прихватило. Я посмотрел на счетчик — два огонька. Не смертельно, но немного опасно. Вдруг что-то дальше пойдет не по плану? — Ты можешь не раздеваться. Я могу постирать твои вещи, это ничего, — но Ричи прервал меня, и стал снимать куртку. Он скинул тяжелую кожу. Потом потянулся пальцами к футболке и вдруг замер. Посмотрел на меня, со скрещенными над головой руками. — Ричи? — Ты… Ты можешь отвернуться? Мне неловко. — О. Да. Конечно. Я быстро отвернулся от Ричи. Я продолжал стоять на коленях. Ричи справился с футболкой, и я услышал, как он мягко положил ее на пол. Тогда я спросил разрешения и повернулся. Он стоял надо мной, в одних джинсах, закусив губы от волнения. Они даже побелели у него. А потом он потянулся к пряжке ремня и стал снимать джинсы. Я замер. То, что я увидел, заставил мое сердце подняться на дыбы. Обе его ноги, от самого бедра и до колена, были исполосованы. Ужасные глубокие порезы тянулись по коже. Казалось, что ноги были разрезаны почти до мяса. Ричи поморщился. — Я не мог перестать это делать. — Я тебя не виню. — Но болит не это, — быстро сказал Ричи. Он медленно опустился на пол напротив меня. Между нами стоял мольберт и краски. Я почувствовал, что должен сделать что-то в ответ. — Ну, мой прибор ты видел, — улыбнулся я. — Никто еще не говорил так про свой член, — у Ричи дрогнули губы. Он сел, подтянув к груди ноги и обхватив их руками. Так я почти даже не видел его порезы. — Ну, этот прибор показывать не буду, даже не проси, — я попытался улыбнуться, хотя эти флиртующие штуки заставляли меня нервничать. Никто и никогда не флиртовал со мной. И Ричи... Он смотрел на меня так, словно не видел уродливого черного пояса у меня на груди. — Жаль, что я забыл очки дома, так бы все равно не разглядел. — Эй, — я закатил глаза, — если тебя это смутит, то просто скажи мне, окей? — и я потянулся к ремню джинсов, — чтобы ты сидел голым не один. — Я. Ладно. Окей, — Ричи пожал худыми плечами. Я быстро избавился от джинсов и сел напротив друга. Краска на груди почти высохла. Я осторожно потянулся к другой баночке, ярко-зеленой. — Хочу замазать красную боль зеленкой, — с улыбкой сказал я, осторожно обмакивая два пальца в баночку. Этот жест показался мне таким… Не знаю, интимным, что я не стал тянуть время и быстро мазнул себя краской по груди, — а ты? Какой цвет возьмешь ты? — Черный. Ричи не моргнув глазом потянулся к черной краске. Я молча следил за ним. Он сел на задницу, вытянув вперед ноги и слегка задев меня по колену. Я не двинулся. — Моя боль этого цвета, — он посмотрел мне в глаза, и я кивнул, — и раньше я не знал, где она. Мне казалось, что везде. Я молча следил за движениями Ричи. Вот он откручивает крышечку. Вот смотрит на краску. Вот запускает в нее два пальца, потом три, подцепляют густую субстанцию. Я думал, что он сейчас замажет черными своими порезы. Или все тело. — Обещай, что после этого не отвернешься от меня — тихо сказал Ричи, замерев. Рука с перепачканными пальцами зависал в воздухе. Большая черная капля упала ему на живот, — даже, чтобы снять джинсы. Я затаил дыхание. Сердце стучало без остановки. Я испугался, что вот сейчас и умру, в мастерской отца, пока мы с Ричи сидим друг напротив друга в одних трусах, перепачканные краской. Если так — то это лучший вариант смерти. — Обещаю, — тихо сказал я, потому что всегда не терпел громких обещаний. Ричи тяжело выдохнул. Я заметил, что у него напряглась грудь, а на руках выступили мурашки. Я их тоже почувствовал. — Ладно. Ты хочешь узнать, какого цвета моя боль? — я кивнул, — черная. Хочешь узнать, где она? Хочешь узнать, что со мной точно произошло? — Ричи, ты не обязан… — начал я, но он меня перебил. Я следил за ним, боясь лишний раз моргнуть. Весь мир уменьшился до размеров мастерской. — Она здесь, — и Ричи поднес краску к губам. Внутренне я закричал. Я весь превратился только в зрение. Я смотрел, как Ричи сначала медленно, двумя пальцами, стал закрашивать себе губы краской. Черной, густой краской он водил себе по губам, полностью их закрашивая. Нет. Нет. Только не это. Потом он переместил пальцы на щеки. На лоб. На волосы. Он закрашивал себе губы и все лицо черной краской, продолжая смотреть на меня и не произнося ни слова. Я тоже молчал, словно это у меня был весь рот в краске. — Ричи. Но он не останавливался. Он заплакал. Продолжая размазывать черную краску по лицу, он плакал. Ударил себя по щеке. Испачкал длинные волосы черными разводами. Он трясся и дрожал. Не в силах оставлять его одного в таком состоянии, я подполз к нему по полу. — Все хорошо. Слышишь? Ричи, я здесь. Все хорошо. Я схватил свою футболку и протянул ему. Обнял за плечи, попытался прижать к себе. Сердце Ричи стучало сильнее, чем мое собственное. Я тоже заплакал. Теперь я все понял. Про все эти комментарии, ужасные слова в социальных сетях. Сердце словно надвое поделили. — Он сделал это, — рыдая, прошептал Ричи. Его била крупная дрожь, нет, не била, избивала. Он схватил мою футболку и вытер ей губы, стал тереть до покраснения, сдирая мельчайшие сухие участки, — и снял на видео. — Ричи, боже. — Я не мог потом есть. Чистить зубы. Разговаривать. Я словно помешался. И эти порезы… — Ричи содрогнулся, — я делал это, потому что только эта часть тела осталась моей. Принадлежала еще мне. Потому что эта часть... — Ричи прикоснулся дрожащими пальцами к испачканным губам, — мне больше не принадлежит. Это видео видели все. Включая моих родителей. — Ричи… Мне так жаль, — прошептал я, но в эти слова нельзя было вместить все то, что я чувствовал. Я взял его за плечо (боже мой, такое худое!) и осторожно сжал. Все его руки были в черной краске. И даже волосы. Как мое сердце не могло вместить всех эмоций и чувств, которые были для меня под запретом всю жизнь, так и эти слова не могли вместить всего, что я хотел сказать. — Мне жаль, — повторил я, и вдруг потянулся к нему. Осторожно отвел с его лба прядку волос, вымазанную в краске, — мне жаль, что меня тогда не было рядом с тобой. — Знаешь, что самое ужасное? — спросил Ричи, резко поворачиваясь ко мне. Все лицо его было в разводах от краски. Левая щека была перемазана вся. Губы по контуру покраснели, потому что он тер их моей футболкой, — ты бы так не поступил. Сердце у меня заболело. Мы оба с Ричи посмотрели на счетчик у меня на груди — три огонька. Опасная зона. Сердце заболело, но я взял парня за руку. Он вздрогнул. — Мне жаль, что я не смог тебе помочь. — Ты помог, — Ричи моргнул, и даже под бровью, почти на ресницах, я увидел у него краску, — потому что я все еще здесь. — Я...Ты... — мне так много хотелось сказать, но я не мог подобрать слова. Смотрел на капельку краски, которая была в угрожающей близости от ресниц Ричи, — закрой глаз, а то у тебя там краска. — Где? — Ричи посмотрел мне прямо в глаза. Я потянулся к нему, чтобы вытереть черную кляксу, как вдруг он меня поцеловал. Сердце у меня в прямом смысле остановилось. Я испуганно дернулся. — Господи! — Ричи выронил футболку себе на колени, — Эдди, господи, прости! Я… Я не подумал. Я весь грязный. И эта краска на губах… Я не слышал его голоса. Это был мой первый поцелуй. Я посмотрел на счетчик. По-прежнему три огонька. Грудь сдавило, и я медленно завел руку за спину, нащупывая застежку ремня. — Эдди? Эдди, ты злишься на меня? — Ричи испуганно схватил меня за руку, — Прости, я… Я не должен был, я… — Не надо, — тихо сказал я, и отстегнул ремень. Счетчик скользнул вниз по груди. Все огоньки снова стали зелеными. И не давая Ричи еще раз извиниться, притянул его к себе за шею, и поцеловал. Я раньше не думал, что гуашь может быть такой вкусной. Но такой она стала только благодаря Ричи.