Родом из детства

Точно сошедший с картины, невероятной красоты и стати вороной жеребец смотрел на Рейян влажными внимательными глазами и, казалось, понимал все, что ему говорят. Сама Рейян вот уже битых полчаса не могла на него налюбоваться, она нежно гладила коня по точеной, красиво изогнутой шее, перебирала гриву а после, окончательно осмелев, протянула ему кусок хлеба с солью, который они с папой принесли с собой. Конь фыркнул, а потом осторожно взял протянутое угощение; мягкие губы будто поцеловали ладонь Рейян в благодарность за лакомство. — Мави, — прошептала Рейян, — мой милый Мави! Какой же ты хороший… Папа! — сияя от радости, она повернулась к отцу, который все это время стоял рядом и с улыбкой наблюдал за ней. — Спасибо, папочка, он просто великолепен, и это — самый лучший подарок! И ты — самый лучший! — она бросилась отцу на шею. — Не за что, дочка, — отец обнял ее и ласково погладил по голове, — с днем рождения тебя! — Пап, — с надеждой взглянула на него Рейян, — а можно? Ну… Я только один разочек на нем прокачусь! — Сегодня тебе можно все, красавица моя! — кивнул отец. Взвизгнув от радости, Рейян снова кинулась ему в объятия и поцеловала в обще щеки. Отец пообещал подарить ей коня еще в прошлом году, когда они точно так же приехали в поместье на выходные, и Рейян удалось наконец уговорить конюха Фахри позволить ей прокатиться верхом. Когда-то, когда она была совсем маленькой, именно Фахри учил ее верховой езде, приговаривая при этом, что Рейян ханым явно пошла в этом не в отца, потому что «лошадей всегда шарахался». Отец рассмеялся и кивнул, подтверждая его слова… Рейян нравилось мчаться все вперед и вперед по полям, чтобы ветер свистел в ушах, обвивая лицо. В такие минуты можно было не думать ни о каких неприятностях и неурядицах, они попросту вылетали из головы, казалось, будто ветер уносил их прочь. Одному только отцу она могла доверить этот маленький секрет, так и сказала ему, мол, когда я еду верхом, то чувствую себя… птицей, парящей в облаках. И тогда папа пообещал ей своего собственного коня, чтобы Рейян «стала чуточку счастливее». — Жаль, что нельзя забрать его в Мидьят, — вздохнула Рейян, вернувшись с прогулки и передав поводья конюху. — Пока пусть побудет здесь, — улыбнулся отец. — А там — посмотрим. — Ты думаешь дедушка позволит? — с сомнением взглянула на него Рейян. — Я постараюсь убедить его, — шепнул ей на ухо отец. — Но, сама понимаешь, дочка, это дело нелегкое и оттого не слишком-то быстрое. Ну, ладно, пойдем скорее в дом, а то мама с Гюль ханым наверное уже заждались нас. Мама с малышкой Гюль сидели на террасе. Младшая сестренка весело лепетала и смеялась, пытаясь схватить мамину золотую цепочку. Мама протягивала ей бутылочку с молоком, но Гюль упорно отворачивалась. — Опять капризничает? — спросил папа. — Наверное, она уже сыта, — отозвалась мама, отставляя бутылочку в сторону. — Может быть, она тоже в предвкушении праздника, да, Гюль? — Рейян подмигнула сестренке и погладила ее по голове. Гюль широко улыбнулась и протянула ручонки к старшей сестре. Рейян осторожно взяла ее у мамы, и Гюль тут же прижалась к ней и обняла за шею. — Хорошие вы мои! — умилилась, глядя на них мама. Через три дня Гюль исполнится год, и дедушка по такому случаю готовит грандиозное, как он сам выражается, торжество. На праздник приглашены его хорошие знакомые и деловые партнеры, поэтому в их Мидьятском особняке который день все вверх дном. Собственно, отец и повез их сегодня в поместье в том числе и для того, чтобы отдохнуть немного от шума и суматохи. Что же до дня рождения Рейян, то… утром дедушка подарил ей новую кожаную сумку для школы, сказав, что на старую уже «и глядеть-то больно, до того потрепанная», после чего поспешил углубиться в чтение газеты. Ярен и тетя Хандан вручили ей серебряную цепочку-браслет. Дедушка, правда, буркнул, что это «всего-навсего баловство», но Ярен ему возразила, мол, в школе все такие носят, так чем они хуже, и он тут же смягчился. Дядя на это заметил, что когда Ярен с Рейян подрастут, то придется, хочешь не хочешь, тратиться и на более дорогие подарки. А после преподнес Рейян новый магнитофон, точно такой же, какой двумя неделями ранее купили Ярен, потому что «у всех уже есть, одна она, как нищенка какая». После завтрака папа сказал, что их с мамой подарок ждет Рейян в поместье, и поэтому пусть она скорее собирается. Дед и дядя ехать отказались, сославшись на важные дела, Ярен же с тетей Хандан согласились составить им компанию. Тетя еще, как она сама же выразилась, прихватила с собой Ханифе, чтобы та помогла с приготовлением обеда. Таким образом — удивительное дело! — у Рейян сегодня, можно сказать, самый настоящий день рождения. Вообще, праздники в их доме устраивались редко. Обычно с размахом, как любит говорить папа, отмечали дни рождения Азата, пока тот не уехал учиться в Стамбул. К брату приходили его одноклассники и их родители, как правило, хорошие знакомые деда и дяди. Тетя сама готовила им целую уйму сладостей, а после они с мамой накрывали столы прямо во дворе. Пожалуй, это был единственный день в году, когда дед не сердился и никого не ругал, а напротив, улыбался, похлопывал брата Азата по плечу и повторял, что он — «будущее семьи Шадоглу». Дядя, слыша эти слова, всякий раз кивал головой и прибавлял, что «по-другому просто и не может быть»… Когда взрослые уходили пить кофе в гостиную, приятели Азата с ним во главе поднимались на террасу. Азат приносил туда свой магнитофон, и они допоздна слушали музыку и танцевали. Ярен обожала пробраться туда тайком, чтобы посидеть тихонько в уголочке, понаблюдать за танцующими и, если повезет, утянуть со стола фрукты. Обычно их с Рейян загоняли спать, потому что «время позднее, а они еще не доросли до взрослых посиделок и развлечений», но Ярен находила способ улизнуть из дома, пользуясь тем, что тетя Хандан вместе с матерью Рейян обычно в это время мыли посуду. Ярен всегда звала с собой Рейян, потому что «так гораздо веселее». Они сидели с ней на скамейке, ели апельсины и спорили, кто из одноклассниц Азата красивее: Невра или Джансу. Первая носила модные джинсы, о которых тогда мечтала и Ярен, но дед ей твердил, что это «не подобает его внучке и представительнице уважаемой фамилии». Вторая же обычно была одета в длинное платье и туфли на каблуках. Кроме того, она приносила подарки им с Ярен и всегда находила минутку, чтобы поболтать с ними о том о сем. Именно поэтому Джансу нравилась Рейян больше остальных знакомых Азата, поскольку не относилась к ним как к «малышне». — Она красивее! — настаивала на своем Рейян, когда они принимались за свои извечные споры с Ярен. — Не знаю, — пожала плечами та, — брат говорит, что они обе для него «на одно лицо». И еще, что обе «прилипли, не оторвать». Только, — она огляделась, не подслушивает ли кто, — никому! Это секрет! — Тогда зачем он их сюда зовет? — не поняла Рейян. — Потому что папа и дедушка дружат с их родителями, — объяснила ей Ярен с видом знатока. — А папа тут еще говорил… я случайно слышала… что был бы не прочь, если мы породнились с семейством Невры. — Он, что, хочет женить Азата? — захлопала глазами Рейян. — Ну, не сейчас, конечно, — отозвалась Ярен, — потом… когда-нибудь. Дедушка сказал: «Пусть отучится, зря, что ли, затеяли всю эту историю с университетом». — Ясно, — вздохнула Рейян. Этот разговор произошел в тот год, когда Азат закончил школу и уехал в Стамбул. Рейян было грустно расставаться с ним, потому брат всегда умел развеселить их с Ярен, когда бывало грустно, придумывал разные игры, чтобы они не скучали и неизменно утешал Рейян, когда дед сердился на нее и наказывал за те или иные проступки. Без него в доме сразу стало пусто, и первое время все ходили, точно в воду опущенные. Тетя без конца вздыхала, сетуя, что «ее мальчик теперь совсем один в огромном городе», дядя хмурился и отделывался лишь односложными ответами в стиле «да», «нет», «может, позже», когда к нему обращались, а дед, сердито нахмурив брови», отвечал, что тетя с дядей «сами этого хотели». И только папа пытался поддержать дядю с тетей, убеждая их, что ничего плохого с Азатом не случится, а кроме того, не навсегда же он уехал. Для них с Ярен дед практически никогда не позволял устраивать «сборища». Впрочем, кузине время от времени разрешалось приглашать подруг, разумеется, из приличных семей. Обычно к ней наведывались ее одноклассницы Дерин и Айсель, а Рейян с ними несколько, так скажем, не ладила. Во-первых, поначалу они без конца трещали только о новых куклах, а теперь — о новых туфлях и платьях. Айсель только и знай повторяет, что Рейян «могла бы сделать себе потрясающую прическу, если захочет». Рейян на это неизменно огрызается: ей и так хорошо. Она в принципе не могла понять, чего Айсель к ней прицепилась. За своими бы волосами лучше следила! А то дед раз услышал эти разговоры, так тоже начал цепляться, чтобы, дескать, Рейян «привела прическу в порядок». Будто непонятно, что волосы у Рейян вьются от природы, и ничего уж тут не поделаешь. Да и вообще, Рейян обычно подвязывает их лентой или использует заколки, что подарил ей папа… В общем, подруги Ярен ей не нравятся! А ее одноклассниц дедушка никогда не приглашает. Тем более, что Лале, ее лучшая школьная подруга, уехала учиться по обмену во Францию, а их с Ярен не отпустили. Дед сказал, мол, «пустая трата денег». Так что осталась у Рейян теперь одна только Мелике, с которой они с малых лет бегали во дворе, лазили по крышам и дрались с уличными мальчишками, играя в «бандитов и полицейских». Ярен обычно играть отказывалась, говорила, ей не интересны глупые игры. На самом же деле дедушка запрещал Ярен уходить со двора. Он считал, что она должна вести себя «как и подобает представительнице рода Шадоглу». Поначалу Рейян обижалась и не понимала, почему Ярен, Азата, а теперь и маленькую Гюль дед любит и старается баловать, а ей всю жизнь достаются одни только замечания, упреки, а то и затрещины. Дед не церемонится, если уж рассердишь его чем — жди взбучку. Рейян доставалось с детства: за то, что толкнула сестру (это вышло случайно, они с Ярен просто играли в мяч), за то, что разбила чашку (случайно выскользнула из рук), за разорванное платье (кто ж знал, что в старом сарае, где они с Азатом играли в прятки, дверь вся истыкана гвоздями), за ссору с одноклассниками (а нечего было обзывать Мелике «нищенкой») и тому подобное. Рейян пыталась, разумеется, все деду объяснить, но он лишь сильнее выходил из себя и частенько хватался за ремень, повторяя, что сейчас «еще добавит» Рейян за дерзость. Папа всякий раз уговаривает ее не обижаться, потому что у деда слишком уж взрывной характер. Рейян не обижалась, но… все же ей хотелось бы понять, почему дед так суров именно с ней, ведь она же не делает ровным счетом ничего плохого! А еще именно из-за этого Рейян всю жизнь чувствует себя в родном доме чуть ли не чужой. Во всяком случае ей там… холодно. Хорошо, что есть папа и мама, с которыми она может поделиться своими горестями и страхами, но даже они не в силах противостоять деду, ведь именно он — хозяин в доме. А хозяина дома надлежит чтить и уважать… Вот когда у Рейян будет свой дом и своя семья, она ни за что не станет никого выделять и обижать. Она непременно будет любить своих детей одинаково. И наказывать их ни за что не станет! — Дочка, ты о чем задумалась? — окликнул Рейян отец. — И правда, Рейян, давай скорее, иди к столу! — позвала мама. — Все готово! — улыбнулась тетя Хандан. — А я лично умираю с голоду, — поддержала ее Ярен. — Да, уже иду! — кивнула Рейян и заторопилась в дом. Глядя на накрытый стол, попросту разбегались глаза от обилия всевозможных угощений. Рейян села на свое место рядом с мамой и потянулась за дымящимися еще кебабами, которые Ханифе только что поставила на стол. — Объедение! — пробормотала она, накладывая себе салат. — И не говори! — кивнув, проговорила с набитым ртом Ярен. — Что ж, — улыбнулся папа, — поздравим же нашу именинницу! — Совсем взрослая стала наша доченька! — вздохнула мама, усадив поудобнее малышку Гюль. — Да… пятнадцать лет… Вот и Ярен тоже… Дети так быстро растут, — задумчиво протянула тетя Хандан. — Храни тебя Аллах, доченька! — ласково взглянул на нее папа. — Спасибо, папа! — отозвалась Рейян. — Спасибо… всем вам! — она по очереди оглядела присутствующих и улыбнулась. — Ну, что ж, — тетя пододвинула ей соленые помидоры и салат из свежих овощей, — давайте скорее ужинать, а то все остынет! Рейян, не заставив просить себя дважды. Что ж, сегодня, можно сказать, и впрямь чудесный день…

***

— Что это, Ханифе, ты как будто не в своей тарелке целый день? — язвительно спросила Хандан, собирая вместе с ней тарелки со стола. — Молчишь, как воды в рот набрала… — Голова болит, Хандан ханым, — буркнула Ханифе. — Да? — протянула Хандан. — Ну, тогда, наверное, отдохни… Тут найдется, кому все убрать. — Не беспокойтесь, я прекрасно все сделаю сама! — не обращая больше внимания на Хандан, Ханифе подхватила стопку грязной посуды и поспешила на кухню. Справилась она довольно быстро, выпроводив Зехру с Хандан, заявив, что все сделает одна, пусть хозяйки отдохнут немного перед дорогой. Хандан отправилась «пройтись и подышать свежим воздухом», Ярен, кажется, осталась на террасе, пьет там сок и листает какой-то глупый журнал, а Рейян опять побежала на конюшню. Вот же баловство, подумала Ханифе, зачем девчонке собственный конь? Хотя… почему бы не побаловать бедняжку, а то дед ее только и делает, что шпыняет почем зря. А все почему? Потому что этот чурбан попросту не умеет ни любить, ни сострадать кому-то! Кабы умел, то не сотворил бы той гадости, что он сделал с Айше. И к Рейян относился бы терпимо, мало ли, что она не родная. Вот если бы, скажем, Ханифе удалось взять на воспитание ребенка, она бы не стала показывать ему, что он — приемный. Она просто любила бы его, как мать. Но, увы, что толку об этом теперь рассуждать, если жизнь не задалась. И опять-таки — из-за него. Из-за Насуха Аги! Домыв посуду, Ханифе уселась за стол и налила себе чаю. Надо успокоиться, решила она, ведь совсем скоро они уже отсюда уедут. Она и сама не ожидала, как много воспоминаний всколыхнет в душе этот день. Стоило только увидеть стены этого дома… Вон там — дорога на виноградники (интересно, целы ли они?). Ханифе с Элиф каждый вечер прибегали туда, чтобы встретить Айше и Месута, а потом все вместе шли домой. А там — стоял домик сезонных рабочих, где они жили. Айше по утрам подметала в комнатах и готовила им завтрак. А вечерами она шила, сидя у окна и пела колыбельные своему сыночку. Пристройку, кажется, отремонтировали… Какой огонь бушевал там тогда!.. И как Ханифе плакала, пока Айше везли в больницу… Как сидела подле нее, повторяя, что никуда не уйдет, пока сестра не очнется. И как Айше босиком шла по пыльной дороге, прижимая к себе серый камень. «Я теперь обнимаю могильный камень, а не сыночка!» — плакала она. Затем Айше поклялась, что заставит вероломного Насуха Агу ответить за предательство. И впрямь ведь — убить его мало! Он не просто не пришел навестить Айше в больнице, он бросил ее, завел себе новую семью, женился на другой. Разве порядочный человек так поступил бы? Но ничего, придет еще его час. Сестра уж позаботится об этом, а Ханифе во всем ее поддержит. Неожиданно Ханифе вспомнила вдруг, как однажды Ярен с Азатом забрались в ее комнату, во что-то они там играли, хотели спрятаться. И Ярен (вот же любопытная девчонка!) залезла в ящик стола и вытянула старую папку, где Ханифе хранила несколько фотографий. — Кто это? — спросила она, протянув Ханифе фотографию племянников. Ханифе не спрятала ее, ни к чему, и уж тем более не хотела от нее избавляться. Фото было сделано в тот год, когда она окончила школу и приехала погостить к сестре. Младшему племяннику, Али, был тогда год, и на фото он сидел в высоком детском стульчике, а старшие братья стояли рядом с ним. Мехмет протягивал ему игрушечную уточку, а Али весело улыбался ему. — Это… соседи у меня в Мардине были. Я была дружна с их семьей, — соврала Ханифе, после чего забрала фото у Ярен и припрятала понадежнее. Не хватало еще, чтобы проныра отыскала фотографию сестры и, чего доброго, не отнесла Насуху. Азизе тогда с нее три шкуры спустила бы!.. Все-таки хорошо, что Рейян сегодня устроили праздник, — подумалось Ханифе. И хорошо, что Насуха Аги нет, а то принялся бы опять ворчать да ругаться. А так — вон, как девчонка довольна. Ханифе была рада за нее, потому что нет-нет да жалела Рейян, все ж таки ей приходилось в этом доме несладко. Неожиданно Ханифе вспомнила, как когда-то давно, когда она сама была в два раза моложе Рейян, и еще жива была мама, они с Элиф с раннего утра сбегали на базар и купили там маленький керамический кувшин — в подарок Айше. А Месут с мамой подарили ей тогда красивые сережки. Потом, уже после своего замужества, Айше отдала их Ханифе, и она до сих пор бережно хранит их… Айше тогда полдня вертелась перед зеркалом и все повторяла, что «будет теперь такой же красивой, как те зазнайки». Так она называла дочек хозяина, у которых мать стирала и гладила белье. — Да они тебе в подметки не годятся, Айше! — улыбнулся брат Месут. — Скажешь тоже! — смутилась она. — Но это правда! — поддакнула Элиф. — Да! — не отстала от нее Ханифе. Через неделю после дня рождения Айше мама заболела, она надорвала спину и с трудом могла подняться с постели. Айше вызвалась выйти на работу вместо нее, невелик труд, сказала она, вымыть полы в хозяйском доме и перегладить им белье. Ханифе напросилась с ней, потому что Месут ушел в бакалейную лавку, где тогда работал, а Элиф осталась дома ухаживать за мамой. Когда они с Айше пришли, хозяин дома, Неджат бей, встретил их, мягко говоря, неприветливо: — Почему Азизе сама не явилась? — спросил он у сестры. — Мама больна, Неджат бей, — отозвалась Айше. — Но я могу полностью заменить ее. — Ладно, поглядим, — передернул плечами Неджат бей. — Ну, чего встала-то, как истукан? Иди давай и принимайся за работу! Заплатил он, правда, столько же, сколько всегда платил маме, но попросил передать, что в следующий раз попросту выгонит ее и работы больше не даст. Ему, дескать, «недужные и немощные» в доме не нужны. Примерно через пару месяцев Неджат бей вдруг лично пожаловал к ним домой. Айше, Месута и Элиф дома не было: брат трудился в бакалейной лавке, а Айше с Элиф отправились на базар, чтобы купить продуктов. Ханифе же сидела дома и скучала. Она уже перемыла посуду и вытерла стол после завтрака, и думала отпроситься у мамы погулять, тут-то как раз и явился Неджат бей. Мать отправила Ханифе во двор, но она тут же вернулась и притаилась под дверью. Во-первых, ей было скучно, а во-вторых, страшно интересно, зачем это Неджат бей пришел к ним. А вдруг он снова решил отругать маму, что она плохо работает, и ей понадобится помощь? — Я ведь был прав, Азизе! — сказал тем временем Неджат бей. — В чем? — вздохнула мама. — Этот голодранец погубил тебя! — воскликнул Неджат бей. — Скажи, что он тебе дал, кроме нищеты и выводка детей? — Любовь. А мои дети — это главное доказательство той любви и смысл моей жизни. Но тебе этого не понять, Неджат. — Да, я никогда не пойму, почему ты позволила затащить себя в болото! Ты посмотри на себя, Азизе, такой ли ты была, и разве этого ты достойна?! — Чего ты от меня хочешь? — с раздражением спросила мама. — Я снова, как и много лет назад, предлагаю тебе свою руку, свой дом и все мое состояние, Азизе! Только кивни! Я вдовец, твой муж, слава Аллаху… то есть, я хочу сказать, он тоже предстал пред Всевышним. Теперь нам ничто и никто не помешает. Войдешь в мой дом хозяйкой. И если будешь покорной женой, во всем послушной воле мужа, будешь жить как в раю. Начнем с тобой новую жизнь, и я забуду, как ты унизила и пренебрегла мной. — Облагодетельствовать хочешь, Неджат… Ну-ну! Если буду покорна… А если нет? — Ты согласна? — У меня четверо детей, Неджат, ты забыл? Какое место им ты отведешь в этой… новой жизни? — В новую жизнь из старой ничего не берут, Азизе. Ты, надеюсь, понимаешь, что я не могу видеть рядом с собой напоминание о твоем… падении! О том, что ты принадлежала этому ничтожеству, который и мизинца твоего не стоил! Но ты не переживай. Сын твой пусть остается в бакалейной лавке, там есть каморка, где можно жить, хозяин ведь его не выгонит. Девку старшую через год-другой замуж выдадим, найдем хорошего человека, она, вон, ладная какая уродилась. На тебя похожа… Любой такую захочет. А для младших найду хороший приют. — Пошел вон! — крикнула мама. — Что? — переспросил Неджат бей. — Вон из моего дома, что тебе непонятно? И запомни, Неджат, раз уж забыл, что я тебе сказала тогда: любовь не покупается. А я не продаюсь! И еще. Ничтожество здесь только одно — это ты! Ты, а не мой Мехмет! Это ты был недостоин пыль целовать под его ногами! А теперь — уходи. И чтобы больше я тебя не видела. Никогда! — Ты еще пожалеешь, Азизе, горько раскаешься в этих словах. Ты на коленях меня умолять будешь! — Да я лучше умру, чем попрошу у тебя хоть что-то. — Тогда будь готова, что никто больше не возьмет тебя на работу. С голоду будете подыхать — ты и твои отродья! — И даже тогда я не стану твоей «покорной женой», Неджат. А мир большой. И в других городах найдется работа для тех, кто ее не боится. Дальше Ханифе слушать не стала, поспешила скрыться в своей комнате, чтобы ее не застукали под дверью. Вскоре они уехали из города, перебрались в Мидьят, а потом мать взяли на работу в поместье Шадоглу. Когда мамы не стало, о них с Элиф стали заботиться Айше с Месутом. А еще через некоторое время Насух Шадоглу соблазнил ее несчастную сестру, опозорил ее и бросил. Видимо, таковы уж все мужчины, думала Ханифе. Разве что папа, светлая ему память, был честен и благороден. Бывают же и исключения из правил! Вот и тот самый Неджат бей, как она позже поняла, хотел заполучить маму, да только она ясно видела, чего он стоит и выгнала его вон. А вот Айше, бедняжка, оказалась слишком молода и наивна, вот и попала в сети проходимца, поверила ему, а он жестоко обманул, посмеялся над ней. Будь мама рядом, она сумела бы удержать Айше от неверного шага, а так… Теперь ей приходится справляться с последствиями той своей ошибки. Мама наверняка бы ее и в этом поддержала, потому что она любила и хотела для своих детей лучшего. Сестра в этом действительно в нее пошла, и для нее дети всегда были смыслом жизни. Вот поэтому, наверное, она и взяла себе мамино имя. А еще мама была волевым человеком, верным своим принципам. Она же выставила того противного Неджата за дверь, не купилась на его уловки и не испугалась его угроз. Вот сестра тоже ни за что теперь не сойдет с выбранного пути, и Ханифе целиком и полностью за нее! — Ты не одна, Азизе! — прошептала Ханифе и зябко поежилась, ей вдруг отчего-то стало холодно. — Вот увидишь, мы с тобой справимся, сдержим нашу клятву! Наверное, не зря она сегодня вернулась в поместье Шадоглу. Она здесь, чтобы убедиться: они с Азизе выбрали верный путь; кровь их брата с сестрой, а равно и маленького сына Азизе, погибшего во время того проклятого пожара, требует отмщения. Так что свернуть с выбранной дороги они с Азизе уже не могут. Просто не имеют права. Что ж, когда-нибудь возмездие свершится, и тогда этот холод, что заставляет сейчас ее дрожать и кутаться в теплую шерстяную шаль, непременно отступит.