Дитя пустыни

Он вернулся уже заполночь, когда улицы Сумеру опустели, а в воздухе наконец запахло прохладой. Город встретил его зажженными огнями, уютно отражающимися в окнах домов, лёгким бризом с воды и тихими переговорами ночных стражников. Сайно вдруг почудилось, что город его приветствует, распахивая свои ночные объятия и склоняя кроны деревьев в едва заметном поклоне: «Добро пожаловать домой, генерал махаматра». Он слегка наклонил голову в искреннем ответе.  До дома он добрался окольными путями, не хотелось привлекать к себе лишнее внимание. Вступил в темную прихожую, бесшумно затворив за собой дверь, отставил пустую флягу с копьём, заглянул в спальню и замер. Тигнари спал, свернувшись аккурат посреди кровати, скинув с себя одеяло, но зарывшись в собственный хвост. Не ушёл, значит. Ждал его, Сайно, здесь все две недели. На столе поприбавилось разнообразных бумажек, коробочек и склянок. Значит, и работал тоже здесь. Работал, спал и ждал Сайно в его же собственном доме. Болезненный укол совести стрельнул в самое сердце, и генерал аккуратно опустился на кровать, борясь с желанием прикоснуться, разбудить и обнять, ощутив позабытые эмоции, когда во всем теле не оставалось ничего, кроме отчаянной нежности и абсолютной любви. Но слух лесного стража редко подводил своего хозяина, улавливая даже самые слабые звуки посреди ночной тишины. Длинные уши пару раз дернулись, и в ту же секунду Тигнари резко сел на кровати, моментально адаптируясь к темноте и замирая от удивления. — Сайно? В глазах стража мелькнул отблеск уличного фонаря. Добрых пару секунд они сидели друг напротив друга в полном молчании: Тигнари, уверенный, что всё еще спит, и Сайно, так и не придумавший, что вообще можно сказать в такой ситуации.  — Что ты…, — пушистый хвост нервно взметнулся ввысь, фенек подался было вперед, но тут же отпрянул, будто испугавшись, что всё это лишь игры собственного воображения, — где ты был? Ты не ранен? Ты… Сайно смотрел в эти невероятные зелёные глаза и тонул в осознании собственной никчемности и трусости. Как бы ему хотелось уверить Тигнари, что всё это было лишь дурным сном, и лесному стражу не о чем беспокоиться, ведь Сайно уже избавился от всех неприятностей, которые так душили его последние полгода. Но получилось лишь хриплое: — Всё хорошо. — Хорошо?! — голос Тигнари звуковой волной пронесся по комнате, как только лесной страж убедился, что физические повреждения на Сайно и правда отсутствуют. Зелёные глаза гневно блеснули в темноте, — как ты… Как ты мог?!  Тигнари не умел ругаться. Умел вонзить стрелу в сердцевину подвешенного яблока, поднять на ноги тяжело больного и истребить все зоны увядания за рекордное время. А ругаться не умел.  Сайно склонил голову. Прикоснуться к лесному стражу он так пока и не осмелился. Не имел права после всего, что натворил. Тигнари умолк, нервно перебирая шерсть на хвосте, уши прижаты, дыхание тяжёлое. И если еще минуту назад он не обнаружил на Сайно никаких ранений, то теперь, кажется, готов был просверлить в генерале дыру одним лишь взглядом. — Если ты не расскажешь мне всё, как есть, то клянусь… И он рассказал. Про змею с пустыней. Про ночное звёздное небо и бескрайние дюны, дарующие свободу. Про Рахмана, который, оказалось, умеет не только махать мачете. Про вырезанную деревню и обезглавленные трупы. Про мальчишку с деревянной фигуркой оазиса. Про сны из прошлого. Про тоску, радость и отвращение, которые слились воедино и стали одним целым. Про то, что даже во влажных тропических лесах ему не дышалось так легко, как посреди раскалённых песков. И про то, как он ненавидел всей душой эти же самые пески, когда увидел на них запекшиеся следы крови. Он рассказывал долго, а Тигнари слушал, не перебивая, лишь изредко махал хвостом, но было не понятно, сердится он, нервничает или сочувствует.  Когда Сайно закончил, за окном начало светать. Некоторое время они молчали, оба завороженно наблюдая, как первые солнечные лучи скользнули по витражному окну, отражаясь цветовой палитрой на белых простынях. — Послушай, Сайно, — Тигнари опустил ноги с кровати, усаживаясь рядом, и поднял на генерала серьезный взгляд, — я чертовски на тебя зол. И наверное буду злиться еще какое-то время. И да, укус все еще болит, а мне было страшно, обидно и одиноко. Утром тебе придется хорошенько объясниться перед Аль-Хайтамом и постараться как-то вернуть свой авторитет среди матр. Работы наверняка скопилось выше крыши, и выходных в ближайшее время ты наверное не увидишь. Тот торговец из Фонтейна написал на тебя жалобу, а я собираюсь обратно в Гандхарву на ближайшие три месяца. Но…, — он на секунду задумался, всё так же серьезно глядя глаза в глаза, — …я рад, что оно того стоило. Сердце пропустило удар, и Сайно вдруг ощутил прилив невероятного облегчения, будто бы ему только что не перечислили все неприятные последствия двухнедельного отсутствия, а сообщили нечто потрясающе приятное и ободряющее. Вряд ли Тигнари рассчитывал на подобный эффект от своих слов, но Сайно смотрел на него с такой отчаянной надеждой, что лесной страж наконец грустно улыбнулся и тихо хмыкнул: — Значит, дитя пустыни? Сайно развёл руками, обречённо вздыхая:  — Получается, что так… Наверное одним лишь генералом махаматра у меня быть не получится.  — Но ведь за это я тебя и полюбил, — Тигнари склонил голову на бок и с интересом наблюдал за выражением лица генерала, который за последние минуты диалога успел и побледнеть, и покраснеть с забавной для фенека скоростью. Мозг Сайно явно завис на последней фразе. — За должность? — Да нет же! — Тигнари тихо рассмеялся и в первые за ночь коснулся ладони блондина, — за умение видеть что-то дальше наконечника своего копья. За стойкость и мягкость одновременно. За справедливость. За хладнокровие и эмоциональность, даже если последнее ты обычно пытаешься скрыть.  — Не припомню, чтобы напрашивался на комплименты. Тигнари флегматично пожал плечами: — Я лишь перечисляю черты твоего характера. Сайно покачал головой, мысленно вновь утопая в чувстве вине и угрызениях совести. — Я причинил тебе боль и сбежал. Убил троих за последние две недели. Соврал в Академии.  — И всё же вернулся. Взгляд зеленых лесов встретился с алым закатом пустыни, и Сайно наконец кивнул:  — Вернулся. 

***

Они лежали в лучах восходящего солнца и тихо переговаривались, не выпуская друг друга из объятий: слишком уставшие, чтобы перейти к чему-то большему от невесомых поцелуев, но одинаково истосковавшиеся друг по другу, чтобы не упустить последние часы перед началом рабочего дня. Сайно бы не смог к нему не вернуться. То, с какой тоской он мечтал о пустыне, с таким же отчаянием он не мог представить свою жизнь без Тигнари. «Наверное, — думал он, чувствуя как тяжелеют веки и слипаются глаза от длинной дороги и не менее тяжелого разговора, — так и рождаются оазисы: зыбучие пески безжизненных земель встречаются с зелеными лесами...» — А знаешь, — Тигнари вдруг приподнялся на локтях, заметно повеселев, когда Сайно в полудреме нашептывал ему о своих чувствах, — не к каждому покинувшему её владения пустыня отправляет посланника. Думаю, ты — её любимчик.  — К чему ты это? — К тому, что когда в следующий раз решишь прогуляться дальше Караван-рибата, было бы неплохо сообщить мне об этом заранее. Сайно хотел было спросить, с чего тот взял, что он снова отправится в пустыню, но Тигнари вдруг тихо зашептал: — Я знаю, ты её любишь. И ненавидишь за то, что она заставила тебя сделать. И оттого любишь ещё сильнее. И поэтому должен иногда возвращаться, чтобы не потерять самого себя, потому что всё это — часть тебя, и оно никуда не уйдет. Уверен, змея присмотрит за тобой, пока я буду ждать тебя здесь, дома, — Тигнари зевнул, — а теперь постарайся поспать хоть немного, чтобы Аль-Хайтам тебя днём окончательно не добил. Он улыбнулся сквозь сон. Змея дремала рядом, свернувшись в клубок. Ей снилось звёздное небо над бесконечными равнинами, и Сайно коснулся чешуйчатой кожи, провел пальцами по прилипшим песчинкам, понимая и принимая самого себя. Впервые за долгое время он ощутил абсолютное спокойствие.