The Front Step Surprise

Джеймс аппарирует к месту у края защиты, скрытому от магловских глаз, сразу за садовой калиткой. Она тихо скрипит, когда он открывает ее, чтобы ступить на темную тропинку. Это странно; да, он поздно, но чаще всего, когда Джеймс уходит на утреннюю тренировку, Лунатик ещё пишет картины. В доме должен гореть хотя бы какой-то свет. Он тихо открывает дверь — и это тоже странно, потому что обычно она скрипит — и, уважая атмосферу, созданную Бродягой и Лунатиком, оставляет свет выключенным. Он всё равно помнит дорогу благодаря своей мышечной памяти — полшага вправо, чтобы обогнуть диван, девять шагов через комнату, пять ступенек до лестничной площадки, резкий поворот налево, ещё восемь на второй этаж, два шага вперед и ещё один налево, в его спальню. Легко. Джеймс начинает свой путь и чуть не выворачивает лодыжку в процессе огибания дивана. Какого Мерлина пол такой мягкий? Он охает в боли, и, опираясь на подушки, продолжает идти. Через несколько секунд он врезается во что-то носком ноги. Оно вяло ухает и перелетает через всю комнату, и Джеймс приходит в замешательство. Сириус не раскидывает свои вещи где попало. Он преодолевает странно-мягкий пол и ставит ногу на нижнюю ступеньку. Она тихо скрипит, а следом Джеймс чувствует ослепляющую боль в плече, когда в него попадает тяжелый, увесистый мяч. — Ау! В коридоре зажигается свет, и двое его лучших друзей стоят перед ним с убийственным выражением на лицах. — Ради сисек Цирцеи, Сохатый! Заткнись! — Ау, Бродяга! Больно! — Джеймс, нахмурившись, потирает болящее плечо. Он не кричит, но этот удар пробудил его квиддичный голос. Он не может ничего с собой поделать — это инстинкт.        Бродяга и Лунатик замирают, после чего переводят взгляд на второй этаж. Джеймс не уверен, чего именно они ждут, но, кажется, всё в порядке — Сириус издает облегченный выдох. Его голова поникает в поражении, когда сверху доносится плач. — Черт. — Что за- что плачет? Это ребенок? Откуда, во имя отвисшего левого яичка Мерлина, вы двое достали ребенка? Сириус и Ремус делают эту бесячую штуку парочек — ведут разговор, используя только глаза и крошечные подергивания мимики лиц. Да, Джеймс тоже умеет в это с ними обоими, но этот разговор на другом диалекте, поэтому он не может понять, о чем они говорят друг с другом. И ему не нравится, что его оставляют не при делах, когда наверху, очевидно, какой-то гребаный ребенок, а он не знает почему. В конечном итоге Бродяга переводит взгляд на Джеймса, а после обратно на Лунатика, который, сжав челюсть, направляется вверх по лестнице. Сириус поворачивается обратно к Джеймсу со строгим выражением на лице, что слишком напоминает Минерву МакГонагалл. — Что происходит, Бродяга? — Мы с Лунатиком получили небольшой сюрприз, пока ты был в поездке. Неожиданное появление. — Джеймс может почувствовать обвинение в этих словах, но он всё ещё озадачен. — К нам приехали Рег и Кингсли? Сириус закатывает глаза. — Как будто Рег когда-нибудь заглянет к нам, не предупредив за полгода до и не расписав всё по часам. К тому же, их девочкам девять. — Вы стали няньками? — предполагает Джеймс ещё раз. Сириус недовольно фыркает. — Вы… двое… похитили ребенка? Сириус смотрит на него так, будто в его словах меньше смысла, чем шерсти на подбородке пушистика. Ремус вновь появляется на верхней лестничной площадке. Плач прекратился — по большей части потому, что теперь Ремус держит сверток одеял в руках, придерживая бутылочку в сгибе локтя. — Выкладывай, милый, — торопит Лунатик, медленно спускаясь вниз по ступеням. Бродяга встречает его на полпути, протягивая руки к одеялам с безумным выражением лица. — Что у него там? Ты же знаешь, что мы не можем оставлять мелкие штуки на виду, всё попадает ему в рот! Он задохнется! Ремус закатывает глаза, но его губы растягиваются в мягкой любящей улыбке. — Не ребенок, Бродяга. Ты. — Ах, да. — Щеки Сириуса слегка краснеют, и он поворачивается обратно к Джеймсу. — Имя «Дженнифер» пробуждает в тебе какие-нибудь воспоминания, Сохатый? Джеймс на мгновение задумывается. — Ну, была Дженнифер Дэвич, она училась на год старше нас в школе, а баристу в кофешопе вниз по улице зовут Дженна. Я встречался с одной Дженнифер какое-то время, но я не общался с ней… — Глаза Джеймса расширяются в ужасе. — Сколько, Сохатый? — подталкивает Ремус, и свирепый блеск в его взгляде слегка смягчается плавным, успокаивающим покачиванием из стороны в сторону. — Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз общался с ней? Джеймс считает в уме. — Плюс-минус восемнадцать месяцев? Сириус мычит, и это даже не что-то внятное, но это всё равно звучит саркастично. — Интересно. Примерно… сколько нужно времени, чтобы выносить ребенка, дождаться, пока у него прорежутся зубы и а затем бросить на пороге отцовского дома и отправиться изучать акромантулов в Борнео? Джеймс сглатывает плотный комок в горле. — Ээ, думаю, как раз примерно столько времени. В конце концов, Ремус не выдерживает. — Это твой ребенок, Джеймс. — Он подходит ближе и откидывает край одеяла, чтобы Джеймс мог заглянуть внутрь. На Джеймса смотрят большие зеленые глаза; ручки цвета бронзы обхватывают бутылочку, пока он увлеченно сосет смесь, надувая щеки; непослушные черные волосы рассыпаются по одеялу. Это как смотреться в уменьшающее зеркало. Мир сужается до одной вещи; единственное, что существует для Джеймса в этот момент — это маленькое тельце в руках его лучшего друга. Его сердце бешено колотится в груди, и он не уверен, паника это или ещё что-то. Джеймс даже не знает его имени, но уверен, что любит этого ребенка всем сердцем. — Сохатый, это Гарри. Гарри, это твой папа. — Привет, Гарри, — шепчет Джеймс, протягивая руку, чтобы погладить пальцем мягкую щеку ребенка. — Я невероятно рад познакомиться. Мне очень, очень жаль, что меня не было рядом раньше. Сириус фыркает, Ремус закатывает глаза, но их сердитые взгляды смягчаются, когда они заглядывают в сверток вместе с ним. Веки Гарри начинают тяжелеть — Джеймс не уверен, это от сытости или от заботы, которой его окутывает Ремус. Сириус обнимает Лунатика за талию и целует в висок, а после прочищает горло. — Иди разбери свои вещи, Сохатый. Мы уложим его. — Да, хорошо, — соглашается Джеймс, чувствуя, что он не в том положении, чтобы спорить, и поднимается наверх в свою спальню. Он всё ещё шокирован, и его сердце раздулось до размеров квоффла. Он понимает, что его жизнь полностью изменилась за последние пять минут. — Спасибо, Бродяга. — Пока что меня не за что благодарить, — возражает Сириус. — Когда он уснет, мы вернемся в постель, а ты будешь на ночной смене. — Не буди нас только если он не будет выглядеть так, будто плачет так сильно, что его может стошнить, — Ремус зловеще ухмыляется, и в тусклом свете в его глазах пляшут огоньки при виде ужаса на лице Джеймса. — Это может произойти? Ремус пожимает плечами. — Это происходит не первый раз. — Мерлин, — бормочет Джеймс. — Голубая полоска на его подгузнике означает, что он мокрый и его надо поменять, — добавляет Сириус, когда Ремус укладывает малыша в кроватку. — Он любит разноцветные искры, — рассказывает Ремус. — И покачивания. — Но не подпрыгивания. Они его только пробуждают. — И у тебя возникнет желание покрутить его мобиль, но он обычно хватается за драконов, и это не дает ему уснуть. — И он плачет, если ты забираешь их у него, так что просто оставь. Иммобилизующие чары отлично помогают с этим. — Вопросы? — Ээ... Ну… — Голова Джеймса кружится, пока он пытается справиться с потоком информации. — Отлично. — Сириус накладывает заглушающие чары, закрывает дверь и вкладывает в руку Джеймса двухстороннее зеркало, из которого доносится тихое сопение, и он может увидеть очертания крошечного тельца в кроватке. — Повеселись, папочка. Ты справишься. — Разбудишь, только если кто-нибудь умрет, — добавляет Ремус, переплетая пальцы с пальцами Сириуса, и направляется вниз по лестнице. Джеймс надувает щеки издает шумный вздох. — Что ж, блять.

<3

Это был чертовски долгий день. Ремус следил за Гарри до того, как ближе к вечеру Джеймс вернулся с тренировки. После он попытался порисовать, но всё время клевал носом за мольбертом, так что решил вздремнуть до того, как Сириус вернется с работы. Сириус испек на ужин пирожки, и они провели вечер все вместе. Ремус отправился в постель вслед за Сириусом чуть раньше одиннадцати, но абсолютно облажался со сном, так как проспал весь день. И теперь он лежит на кровати; нога Сириуса закинута на его бедро, он слушает медленное, ровное дыхание мужа, и на него накатывает вдохновение. Идиотский мозг оборотня с его неизменным ночным образом жизни. Он выползает из постели, прокрадывается в свою студию и накладывает на неё заглушающие чары, чтобы включить музыку и не разбудить ребенка. Он с удовольствием пишет картину, наверное, несколько часов, о чем говорит боль в шее и усталость в руке, и кентавр на холсте оживает прямо у него на глазах. Он даже не уверен, что именно отвлекло его, пока не раздается второй стук в дверь его кабинета. Ремус сжимает челюсти, борясь с искушением проигнорировать стук. Для Сириуса ещё слишком рано, что значит, что скорее всего это… — Джеймс, — Ремус распахивает дверь. На пороге стоит его лучший друг с вопящим Гарри на руках. — Лунатик, — выдыхает Джеймс, глядя на Ремуса так, будто он какое-то благосклонное божество, на алтарь которого Джеймс готов пожертвовать что угодно. У него темные круги под глазами, и его и без того растрепанные волосы растрепаны ещё больше, чем обычно. Очевидно, ночь проходит не так хорошо. — Пожалуйста, помоги мне. Я не знаю, чего он хочет. Ремус вздыхает. Он понимает, что с его стороны не совсем справедливо злиться на Джеймса. И, конечно, это не вина Гарри, он просто ребенок. Мир большой, а он очень маленький, и единственный известный способ получить то, в чем он нуждается — плач. И всё же Ремус занят гребаной работой, и это третья ночь подряд, как Джеймс пытается отдать ему Гарри. — Ты кормил его? — Конечно. — Подгузник? — Да. — Ты наколдовал созвездия на его потолке и покружил их? Обычно его это гипнотизирует, и он быстро засыпает. — Я сделал всё, что вы сказали мне прошлой ночью. Мы срыгнули, покачались, я сделал эту штуку с поглаживанием носа, как ему нравится. Но он всё равно плачет. — Джеймс проводит рукой по волосам, ероша их на затылке. — Ты можешь взять его? Пожалуйста? Он всегда успокаивается с тобой и Бродягой. Ремусу удается подавить разочарованный стон, пусть и с трудом. — Это потому, что он знает нас лучше, Сохатый. — Я знаю, Луни, но мы начинаем ладить! Прошло всего несколько дней, и днем я нравлюсь ему, а вчера вечером я накормил его тушеной свеклой, Сириус бы так не смог! — всё это было правдой. По большей части Джеймс чувствовал себя в отцовстве как кельпи в воде; единственным камнем преткновения, похоже, стало укладывание на ночь. Ремус очень старается не злиться, помня, как ему самому было тяжело в первые несколько дней, когда Гарри только появился. Конечно, тогда им пришлось разбираться во всём самостоятельно. Никакой помощи, никакого руководства, никаких знакомых Гарри людей, что могут его успокоить, когда он по-настоящему на пределе. Только паника и сжатые зубы в попытках достучаться до другой стороны. Джеймс беспокойно покачивает Гарри на руках, глядя на Ремуса своими широко раскрытыми карими глазами. — Он просто не хочет засыпать рядом со мной. Пожалуйста, Лунс. Я в отчаянии. — Наверное это потому, что ты нервничаешь, Сохатый. Он может чувствовать это. Я буквально чувствую запах твоего стресса. Если ты успокоишься, он успокоится тоже. — Как я должен успокоиться? — с оттенком истерики спрашивает Джеймс. — Чем больше он плачет, тем больше я беспокоюсь. Как я могу прекратить всё это? Ремус закатывает глаза и протягивает к нему руки. — Ладно. Но не вздумай, черт возьми, возвращаться обратно в кровать. Когда я закончу, мы поговорим. — Договорились. — Джеймс передает ему Гарри, и Ремус видит, как его плечи мгновенно расслабляются. Ремус цыкает, когда Джеймс направляется к креслу в углу, где иногда сидит Сириус, когда ему хочется поговорить с Ремусом во время его работы. — Не садись. Ты уснешь и не сможешь связно говорить, когда я закончу. Стой. Джеймс ворчит, но Ремус находит, что он не придает этому никакого значения. Он прислоняется к стене, когда Ремус закрывает дверь. Бедный придурок с режимом жаворонка, должно быть, для него режим восьмимесячного ребенка пытка. Ремусу требуется десять минут, чтобы успокоить Гарри. Он прижимает его к себе, медленно покачивается и напевает ему колыбельную, которую когда-то пела его мама, почти забытую к моменту, как Гарри появился на их крыльце. Гарри затихает, чувствуя вибрацию в груди Ремуса, и его веки слипаются, прежде чем Ремус допевает колыбельную до конца во второй раз. Удостоверившись, что Гарри правда спит, он накладывает на детскую кроватку мягкие согревающие чары, чтобы малыш не заметил отсутствия тепла рук Ремуса, и укладывает его в кроватку. Ремус открывает дверь в студию как раз вовремя, чтобы увидеть, как голова уснувшего стоя Сохатого ударяется о стену. Он снова пробуждается и приветствует своей обаятельной оскорбительной улыбкой. — Спасибо, Лунс. Я бы не справился без тебя. — Ну, тебе придется научиться, Сохатый. Садись. — Он кивает головой на кресло и усаживается на свой табурет. Джеймс снова проводит рукой по волосам — нервная привычка, оставшаяся с ним с его одиннадцати. Это заставляет Ремуса чувствовать себя немного так же, как в тот раз, когда его назвали худшим старостой в истории Хогвартса — абсолютно неэффективным и потерпевшим полное поражение, когда ему стоило противостоять своим друзьям. Он надеется, что стал более способным. — Что такое, Лунатик? — спрашивает Джеймс. Его лицо открыто; он готов слушать. Это одно из преимуществ в сложных беседах с Джеймсом — у него может не получиться с первого раза, но он очень легко поддается обучению. Он всегда хочет совершенствоваться. — Джеймс, ты не можешь постоянно врываться сюда ради помощи с Гарри. Я работаю. Джеймс в замешательстве хмурится. — Но ты всё равно не спишь, и это не занимает особо много времени, разве не так? Мы обсуждали это дольше, чем ты укладывал Гарри спать. — Это моя карьера, Сохатый. — Ремус пытается объяснить то, что глубоко внутри, так глубоко, что он едва может подобрать для этого слова, но это всегда с ним, и неуверенность зудит подобно сыпи. — Да, моя страсть — искусство, работа Сириуса стабильна и оплачивает большую часть наших счетов. Но это одна из немногих вещей, что я могу делать, и она позволяет мне быть хоть немного самодостаточным. Я могу внести в нашу жизнь свой вклад, и для этого мне нужно время и пространство. Ты же не станешь заходить в кабинет Сириуса посреди дня потому что Гарри вырвало, верно? — Ну, нет, наверное, нет, — соглашается Джеймс, однако он задумывается об этом. Ремус с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. Ему следовало бы подумать, прежде чем использовать этих двоих в качестве примера разумного поведения. Джеймс тем временем продолжает. — Но у тебя нет графика. Ты не можешь просто заниматься этим… когда захочешь? Ремус чувствует, как на мгновение вся кровь приливает к его мозгу, и его голова кружится от злости, словно его разум пытается спастись от разочарования, пронизывающего его тело, взорвав в верхней части черепа. Он сжимает переносицу и делает два глубоких, успокаивающих вдоха. — Дело не в этом, Сохатый. — Ладно… — Джеймс всё ещё в замешательстве. — А в чем тогда дело? Ремус мог бы придушить его прямо, блять, сейчас. — Мы уже столько сделали, Сохатый! Мы заботились о твоем ребенке, о существовании которого никто из нас даже не знал, в течение десяти дней, пока тебя не было! У нас не было ни предупреждения, ни вещей, мы понятия не имели, что делать! Я присматривал за Гарри, пока ты был на тренировке, и я люблю его, правда люблю, но, честно говоря, я не хочу заниматься этим вечно. Я не твоя гребаная няня, Джеймс. Он никогда не скажет этого, но и Сириус тоже, раз уж мы об этом заговорили. Как только Ремус выговаривает это, он может почувствовать, что не он тот, кто должен говорить об этом. Но, в конце концов, он прав, разве не так? И Сириус никогда бы не сказал Джеймсу, когда это было бы слишком, когда он перешел границы. У этих двоих вообще нет границ. И это всегда было нормально. Для них троих всегда было достаточно места, но теперь всё перепуталось. Ремусу нужно выделить немного места и для и себя, и для Сириуса. — Когда я должен проводить время с моим мужем? Когда я должен спать? Мы полностью перевернули наши жизни с ног на голову, и мы бы сделали это снова, но ебаный пиздец, Джеймс! Это не наша ответственность! — Ремус тяжело дышит; в нем бурлит адреналин, заставляя его сердце биться быстрее. Джеймс таращится на него, открывая и закрывая рот, как рыба. Затем его щеки краснеют, и он опускает взгляд на свои руки. — Луни, я… — Оставь это, — прерывает его Ремус, поднимая руку. Его дыхание почти пришло в норму после вспышки гнева. Он чувствует себя опустошенным. — Прости, это было грубо. — Нет, — Джеймс качает головой. — Нет, это было необходимо. Ты прав. Я… Я не знаю. Я что-нибудь придумаю. Ремус вздыхает. Не то чтобы он жалеет об этом, но ему бы хотелось, чтобы этот разговор больше походил на сотрудничество и меньше на лекцию. И произошел днем. Предпочтительно за чаем. — Давай начнем с того, что позволим мне рисовать, хорошо? Если дверь закрыта, то вход только в экстренных ситуациях. Справедливо? — Только пожар, мигание света, атака драконов. Справедливо, — соглашается Джеймс. Губы Ремуса дергаются сами по себе. — Спасибо. И, эм. Расскажи родителям, может быть? Эффи и Монти заслуживают познакомиться с внуком. — Да, я знаю. — Джеймс вновь взъерошивает волосы. — Я позвоню им завтра, узнаю, смогут ли они зайти. Если ты не возражаешь? Сердце Ремуса наполняется виной. — Конечно, Джейми. Они твоя семья, и это твой дом. Ты знаешь, что им всегда рады тут. Джеймс мычит, и Ремус прикусывает губу. — Гарри внизу, Джеймс. Иди поспи. Тебе это нужно. Джеймс смеется. — Спасибо, Луни. Всегда рад знать, когда я выгляжу как дерьмо. — Для чего ещё нужны друзья? — Ремус сжимает его плечо и выпроваживает из комнаты. После того, как Джеймс уходит, Ремус убирает свои принадлежности на самоочистку, надеясь, что ворс на его кистях не испортится. Этот разговор вымотал его, и всё, чего он хочет — обернуться вокруг тела Сириуса и впитать в себя немного его тепла. Он проскальзывает в кровать, стараясь не разбудить мужа и с треском проваливаясь в этом. Сириус прижимает его к груди и целует в макушку, бубня в его волосы хриплым от сна голосом. — Ты р’но. Сейч’с ещё н’чь. Он такой мягкий сейчас, с обмякшим телом и невнятной речью, и это заставляет Ремуса превратиться в лужу в его объятиях. Он знает, что получит выговор, когда Сириус узнает, что он сказал Джеймсу, но прямо сейчас Ремус не может заставить себя испытывать угрызения совести. Версия Сириуса, которую видят все остальные — дерзкий, умный, чертовски горячий архитектор, у ног которого весь мир — образ; отточенный фрагмент его личности, призванный защитить его ранимую душу, Вот, кто он на самом деле — нежный, добрый, внимательный, бесконечно преданный тем, кого он любит. Он даже не проснулся, но всё же может почувствовать, что ночь Ремуса пошла не по плану. Ремус поворачивает голову и целует кожу его груди. — Всё в порядке, любимый. Просто меня отвлекли. Сириус издает понимающий вздох. — Ммм… Чтткое? — Джейми, — ворчит Ремус. Сириус двигается, будто хочет заглянуть в лицо Ремуса, хотя он даже не справился с тем, чтобы открыть глаза. — Гарри в порядке? — С ним всё в порядке. Я довольно быстро уложил его. — Конечно же, ты ведь потрясающий. — Он начинает говорить более связно, и Ремус чувствует вину за то, что он хочет этого. У них стало меньше времени для себя, и Ремус скучает по нему. Особенно по этим медленным, пограничным моментам между сном и бодрствованием, когда темнота их спальни кажется бесконечным пространством, где секреты и суровая правда могут заполнить все трещины. Наступает долгая пауза, а затем раздается: — Ты был вежливым? — … Смотря что ты понимаешь под вежливостью. — Ремус! — Сириус стонет, крепко прижимая его к себе, и увещевает. — Он ведь не оставил нас одних специально. Он даже не знал, что Гарри существует. Ты не можешь злиться на него, дорогой. — Что ж, если от этого тебе станет легче, я больше злюсь на Джениффер, — парирует Ремус. Сириус хмыкает в ответ, и Ремус слышит в этом проскальзывающий скептицизм. Они лежат в мучительном молчании, Сириус поглаживает бицепс Ремуса большим пальцем. Ремус колеблется, нужно ли ему рассказать больше, признаться, что он заступился за Сириуса так, как бы не стал делать сам Сириус, признаться, что он чувствует себя подавленным и использованным. Он не хочет; он хочет свернуться у Сириуса под боком и спать до полудня. А после Сириус принимает решение за него. — Но?.. — подталкивает он. — «Но» что? — Лунатик. — Голос Сириуса тверд. — Мы вместе уже шестнадцать лет. Я знаю, когда ты чего-то недоговариваешь.       Ремус стонет. — Ладно! Хорошо! Я разочарован Джеймсом! Я не давал свое согласия на всё это! Ты, к слову, тоже, любимый, и я взял на себя ответственность напомнить ему об этом. Можешь отругать меня за это позже. — Сириус издает возмущенный звук, но Ремус продолжает. — Я не подписывался на это внезапное родительство для неожиданного ребенка Сохатого, Бродяга. Это было серьезное решение, это огромная ответственность, и я… — Ремус запинается на слове; он не думает, что когда-либо использовал его для описания какой-либо части их брака. — Я возмущен, Сириус. Это наша жизнь, и у нас словно забрали её. Прерывистое дыхание Ремуса эхом разносится по тихой комнате. Тело Сириуса под его щекой напряжено, и рука замерла на его плече. — Лунатик, я… — Сириус прочищает горло, его голос слегка хрипит, — я не знал, что ты воспринимаешь это вот так. Я могу поговорить с Джеймсом завтра. — Всё в порядке, любимый, я уже это сделал. Мы установили некоторые основные правила, он перестанет прерывать меня, когда я пытаюсь писать картины, мы справимся. — Ремус проводит большим пальцем по бедру Сириуса и приподнимает голову так, что он может видеть лицо своего мужа. — Прости, детка. Это было чересчур, да? Сириус прячет лицо в волосах Ремуса, водя рукой по его бицепсу. — Всё в порядке, Луни. Это нормально. Для Ремуса это не «в порядке»; в объятиях Сириуса появляется напряжение, и в комнате воцаряется удушающая тишина, но Ремус вымотан. Совершенно выжат. Скорее всего, именно это Ремус и сказал Джеймсу о не-использовании Сириуса в своих интересах; он знал, что ни один из них не будет от этого в восторге, но иногда Сириуса надо защищать от него самого. Ремус не возьмет свои слова обратно. Он ждёт, что Сириус поднимет эту тему, но когда тот не делает этого, Ремус целует его на ночь.

<3

Огонь вспыхивает зеленым, и двое людей выходят из камина в гостиную. — Мам! Пап! — радостно восклицает Сириус и притягивает их в объятия. Все трое крепко обнимаются, после чего родители переходят к Ремусу. Помня о его лунном цикле и только прошедшем полнолунии, они более осторожны с ним. Для Джеймса это всегда было самой нелюбимой частью в своей работе. Он старается брать выходные на дни близ полнолуний, но он всегда пропускает хотя бы одно за год. Сириус смог позаботиться о Гарри, пока Лунатик переживал эту ночь в одиночку. Это не идеальная ситуация, и Джеймс хотел бы, чтобы они обратились за помощью к его родителям. Он знает, что Сириус хотел дать ему возможность рассказать им всё самому, и Джеймс уверен, что Ремус отказался навязываться им, как только то решение было принято. И всё же, Ремус не проводил полнолуние в одиночестве с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать, и Джеймс не любит быть причиной этого. Джеймс держался от группы в стороне, непривычно сдержанный со своими родителями. Он уверен, что они будут поддерживающими и любящими, но это просто… Это слишком. Джеймс все ещё привыкает этому, обдумывая, как он будет совмещать этого ребенка, тренировки по квиддичу и продолжительные поездки; его ноющую спину, больное плечо и время, проведенное с младенцем на руках, когда он будет пытаться уложить его спать. Прошло всего несколько дней, а он всё ещё пытается собрать воедино эту новую и удивительную часть своей жизни. У него не было девяти месяцев на подготовку, как у большинства родителей; он с головой окунулся в отцовство и теперь пытается ухватиться за любую точку опоры, которую только может найти. И это не умаляет его разочарования в том, что он пропустил первые девять месяцев жизни Гарри. Как он должен познакомиться с этим маленьким незнакомцем, если он уже упустил столько важных событий в его недолгой жизни? Какая у него любимая игрушка? Какую еду он категорически не будет есть? Джеймс понятия не имеет. Даже Сириус и Ремус знают Гарри лучше, чем он, учитывая те две недели, что они провели с ним, прежде чем Джеймс вернулся. Он вздыхает. Пора рассказать им всё. — Привет, мам. Привет, пап. — Привет, цыпленочек. — Мама наклоняет его, чтобы поцеловать в макушку. — Мы скучали по тебе. Джеймс чувствует себя странно маленьким несмотря на то, что возвышается над родителями. Он хотел бы свернуться калачиком в надежных маминых руках и позволить ей решить все его проблемы, как когда он был ребенком, когда его проблемы были не больше разодранной коленки и всплеска магии на магловской игровой площадке. Его губы на грани того, чтобы задрожать, так что он прячет это в поцелуе её щеки и руке вокруг шеи отца. Сириус встречается с его взглядом поверх головы отца, и он подбадривающе кивает. Гарри спит наверху — они специально подобрали время их визита к его послеобеденному сну, чтобы Джеймс мог смягчить их, прежде чем протянуть извивающегося младенца. Джеймс прочищает горло. — Итак, мам. Пап. Эм.. — Годрик, почему тут так жарко. Джеймс весь в поту. — Я могу предложить вам чай? Монти хмурится, а Эффи смеряет его подозревающим взглядом. — Я принесу чай, Сохатый, идите присаживайтесь. — Ремус подталкивает их в сторону гостиной, а Сириус неловко застывает в дверях, разрываясь между инстинктивным желанием постоянно прикрывать Джеймсу спину и желанием оставить их наедине. Ремус принимает решение за него. — Мне понадобится немного помощи, если ты не возражаешь, любимый. Моя магия всё ещё нестабильна после полнолуния. Это наглая ложь, все они знают это; он использовал этот же предлог, чтобы не посещать практические занятия по Зельеварению и не участвовать в уборках общежития в Хогварсте. Тем не менее, Сириус понимает намек и позволяет двери захлопнуться за ним. Джеймс отчаянно хочет, чтобы он вернулся, и, вероятно, именно поэтому Ремус сразу же увел его. Только потому, что родители Джеймса с грацией справляются с неловкими разговорами, не означает, что он рад расстаться со своим постоянным социальным буфером. — Случилось что-то плохое, птенчик? Ты беспокоишь нас, — спрашивает его мама, мягко, но прямо. Мягкость в её голосе, то, как его отец изучает его — всё это вызывает в нем желание броситься им на грудь и разрыдаться. — Эмм. На самом деле ничего плохого не случилось. — Голос Джеймса становится слишком высоким от нервов, и его желудок сжимается, как до сих пор бывает перед важным матчем. Он сглатывает комок в горле. — На самом деле, случилось что-то хорошее, или, я думаю, случится скоро, просто это немного неожиданно и это довольно большие перемены, и я думаю, что вы будете в восторге, но… — на лбу отца при его бессвязной речи появляются складки, а мама поджимает губы в веселой полуулыбке. Джеймс издает глубокий вздох, пытаясь привести свои рассеянные мысли в порядок. — Мама. Папа. Похоже, ведьма, с которой я встречался в течение весенних сборов в прошлом году, забеременела, о чем я не знал, пока не вернулся домой пару дней назад. Я узнал об этом, потому что она оставила ребенка на нашем пороге. — На лицах его родителей сменяется череда эмоций: шок и восторг, возможно, с оттенком беспокойства. Его взгляд скользит между ними и останавливается на маме, чье лицо лучится добротой и теплом. — Его имя Гарри, он спит наверху, и он… он такой чудесный, мам, я даже не знаю, как с этим справиться, и я так много пропустил, мне кажется, что я ничего о нем не знаю, и… — его голос срывается. — Мне так страшно. — Ох, цыпленочек, — выдыхает Эффи и раскрывает руки. Джеймс оказывается в другом конце комнаты, прежде чем успевает осознать это, и падает в теплое пространство между родителями на диване. Она прижимает его к груди и гладит по спине, как делала, когда он был маленьким, и всё сразу становится более решаемым и не таким пугающим. — Мы разберемся, любовь моя. У тебя всё получится, я знаю это. Несколько мгновений они сидят в уютной тишине, и если из уголков глаз Джеймса и капает несколько слезинок, никто об этом не говорит. Он садится, громко шмыгая носом, и смотрит на них двоих. — Хотите познакомиться с ним? Монти смеется. — Сын, я был близок к тому, чтобы наложить на свою мантию прилипающие чары, чтобы удержаться на месте.

<3

Сириус изучает меню пристальнее, чем оно того требует. Он собирается заказать гребешки, Ремус — баранью отбивную и обжаренную брюссельскую капусту как закуску, а десерт они разделят на двоих. Это очевидно — Сириус знал это ещё до того, как заказал вино, которое он пил гораздо быстрее, чем следовало бы. Но если он прекратит читать меню, ему придется посмотреть на Ремуса, и это чертовски пугающе. Вот уже несколько дней Сириус весь на нервах — с тех пор, как между Ремусом и Джеймсом состоялся разговор о необходимости дать ему пространство для работы. Он снова заговорил об этом снова на следующий день, проверяя, понимает ли тот, в чем причина устанавливать правила. Сириус убедил его, что понимает, и это действительно так. Они с Джеймсом склонны немного зацикливаться на потребностях друг друга, до такой степени, где они не могут точно сказать, где кончается один и начинается другой. Ремус же способен определить, когда это нормально — например, когда Сириус враждовал с коллегой, которой Джеймс был слишком увлечен — или когда это может вызвать проблемы, как в тот раз, когда Джеймса почти перевели в Инвернесс, и они оба так расстроились, что не вставали с кровати неделю . Тогда Джеймс решил принять урезанную зарплату и остаться в Кардиффе, а Лунатик провел с ними беседу, что все они волшебники и портключи находятся в общем доступе. Становление вторым отцом Гарри определенно относилось ко второй категории, как бы Сириусу ни было неприятно это признавать. Особенно учитывая то, что они собираются делать это сами, делать то, что Сириус слишком боялся даже назвать своим именем в собственных мыслях, чтобы не привязаться к этой идее слишком сильно. Он думал, что Лунатик хотел этого тоже, но потом он сказал об этом после того, как поговорил с Бродягой, и теперь Сириус чувствует, будто его желание угасло именно тогда, как только Сириус понял, как сильно он хочет этого. И поэтому они здесь — Сириус, пьющий вино так быстро, что его голова кружится от волнения и пятна пота проступают на его чудесной рубашке, и Ремус, кидающий на него встревоженные взгляды и осторожно давящий носком ботинка на носок ботинка Сириуса, и, Мерлиновы волосатые яйца, здесь слишком жарко. — Ты в порядке, Бродяга? Ты немного красный. У тебя жар? Возможно ты подцепил что-нибудь у Гарри? Младенцы — маленькие фабрики по производству микробов, знаешь. — Ремус наблюдает, как по щеке Сириуса скатывается капелька пота, которую тот пытается незаметно вытереть. — Я? Я отлично! Никогда не был лучше. Я только что думал о том, как все замечательно прямо сейчас, как идеальна и стабильна наша жизнь, и как мы счастливы, и… – Сириус замолкает, когда Ремус слегка хмурится. Это не злость или обида — это то, что не сходило с его лица на протяжении всех СОВ и ЖАБА и всё ещё время от времени появляется, когда чары индивидуальности у портрета работают не совсем так, как надо. — Что? Почему ты так на меня смотришь? — Почему ты странно себя ведешь? После этих слов Сириус дуется. Он не странный. Он открывает рот, чтобы возразить, но их грубо прерывает официант, что принимает заказ, который Сириус должен был сделать как только они сели. Сириус смотрит вслед удаляющейся спине официанта, а когда вновь переводит взгляд на стол, его муж сверлит его строгим взглядом. Взглядом префекта. — Сириус. — Что? — Говори. — Лунышко, я правда не… — Любимый. Я могу понять, когда тебя что-то беспокоит. — Ремус протягивает руку через стол и переплетает их пальцы. Сириус чувствует, как расслабляется. Это его муж, человек, которого он любил долгие годы, который потакал его нелепым прихотям и провел всю их жизнь, делая всё возможное, чтобы осчастливить Сириуса. Он никогда не задавался вопросом, почему у них есть сожитель, хотя они хорошо обеспечены и им уже за тридцать, ради Цирцеи. Сириус может поговорить с ним про это. Широко раскрытые янтарные глаза блестят в тусклом свете свечей, и мозолистый большой палец гладит костяшки пальцев Сириуса. — Поговори со мной. — Я хочу завести ребенка. — выдыхает Сириус и тут же жалеет, что не может немедленно забрать свои слова обратно. – Или, э.. усыновить, я полагаю? И это не обязательно должен быть младенец. Если это будет младенец, то я тоже не против. Возможно, нам придется переехать, хотя нам нравится наш район. Здесь тихо, и на нашей улице не так много машин. Недостаток в том, что нет детей, с которыми ребенок мог бы поиграть. Ну, кроме Гарри. И я знаю, что ты можешь не захотеть… Что? Почему ты так на меня смотришь? Уголки Ремуса приподнимаются в мягкой полуулыбке, и в его глазах пляшут искры веселья. Он подносит их руки к своим губам и целует костяшки пальцев Сириуса. — Я так сильно тебя люблю. — Да, конечно, Лунс, я люблю тебя тоже, но это на самом деле не… — Да, болван. Я хочу иметь с тобой детей. — Ты хочешь? — Из легких Сириуса словно выкачали весь воздух. — Ты серьезно? — Конечно, я серьезно. Я никогда не был влюблен в тебя больше, чем когда наблюдал за тобой с Гарри. — Сириус чувствует, как его голова кружится от радости, и Ремус хихикает. — Ты абсолютный придурок, ты в курсе? Я думал, мы определились с этим неделю назад. — Неделю назад, — выдыхает Сириус. — Это всё, получается? У нас будет ребенок? Ремус кивает, и в его глазах блестят слезы. — Да. Да, у нас будет ребенок. — У нас будет ребенок! — кричит Сириус, и люди поворачиваются, чтобы посмотреть на них. Сириусу совершенно всё равно; для него сейчас не существует никого, кроме мужчины напротив и гипотетического ребенка, Ремус смеется и прижимает новый поцелуй к его руке. — Я люблю тебя. —Я люблю тебя. —Хочешь рассказать Джеймсу? — спрашивает Ремус, и Сириус на мгновение задумывается. У них ещё нет планов; нет ничего достаточно осязаемого, о чем можно было бы рассказать ему. Сириус мотает головой. — Хочу ненадолго оставить это только для нас. — Как пожелаешь, – соглашается Ремус, довольный тем, что вновь смог порадовать своего мужа. — Как думаешь, как он там с Гарри? Сириус смеется, и смех выходит немного влажным. — Вероятно, этот придурок превосходно держится на плаву. Помнишь первые несколько дней? Я думал, что мы умрем. — Ты был прекрасен. Гарри обожал тебя с того самого момента, как ты впервые взял его на руки, — возразил Ремус. — Я же… — он покачивает рукой из стороны в сторону. Сириус издает лающий смешок. — Честно говоря, я на самом деле оставил тебя на несколько часов без единой вещи. — Да, спасибо ебучей Дженнифер за это. Даже не положила смесь или подгузники. Джеймсу повезло, учитывая все обстоятельства. — Сириус кивает в знак согласия, и несколько секунд они в комфортной тишине улыбаются друг другу, прежде чем Ремус задает вопрос: — Хочешь проверить, как они? — Мерлин, да. — Сириуса охватывает облегчение, и он достает из кармана починенное зеркало. Отражение в зеркале затуманивается от его дыхания, когда он говорит. — Джеймс Поттер. — Запотевшая область на стекле рассеивается, но в зеркале отражается только его собственное лицо. — Что за черт? — бормочет он, а затем пробует ещё раз. — Джеймс Поттер! И снова без изменений. — Сохатый! — зовет Сириус, чувствуя, как к его ошеломляющей радости добавляется подступающая паника. — Что случилось? — спрашивает Ремус, хмурясь. — Он не отвечает. — Сириус трясет зеркало, будто это привлечет внимание Джеймса. — Ты уверен, что зеркала исправны? — Да, зеркала исправны, — Сириус хмурится. — Это те же зеркала, которые мы используем для связи между комнатой Гарри и нашей уже вечность. Ремус прикусывает нижнюю губу. — Мы просто параноим, да? И с ними всё в порядке? Не то чтобы он никогда не оставался с Гарри наедине до этого. И он может справиться? — Да, — Сириус энергично кивает, изо всех сил стараясь не обращать внимания на повышенную тревожность, сквозящую в речи Ремуса. — Да, это просто первый раз, когда он самостоятельно укладывает Гарри спать. Он... Они просто заняты. Всё в порядке. Всё должно быть в порядке. Они сидят в тишине около пяти секунд, пока Сириус пытается выровнять дыхание. Затем Ремус прерывает молчание. — Мы уходим, да? — Ох, черт, спасибо, да. — Сириус бросает на стол галлеон и несколько сиклей и встает. Стул Ремуса со скрежетом отодвигается, когда он бросается к Сириусу, и они аппарируют, даже не отходя от стола. Сириус успевает заметить их официанта с широко открытым ртом, что несет к их столу еду, прежде чем они с треском исчезают. Они появляются на кухне, и Сириус сжимает руку Ремуса, пока тот лихорадочно оглядывается по сторонам. На столе стоят тарелки, всё ещё наполовину полные и поспешно оставленные. — Я проверю наверху, а ты проверишь первый этаж? — Да, отлично, — соглашается Ремус. Сириус ставит ногу на вторую ступеньку, когда Джеймс выходит из ванной, с одним полотенцем вокруг талии и другим в руке, которым он вытирал волосы. Гарри, тоже завернутый в полотенце, прижат к его груди. Джеймс резко останавливается, увидев Сириуса и Ремуса. — Ох! Вы двое рано вернулись. Что-то случилось? — Да, случилось! — взрывается Ремус, бросаясь вперед, чтобы взять Гарри на руки. Он сердито смотрит на Джеймса. — Случилось, когда мы позвонили, а ты не ответил! Мы так волновались! Джеймс выглядит слегка раздраженным. — Мы были в душе. Гарри всё равно надо было принять ванну, и этот маленький засранец — у него рука набита, откуда такая меткость в его возрасте — размазал гороховое пюре по моим волосам. Я подумал, что проще принять ванную вместе. — Ты не… ты не можешь вот так поступать, Сохатый! — выдыхает Сириус. Его страх сменяется облегчением, но превращение ужаса в осмысленную реакцию на нормальную ситуацию дается ему с трудом. — Ты можешь уронить его! Он бы получил травму! — Не, он в порядке. Мы использовали слинг, плюс я наложил на него чары парения на всякий случай, но они даже не пригодились. Совсем не извивался, правда, Гаррольд? — Сохатый протягивает руку к лицу Гарри и тыкает его в нос, заставляя младенца смеяться. — Ему понравилось. Всё время пытался поймать капли воды. — Ну, ты бы мог ответить, когда мы звонили! Джеймс скептически приподнимает бровь. — Ты хочешь, чтобы я отвечал по двустороннему зеркалу из душа? — Да! — Ремус кивает так энергично, что Гарри подпрыгивает в его руках. — Да, пожалуйста, ради Морганы, всегда отвечай по зеркалу. — Если ты хотел, чтобы я разделся, Лунс, тебе нужно было только попросить, — Джеймс подмигивает. Ремус закатывает глаза. — Говоришь так, будто мы не жили вместе с одиннадцати лет. Я видел всё, Сохатый. Помнишь ту игру, в которую вы с Сириусом играли? Кто первый наденет одежду, тот и проиграл? Мне приходилось самому заниматься покупкой продуктов три недели. Джеймс поворачивается к Сириусу. — О, это было весело! Мы должны как-нибудь повторить. — Суть не в этом, Сохатый! — Ремус практически кричит. Джеймс пожимает плечами. — Скажите, если вы двое так волновались обо всём этом, значит ли это, что вы хотите уложить Гаррольда в кровать? Сириус встречается взглядом с Ремусом. — Да, мы его уложим. — Отлично.

<3

Телефон, купленный Лунатиком тогда, когда он устроил Гарри в магловскую лесную школу, зазвонил, и этот мелодичный электронный звук был едва слышен из-за крика менеджера. Джеймс проглотил воду, что была у него во рту и двинул маленький зеленый кружок на экране. — Здравствуйте? — Здравствуйте, да, это мистер Поттер? — голос на другом конце довольно высокий и дрожит. — Да, это я, — подтверждает Джеймс. — Чем я могу вам помочь? — Это Анна из Начального образовательного дендрария. Мистер Поттер, нам очень жаль, мы не знаем, как так вышло. В один момент Гарри был у обеденной палатки, а в следующий уже на дереве; я даже не успела отвернуться! Да, конечно, мы стараемся способствовать тому, чтобы обучающиеся шли на риски под нашим контролем, но даже у нас есть свои пределы. — Её голос приобретает строгую нотку, будто Джеймс сам подбросил Гарри на пятнадцать футов в воздух. — А потом ветка сломалась, и он упал… — Он что? — перебивает Джеймс, затыкая второе ухо пальцем, чтобы заглушить звуки на фоне. Он, должно быть, ослышался. — О, это было ужасно, но произошло чудо, сэр! Он совсем не пострадал; он практически отскочил от земли и всё время хихикал. Черт. — Но, мистер Поттер, я действительно должна настоять на том, чтобы его отвезли в больницу… — Да, да. Конечно. Я буду через несколько минут. Я сам отвезу его. — Спасибо. Скоро увидимся. — Спасибо, что позвонили, Анна. — Джеймс нажимает на красный кружок и, надув щеки, шумно выдыхает. Что ж, Лесная школа им не подходит. Очень жаль; Джеймсу достаточно нравилась идея, что Гарри научится разжигать костер и использовать магловские предметы, но если это означало, что его магические выбросы вызовут проблемы, Джеймсу понадобится найти что-то другое.

<3

Ремус склонился над кухонным столом, вцепившись пальцами в волосы. Его руки в чернилах, а все видимые поверхности покрыты свитками пергамента. Сириус кормит Гарри ужином, а Джеймс на мероприятии по сплочению команды, что бы это ни значило. Ремус мог бы спросить про это, но им с Сириусом нужно было заполнить документы, и он просто был рад услышать, что у них двоих будет вечер наедине. — Предпочтительный возраст? — спросил он. Его желудок скручивается в узел. Здесь так много пунктов, и каждый из них кажется ловушкой. Ремусу даже в голову не приходило, что им понадобится обсуждать это. — У нас есть предпочтения по возрасту? Сириус на мгновение замирает, а после посылает ему через плечо нахальную улыбку. — Я бы не расстроился, если бы нам пришлось пропустить последние пару месяцев в следующий раз. — Он поворачивается обратно к Гарри и пытается убедить его съесть аккуратно разрезанный на четвертинки виноград с тарелки. Он улыбается и воркует с ребенком, изображая, будто откусывает кусочек в надежде, что Гарри будет подражать ему. Но его плечи напряжены, и всё это кажется наигранным. Ремус хмурится. Он кладет перо и обходит стол, а после обвивает руками талию мужа и прячет лицо между его лопаток. Напряженные мышцы Сириуса перекатываются под его щекой. — Я знаю, это тяжело, любимый. Слишком много вещей, которые мы не обсуждали, потому что не ожидали их. — Ремус сжимает его особенно крепко, затем нежно кладет палец под подбородок Сириуса и поворачивает его лицо, чтобы их глаза могли встретиться. — Но мне нужно, чтобы ты был честен со мной о том, что ты хочешь, ладно? Нам нужно быть уверенными. Если ты хочешь младенца, мы можем отметить возрастное предпочтение. Это нормально. Ты можешь сказать это. Сириус полностью поворачивается к Ремусу, так что руки Ремуса оказываются на его пояснице, а ладони Сириуса — на его бицепсах. Его серебристые глаза изучают лицо Ремуса, ища какой-то намек на осуждение или уловку. Не находя ничего, он тяжело вздыхает. — Что будет, если мы отметим это? Они будут звонить нам только по поводу младенцев? Мы упускаем наш шанс со старшими детьми? — Беспокойство, что он пытается скрыть, всплывает в вопросах. Ремус задумчиво мычит. — Я не думаю, нет. Я не думаю, что у нас так много контроля. Мы можем попросить, но это не значит, что каждое наше желание будет исполнено. Сириус прикусывает губу, а после кивает. — Да. Пометь это. Мы бы предпочли младенца, но если появится ребенок постарше, мы всё равно можем согласиться. — Он переводит взгляд на Ремуса, затем опускает его в пол. — Эм.. Если ты тоже этого хочешь. Это проявление болезненной уязвимости; Сириус всё ещё частично боялся заявить о своих самых глубоких желаниях, если они могли быть использованы против него. Это разбивает сердце Ремуса. Он мягко целует Сириуса, и нежное касание его губ говорит Сириусу, что Ремус рядом, он в безопасности и он всегда, всегда может доверять ему. — Всё, что ты захочешь, моя любовь. Сириус прижимает их лбы друг к другу и закрывает глаза. — Я люблю тебя. Спасибо. Ремус издает смешок. — Да, мои пальцы болят от держания пера. Я не знаю, за что ты ещё мог поблагодарить меня в этом разговоре. — Сириус щипает его, и Ремус целует его в лоб. — Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете. Он обходит стол, чтобы вернуться на свое место, и вновь пишет на пергаменте. — Предпочтительный пол? — Нет. Дальше? — отвечает Сириус, теперь пытаясь вложить в рот Гарри крошечные кусочки измельченной курицы. От следующего вопроса дыхание Ремуса обрывается. Он прочищает горло, но его голос всё ещё дрожит. — Захотели бы мы усыновить ребенка с дополнительными потребностями? Сириус переводит на него взгляд, нахмурив брови. — Что это значит? — Они приводят в пример сквибов, детей с долговременными эффектами от заклинаний и зелий, и, э… “Звери, существа и полулюди, такие как полу-вейлы и оборотни”. Думаю, я бы хотел ответить “да” на это. — Ремус с трудом сглатывает, и рассматривает свои ногти, чувствуя себя самым большим лицемером в мире. Сириус может открыться перед Ремусом, но Ремус не может сделать то же самое в ответ? Сириус хмурится, взмахивает палочкой, чтобы приклеить стульчик Гарри к полу прилипающим заклинанием, и опускается на колени рядом со стулом Ремуса. Он обхватывает его лицо обеими руками и тихо спрашивает: — Что случилось? О чем ты не говоришь? Ремус моргает, стараясь скрыть влагу в уголках глаз. — Ну, так или иначе, это возможно для нас, да? По крайней мере, сквибы. И мы все знаем, что в тебе скрывается немного от вейлы. — Он одаривает Сириуса слабой улыбкой, но шутка не выходит. — Лулучик, — ворчит Сириус, не позволяя Ремусу отмахнуться. — Я думаю, мы бы подошли для них, не так ли? Кто знает ликантропию лучше, чем мы? Ради Мерлина, ты стал ради меня анимагом в шестнадцать. — Ремус наконец поднимает на него взгляд и громко шмыгает. Сириус наклоняет голову набок в любопытстве, становясь похожим на Бродягу, который пытается услышать что-то за пределами человеческих частот. В конце концов Ремус сдается. — И… и нам нужно обратиться к целителю, Сириус. Они узнают. Мы геи, и мы не можем скрывать мою ликантропию, и я знаю, что обе эти вещи не опустят нас как можно ниже в списке, но они всё равно… это всё равно будет трудно, любовь. Они всё равно не захотят выбрать меня. — Ох, дорогой. — Сириус притягивает Ремуса в объятия и целует его в лоб. — Милый, конечно же они захотят выбрать тебя. Ты отлично справляешься с Гарри, и ты также будешь отличным папой для нашего ребенка. Руки Ремуса обвиваются вокруг спины Сириуса и сжимают в пальцах его рубашку; горячие слезы стекают по шее его мужа и скапливаются между ключиц. Конечно Сириус так считает. Он понимает ситуацию Ремуса больше, чем кто-либо другой, поскольку вырос в семье, где его ненавидели за то, что он думал и кого любил. И он видел, как магическое сообщество относится к Ремусу, как ему приходится выбирать профессию и полагаться на своих друзей. Но Сириус не до конца осознает, какой могла бы быть жизнь Ремуса — и какой она была бы — без него и Джеймса, на которых он мог опереться, и при этом до сих пор принимает то, как его фамилия может открывать ему двери. Это не как остальные вещи. Даже если их ориентация не будет стоять между ними и ребенком, ликантропия Ремуса будет. — Но тебе всё же приходится так думать. Это не значит, что они будут думать так же. — Если они начнут спорить по этому поводу, то быстро поймут, какую серьезную ошибку они совершили, — яростно говорит Сириус, крепко прижимая Ремуса к себе. — Детка, ты не ничего не можешь с этим поделать. Таковы правила. — С какого черта я не могу, — рычит Сириус. — Правила можно изменить. Я не побоюсь подкупить Регулуса, чтобы он навсегда запретил эту идиотскую дискриминацию. Ремус смеется и откидывается назад, вытирая глаза и глядя на Сириуса. — Только Регулуса? Почему ты не подкупишь Кингсли? Сириус прижимает свой лоб ко лбу мужа и мягко улыбается. — Потому что Кинг сделает это бесплатно. Ремус со смехом запрокидывает голову назад. — И почему тогда Регулусу требуется взятка? — Он всё ещё злится на тебя за то, что ты подарил девочкам книги по косметическим чарам на их день рождения два года назад. — Ухмылка медленно расползается по лицу Сириуса, и Ремус чувствует, как всё внутри него успокаивается. Конечно же Сириус никогда не позволит чему-то стоять на пути их будущего. Как и Регулус, к слову. — Я думал, что ему прекрасно подходит та сливовая гамма; она прямо раскрывает его глаза. У девочек отлично с цветовой теорией. Разве что чары на косички, что случайно побрили его голову, не так идеальны. — Ремус кривится. Сириус фыркает. — Я думаю, что даже это было прекрасно само по себе. Президент Международной конфедерации магов прибыл к ним до того, как всё вернулось как было, и это заставило его затаить на тебя обиду. — Ммм, справедливо, — мурлычет Ремус и нежно целует Сириуса в губы, а затем тяжело вздыхает. — Итак, мы отвечаем «да» на вопрос о дополнительных потребностях? — Всё, что ты захочешь, любовь моя, — соглашается Сириус. Ремус делает отметку, и они продолжают заполнять список, и Сириус пытается остановить Гарри от бросания банана на пергамент, который содержит все их надежды на будущее.

<3

— Пожалуйста, Эванс. — умоляет Джеймс, одаривая её лучшей пародией на щенячьи глаза Сириуса, на которую он только способен. — Просто присмотри за ним в следующий квиддичный сезон, а после я вернусь на землю и ты и писка не услышишь ни от кого из нас ни разу за всю оставшуюся жизнь. Пиппа и Фредди любят его! — Для тебя целитель Эванс, Поттер, и я не буду поклоняться тебе, как они. Это в высшей степени непрофессионально, — она фыркает. — Годрик, я знаю! — стонет Джеймс. — Но ты хоть представляешь, как тяжело найти няню для маленького волшебника? — Джеймс начинает перебирать мысленный список надежных нянь, к которым он обращался, прежде чем сдался и просто взял Гарри с собой на тренировку. — Я записал его в магловскую Лесную школу, но он постоянно попадал в неприятности из-за выбросов магии, так что мне пришлось забрать его оттуда прежде чем мне пришлось бы править чьи-то воспоминания. Я пытаюсь устроить его в магическую Монтессори, но список ожидания такой же длинный, как мое... Ну. Эванс закатывает глаза. — Не будь таким отвратительным. — Я про древко метлы, Эванс! У тебя на уме только пошлости, — упрекает её Джеймс с улыбкой. Она ворчит, но её губы приподнимаются в уголках, когда Гарри хватает очки отца липкими от яблочного пюре пальцами, и Джеймс воспринимает это как приглашение продолжить. — Мои родители много присматривают за ним, они одержимы им. В первую встречу он засунул свои слюнявые пальцы в рот ма, и она выглядела так, будто выиграла лотерею, а папа полчаса плакал. Но сегодня мама ведет урок зелий для взрослой группы, а у папы заседание совета, так что они не могут взять его. Мой приятель Ремус начинает работу над фреской для новой кофейни в Косой аллее, а мой брат работает. Я в отчаянии, Лили. Она вздыхает, и Джеймс понимает, что уговорил её, когда она не исправляет его в том, что он обратился к ней по имени. — Что ж, он довольно милый, и наш капитан не может продолжать пропускать тренировки. Я сделаю это ради команды. — Она протягивает руки, и улыбка на её лице, от которой в уголках глаз появляются морщинки, противоречит её словам. — Мерлин, спасибо, Эванс! Ты лучшая! — Джеймс протягивает ей извивающегося Гарри. Он намеренно не упоминает о том, что Гарри научился бегать и становится скользким, как хинкипанк, покрытый слизью из жаберных водорослей, когда что-то задумывает. — Поработай над хваткой, Поттер, у тебя будет тендинит, если ты продолжить так крепко держать его! — кричит она ему вслед, позволяя Гарри свободно извиваться и ставя его на пол. — Конечно, босс! – Джеймс поворачивается, чтобы отсалютовать ей, и обнаруживает, что она уже бежит за Гарри, что хохочет как сумасшедший, и её длинная рыжая коса развевается у нее за спиной.

<3

— Нет, Б`адяга! Папа! — Гарри дуется, и Сириусу приходится посчитать до десяти, чтобы восстановить свое терпение. Они делают это каждый вечер, это привычная рутина: надеть пижаму, почистить зубы, почитать книгу, Агуаменти в непроливайке (всегда красной, никогда зеленой), погасить свет, зажечь созвездия на потолке, спеть колыбельную, гладить по волосам, пока он не уснет. Сириус только протянул ему чашку, когда Гарри осознал, что Джеймс был тем, кто чистит ему зубы, и процесс не может продолжаться без него. К сожалению, Джеймс собирается пойти на свое второе свидание с Лили, и Сириус только что услышал стук в дверь. — Может, дядя Лунатик? — предлагает Сириус. Гарри уже достаточно взрослый, и иногда с ним можно договориться. Иногда. — Дядя Лунатик может прийти помочь уложить тебя в кровать? Гарри шмыгает носом. — Лунатик, – бормочет он, и Сириус благодарит Мерлина, Моргану и всех основателей за то, что, вероятно, это одна из тех ночей. — Я позову его. — Сириус концентрируется на том, как он спустился вниз и впервые обнаружил Ремуса спящим на диване с Гарри, дремлющим у него на груди, бормочет заклинание и описывает палочкой круг. Серебристый волк появляется с кончика его палочки и бежит по лестнице, ища своего человеческого двойника. Через несколько мгновений раздается скрип четвертой ступеньки, и в дверях появляется Ремус. — Да, любимый? — Гарри хочет, чтобы мы оба уложили его спать, — объясняет Сириус, и его муж устраивается рядом с ним на краешке детской кровати. — Хм, конечно. Дядя Лунатик зачаровывает лучшее ночное небо, да, Сохатик? — мурлычет Ремус с улыбкой и проводит большим пальцем по щеке Гарри. Гарри начинает плакать и трясти головой, извиваясь под одеялом. — Не Лунатик! Папа! — крупные слезы катятся по его щекам, и Сириус понимает, что Гарри вот-вот дойдет до истерики. Сириус вздыхает и поднимается на верхнюю ступеньку. — Сохатый! Тебя призывают! Он тащится обратно в комнату Гарри, где Ремус прижимает ребенка к своей груди. Сириус мягко успокаивает его и целует в лоб, пока мальчик икает, уткнувшись в шею Лунатика. Две пары ног шаркают по коридору и останавливаются за дверью в комнату. — Не позволяй ему увидеть тебя, только если ты не готова быть здесь каждый вечер и участвовать в его подготовке ко сну, — предупреждает Джеймс. Раздается тихий смешок, и в дверном проеме появляется растрепанная голова Джеймса. — Эй, эй, что случилось, Гаррольд? – спрашивает он, заключая Гарри в объятия. — Папа, — Гарри всхлипывает. — Я тут, – воркует Джеймс. Он покачивается вперед и назад, успокаивающе поглаживая Гарри по спине. — Кто тебе нужен? Тебе нужен твой Печенька? Гарри кивает, и Сириус кривится, когда Джеймс призывает плюшевого дракона, который последнее время стал любимчиком Гарри. Если он его потеряет, они никогда больше не смогут уложить его спать. Сириус делает мысленную пометку сделать дубликаты и наложить на них чары слежения завтра; у него нет ни малейшего желания когда-либо повторять Великую Осеннюю Потерю Бонбона. Джеймс укладывает Гарри обратно в кровать, и Лунатик укрывает его одеялом. — Вот так, хорошо, Сохатик? — Песенка. — Губа Гарри дрожит, а глаза влажно блестят, и Сириус понимает, что они не смогут уйти, пока весь процесс не будет сделан как следует. Джеймс встречается взглядом с Сириусом и вздыхает. — Hey, now now. Goodbye love, — поет он тихо, а после кивает Сириусу, чтобы тот присоединился, пока сам Джеймс переключается на имитацию звуков гитары. — Didn't know what time it was, the lights were low-oh-oh. I leaned back on my radio-oh-oh. Из коридора раздается тихое фырканье, и щеки Джеймса становятся темно-бордовыми. На пятой строке веки Гарри тяжелеют, и он ослабляет мертвую хватку на шее Печеньки. Сириус замолкает и тянется за палочкой, чтобы погасить свет, но Гарри хнычет, как только они перестают петь. — That weren't no DJ, that was hazy cosmic jive.— вновь начинает он; Джеймс выдает серию “бом-бом-бом” после этой строки. — There's a starman waiting in the sky, — продолжает Сириус. — He'd like to come and meet us, but he thinks he'd blow our minds. — Вступает Ремус на кварту выше и гасит свет, создавая чары ночного неба над их головами. Глаза Гарри закрыты, дыхание медленное и ровное, и Сириус мысленно благодарит Дэвида Боуи. Джеймс встает, и Сириус занимает его место, чтобы нежно погладить Гарри по волосам. — Let the children use it, let all the children boogie, — допевают они вместе. В комнате воцаряется тишина, и они задерживают дыхание, но Гарри не просыпается, чтобы потребовать ещё одно выступление. Они тихо выходят из комнаты; двустороннее зеркало спрятано в кармане Сириуса, чтобы он мог услышать если Гарри проснется, и провожают Джеймса и Лили.

<3

Ремус стучит в дверь их спальни. Ответа не следует, так что он сам разрешает себе войти. Бродяга свернулся калачиком в центре кровати, и его большие серые глаза устремлены на дверь. Он поднимает голову, когда Ремус входит, но тут же отворачивается и с тяжелым вздохом кладет её на лапы. Его хвост даже не дергается. Ремус медленно опускается на матрас и кладет руку поверх головы Бродяги. Он невидящим взглядом смотрит в стену, и гладит мягкую шерсть между его глаз, давая Сириусу возможность самому принять решение об трансформации. Пес ещё раз вздыхает и плотнее прижимается головой к руке Ремуса, но упрямо остается собакой. — Детка… — шепчет Ремус, не решаясь нарушить тишину и боясь, что этот разговор разорвет обоих на части, что ему придется собирать по кусочкам каждого из них, когда всё закончится. — Прошло три дня, дорогой. Я волнуюсь. Джеймс волнуется. Гарри скучает по тебе. — Он знает, что последнее звучит слегка манипулятивно, но это правда, и если Сириус и трансформируется ради кого-то, то это будет Гарри. Бродяга издает низкий предупреждающий рык, идущий из горла. — Ладно, ладно, извини. Я не должен был этого говорить. — Ремус вздыхает. Он будет умолять, если понадобится. — Пожалуйста, Бродяга. Пожалуйста, вернись. Я скучаю по своему мужу, и мне нужно, чтобы это был разговор, а не мой монолог перед собакой. Неожиданно на его коленях оказывается голова Сириуса, с его копной кудрявых волос и красными глазами. — И что не так с моей собачьей сущностью? Ремус отодвигается, прижимаясь спиной к изголовью кровати, и осторожно придвигает голову Сириуса к своей груди. — Все так, но если бы я сказал, что нам нужно поговорить о произошедшем и о том, что нам делать дальше, ты бы не трансформировался. — Что тут обсуждать? — В его голосе слышна боль, которую Ремус не слышал уже много лет; вероятно, с тех пор, как Сириус получил сову с сообщением о смерти Ориона, и поджег его с резким “скатертью дорога”. — Мы получили сообщение, что нас выбрали; биологические родители решили оставить своего ребенка. — На последнем слове его голос срывается, и он отводит взгляд. Ремус притворяется, что он не замечает слезы, скатывающейся с кончика его носа. — Конец. Ремус в тишине гладит его по волосам, колдуя салфетки, когда чувствует, что на его рубашке появляются мокрые пятна; он заставляет салфетки исчезнуть, когда они скомканы и использованы. Сириус красив в слезах. Его глаза блестят от переполняющих их слез, темно-серые радужки выделяются на фоне налитых кровью белков; у его носа хватает терпения не течь, а ждать, пока Сириус осторожно вытрет его. Ремус никогда не видел его таким. Он видел Сириуса в злости — розовые пятна на скулах, твердо сжатая челюсть разгневанного бога, поражающего любого, кто осмелился перечить ему. Он обожал его в игривости — сверкающие глаза, озорство, заставлявшие Ремуса втянуться в его импульсивные капризы и продуманные пранки. В угрюмой меланхолии — изнеможение до костей, стыд, опускающий плечи, холодный аристократический взгляд, в котором Ремус теперь распознает страх; он знает всех их. Но в слезах? Никогда. До момента, когда первая сова принесла сообщение о том, что осиротевшая четырехлетняя девочка, с которой они познакомились, будет жить со своей тетей в Шотландии. А после ещё раз, когда они вернулись домой после встречи с матерью, которая вскоре должна была родить; она утверждала, что не возражает против ликантропии Ремуса, но она была явно напугана его шрамами. Никто из них не удивился, когда она выбрала другую пару, но дни, которые Сириус провел, колеблясь между яростным гневом за своего мужа и полным опустошением от их потери, были агонией для них обоих. А теперь это. Ремус знает, что он должен быть рад за них, что они с Сириусом не имеют права на ребенка. Но он не может не испытывать злости к любому, кто может так уничтожить его мужа, превратить его в оболочку, что может выносить горе только прячась от человеческих эмоций в собачьем теле. Ремус ведет линии по спине Сириуса, пока тот смотрит в потолок. Он не уверен, как долго они лежат, когда дыхание Сириуса выравнивается и его рубашка высыхает — звук плача Сириуса давит на внутренности Ремуса хуже, чем луна, и мучительная боль его мужа заставляет время растягиваться и сжиматься так, как оно не должно. Наконец, Сириус, шмыгая носом, садится. Его волосы взъерошены в том месте, что лежало на груди Ремуса, его нос покраснел, и Ремус видит кристаллики соли на его ресницах от высохших слез. Он выглядит ужасно, но он всё ещё остается самым прекрасным, что Ремус когда-либо видел. — Что ты имеешь в виду под "что нам делать дальше" ? — хрипит Сириус. — Детка, — выдыхает Ремус. Он знает, что ему надо действовать осторожно, чтобы Сириус не мог неправильно понять его. Он садится и прижимает ладонь к щеке Сириуса. — Я просто… милый, это уничтожает тебя. Последние восемнадцать месяцев ты плакал больше, чем я за все мои двадцать пять вместе взятые. Это так, так чертовски тяжело, любимый. Ты уверен, что ты хочешь продолжать всё это? Сириус напрягается и отстраняется от касания Ремуса. Его голос сух, а лицо ничего не выражает при ответе. — Мы не обязаны, если это причиняет слишком много проблем. Я бы не хотел заставлять тебя. — Нет. Нет, детка, нет. Это не то, что я имел в виду. Иди сюда. Давай. — Ремус чувствует, как его сердце разваливается на части, когда он притягивает Сириуса к себе на колени. Сириус должен быть слишком большим для этого — его длинные конечности раскинуты по кровати, выходя из пространства, созданного Ремусом. Напротив, то, как он сжимается, словно пытаясь спрятаться, скручивается калачиком и прячется по подбородком Ремуса заставляет ощущать его каким-то истощенным, уязвимым маленьким существом, которое Ремусу надо защитить. Ремус знает, что это неправда, что Сириус более чем способен постоять за себя и в этом случае ему, вероятно, если бы маленькая пушистая проблема Ремуса не разрушала их планы. Но это не то, на что они договаривались, когда давали свои клятвы, когда связывали свои жизни и свою магию воедино на всю оставшуюся жизнь. Сириус, возможно, не нуждается в том, чтобы он сжег мир дотла, чтобы сделать его счастливым, но будь он проклят, если всё равно этого не сделает. Он усеивает лоб Сириуса поцелуями. — Конечно же я хочу этого. Я хочу этого больше, чем почти всё остальное в моей жизни. Учащенное дыхание Сириуса опаляет его руки, и Ремус прижимает его к себе крепче, пытаясь уравновесить его своим телом рядом. Его голос звучит тихо, когда он говорит. – Тогда почему? Что важнее этого? — Ты, — просто говорит Ремус, медленно покачивая их. — Ты самое важное в мире для меня, и если тебе слишком тяжело, то всё в порядке. — Он прижимает губы к макушке Сириуса в поцелуе. — Мы можем найти другой способ. Мы можем… мы можем заниматься патронатным воспитанием, или…. обратиться к маглам. У маглов есть свои способы, мы можем обратиться к врачу и… Сириус издает лающий, влажный смешок в его шею. — Эти психи с ножами? Ни в коем случае. В уголках губ Ремуса появляется маленькая улыбка. От некоторых чистокровных идей просто невозможно избавиться, и недоверие к маггловской медицине — одна из них. — Хорошо, никаких докторов, — соглашается он. — Но, любимый, мне невыносимо видеть, насколько тебе больно, и если всё это будет слишком для тебя, я хочу, чтобы ты сообщил мне. — Сириус хнычет ему в грудь. — Это значит “да”? Обещаешь обсудить со мной, если всё будет слишком? — Сириус кивает и крепко обвивает руками его талию. Ремус зарывается носом в его волосы. — Спасибо. Несколько мгновений они сидят в тишине, прежде чем Сириус расслабляется, ослабляет хватку и раскидывается на коленях Ремуса. Он делает дрожащий вдох. — Лулучик? — Да, моя любовь? — Прости, что я закрылся в себе. Я знаю, что тебе тоже тяжело. Ремус замирает, затем продолжает медленно гладит Сириуса по волосам. — Спасибо, детка, но тебе не надо извиняться. Я знаю, что иногда тебе просто необходимо побыть одному. — Да, — соглашается Сириус. — Но это не только обо мне. Это и твоя жизнь тоже. Мерлин, Ремус любит его. — Это правда. Если это опять случится, давай попробуем справляться с этим вместе, хорошо? — Да, пожалуйста, — бормочет Сириус. — Я люблю тебя очень, очень сильно. Ты знаешь это? — спрашивает Ремус. Они часто говорят это, но иногда он не уверен, что Сириус действительно слышит его. — Да, дорогой, — Сириус придвигается ближе, чтобы коротко чмокнуть его под челюстью. — Ты же знаешь, что я тебя тоже люблю? — Всегда.

<3

— Сохатый! — Сириус пробирается сквозь толпу репортеров так быстро, как только может, и Гарри подпрыгивает у него на плечах. По правде говоря, он становится слишком большим для этого, но Гарри нравится быть высоким, а Джеймсу нравится поднимать его над толпой, поэтому он ничего не говорит. Сириус снимает мальчика с плеч и позволяет ему пробежать последние несколько шагов к отцу, что подхватывает ребенка на руки. Ремус спешит за ним — приближается полнолуние, и его колени ещё не адаптировались к трансформации как надо — и тяжело дышит, останавливаясь рядом с Сириусом. — Ты не мог предупредить нас, что у тебя есть важные новости? Мы должны были узнать об этом одновременно с прессой? — поддразнивает он, заключая Джеймса в объятие. Он притягивает Лили к себе одной рукой и целует её в щеку. — Привет, Лили. Я полагаю, что тебя посвятили в эту информацию? Её щеки заливает румянец. — Возможно, немного. — Отставка! Вау! — глаза Сириуса горят; Джеймс может почти увидеть, как он считает, сколько времени они смогут провести вместе, не учитывая времени в дороге. — Поздравляю, приятель. — Ремус хлопает его по спине. — Мы чертовски рады за тебя. — Чертовски рады! – эхом повторяет Гарри, и лицо Ремуса морщится. Лили фыркает, а Джеймс терпеливо объясняет разницу между взрослыми словами и детскими словами, хотя, учитывая, что Гарри живет в одной квартире с Ремусом с девяти месяцев, Джеймс понимает, что ему повезло, что “чертовски” — самое худшее бранное слово, которое он выбрал. — Каков теперь твой план, когда у тебя столько свободного времени? — спрашивает Сириус, когда они направляются к каминам. Гарри бежит впереди, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что они всё ещё идут позади. — Имею в виду, помимо ежедневных обедов со своим лучшим другом. Лили обнимает Джеймса за талию и сжимает его бедро в мягком подбадривании. — Я.. эм.. Ну.. Помнишь как когда Гарри был маленьким приходилось месяцами искать кого-нибудь, кто мог присмотреть за ним? Ремус кивает, а Сириус издает громкий лающий смех. — Не это ли дало Лили осознать, что ты не безнадежен? — Нет, на самом деле то, что он попросил меня присмотреть за сыном на время тренировки, только подтвердило мои предположения о его безнадежности, — поправляет Лили, улыбаясь Джеймсу сверкающими зелеными глазами. — Да, секунд на пятнадцать, — соглашается Джеймс. — Но ты мгновенно полюбила его, а потом и меня. — Лили издает смешок и качает головой, но не отрицает это. — Отвечая на вопрос — я много думал о том опыте, и я думаю, что могу сделать с этим что-то. — Ты собираешься открыть детский сад? — спрашивает Сириус, и Джеймс кивает. — Я могу помочь? Лили смеется. — Я не могу представить двух других людей, с которыми я бы меньше всего хотела оставить детей без моего присмотра. — Эй! Я отлично справляюсь с детьми! — возразил Сириус. — Я любимый дядя у всех! — Это правда, — подтверждает Ремус. — Да, я знаю, но кто будет останавливать вас двоих от создания хаоса? — Лили смеется. Джеймс смотрит на неё краем глаза. — Ээ, ну.. Вообще-то я хотел спросить, не захочет ли твоя сестра помочь. — Петунья? — взвизгивает Лили. – Ну да, видишь ли, я думал о чем-то вроде Лесной школы, но только для детей волшебников. Мне понравилось водить Гарри туда, но было невозможно хранить в тайне маленького волшебника, когда программа школы предполагает определенный риск. Слишком много возможностей для магических выбросов, — Джеймс пожимает плечами. — Так что, очевидно, я захотел создать свою собственную школу. — Очевидно, — нараспев протягивает Ремус. Сириус толкает его локтем в бок. Джеймс игнорирует их. — Привлекательная часть в том, чтобы научиться делать всё без использования магии. Волшебники, как правило, немного бесполезны без своих палочек. — Да, расскажи мне про это, — стонет Лили. — Еда всегда странная на вкус, посуда буквально скрипит от чистоты, и я всегда боюсь, что дом сгорит дотла. — Да, именно. — Джеймс целует её в макушку. — Так что нам нужен магл, но кто-то, кто уже знает о волшебстве. И я подумал, что твоей сестре может понадобиться работа, раз она ушла от своего ужасного мужа, и ты говорила, что она с головой погрузилась в садоводство… Лили останавливается и задумчиво осматривает его, нахмурившись. Ремус берет Сириуса под руку, и они быстро уходят, якобы для того, чтобы догнать Гарри, но скорее чтоб оставить их наедине на минутку. Голос Лили звучит мягко. — Ты бы сделал это для неё? — Да, конечно, — Джеймс пожимает плечами. — Если ты думаешь, что она будет заинтересована. Губы Лили дрожат, и Джеймс не уверен, что именно такого он сделал, чтобы все испортить. Она обвивает его талию руками и прячет лицо у него на груди. — Она буквально предпочтет умереть вместо этого, но это очень, очень мило с твоей стороны подумать о ней. Джеймс смеется. — Тогда, может быть, я приму предложение Сириуса. Лили вздрагивает, прежде чем отстраниться и улыбнуться ему. — Если ты ищешь магловскую помощь, то он последний, к кому тебе стоит обратиться. Ремус подошел бы намного лучше. — Вероятно, он также более заинтересован в обучении, — соглашается Джеймс. — Ну, у нас есть время, чтобы обдумать это, да? Лили соглашается, издавая мычание, которое переходит в хрип, когда Гарри бросается к ней. — Что ты думаешь, Гарри По? Может, нам стоит отпраздновать это рыбой с жареной картошкой и отправиться домой? — У Бродяги и Лунатика! — кричит Гарри, поворачиваясь к нему с щенячьим взглядом, который, как знает Джеймс, он запомнил от Сириуса. — Я хочу остаться у Бродяги! Джеймс поворачивается к остальным. — Что вы думаете? — Нам подходит, — Ремус пожимает плечами. — Мы были бы рады ему, — Сириус протягивает к ребенку руки, чтобы Гарри мог броситься в них. — Похоже, сегодня вечером только ты и я, красавчик, — Лили встает на носочки, чтобы оставить нана щеке Джеймса поцелуй. Идеально, думает Джеймс, сжимает в кармане бархатную коробочку. Звучит идеально.

<3

Раздается стук в окно, но Сириус по уши увяз в планировке нового ликантропного отделения в Святом Мунго (он должен Регу благодарность за финансирование этого проекта; может быть, Ремус даже согласится написать семейный портрет) и Сириус никогда не закончит чертеж, если отвлечется. — Эй, Лулучик, можешь забрать письмо у совы, пожалуйста? — обращается он через весь дом. С тех пор как Джеймс, Лили и Гарри переехали поближе к родителям Джеймса, тут стало тише, но теперь, по крайней мере, Ремус почти всегда мог услышать из любой комнаты. Пара ног спускается по лестнице и останавливается в дверном проеме. — Милый, ты буквально в одной комнате с совой. — Занят, — ворчит Сириус, рисуя в настенном террариуме лунные цветы и чемерицу, с которых можно собирать росу для анимагических зелий. Ремус заглядывает ему через плечо. — Опять крыло Святого Мунго? — Сириус мычит, и Ремус наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. — Тогда я, пожалуй, оставлю тебя с ним. Сириус поправляет очки и склоняется над чертежной доской; его дизайн должен быть идеален, да поможет ему Годрик. Он слышит, как открывается окно, шуршание совиных лакомств в банке, хлопанье крыльев птицы, когда она вылетает в окно. Печать на свитке ломается, и Лунатик издает сдавленный звук, заставляющий Сириуса в панике отбросить свое перо. Он вскакивает со своего места и оказывается рядом с Ремусом так быстро, словно он аппарировал. — Что случилось, детка? Твои родители в порядке? Мои? Что такое? Ремус отрывает взгляд от письма и встречается взглядом с Сириусом. Слезы блестящими дорожками стекают по его щекам; он смотрит на мужа с широко открытым ртом. — Мы… Я не могу… Мы… — Он дрожащей рукой протягивает письмо. Сириус берет его и читает вслух. — Дорогие мистер Блэк и мистер Люпин, мы нашли для вас потенциального ребенка, если вы решите выбрать его. — Мерлин, — он ахает. Он берет лицо Ремуса в ладони и прижимается к его губам в мокром от слез поцелуе. Ремус цепляется за его руки, когда переполняющая Сириуса радость выливается на него в поцелуях, которыми он осыпает всё лицо Ремуса. — У нас будет ребенок, детка! Мы будет родителями! Ремус смеется с заложенным от слез носом, вытирая влажные щеки Сириуса. — Давай, любимый, продолжай читать. — Эдварду (Тедди) пять лет, и он… оу. — Сириус чувствует, как боль, подобно удушающему проклятию, охватывает его сердце; это меньшие страдания, которые мог пройти их ребенок, но больше, чем Сириус вообще хотел для него. Его голос дрожит. — был укушен оборотнем во время последнего полнолуния. Его держат, — на этом слове он запинается, — в палате Дая Луэллина. Пожалуйста, отправьте нам сову, если вы заинтересованы в этом ребенке с особенными потребностями. — Он замолкает. Когда он поднимает взгляд, лицо Ремуса бледное, и его рука прижата к горлу. — Что? Что такое? — Мы возьмем его? — спрашивает Ремус у Сириуса, его глаза широко раскрыты. — Не будь придурком. Ремус влажно смеется. — Знаю. но это не то же самое, что завести флоббер-червя как питомца, любимый. Нам нужно обсудить это. — Мы оба знаем, что мы самая лучшая возможная семья для этого ребенка. — Сириусу удается не закатить глаза, но он близко к этому. Вместо этого он заключает мужа в объятие. — Кто бы смог понять и защитить его лучше, чем мы? — Это будет тяжело, Сириус. Нам придется наблюдать, как наш ребенок будет испытывать невообразимые муки раз в месяц, всю жизнь. Ты готов к этому? — его взгляд скользит по лицу Сириуса в поисках любых признаков нерешительности или страха. Сириус выдерживает его взгляд, вкладывая в своё выражение лица каждую каплю искренности. — Я знаю, моя любовь. Я едва выношу, когда это происходит с тобой; я знаю, что будет не легче, когда это будет происходить с ним. Но хорошее для всех нас перевесит плохое, и он заслуживает лучшей возможности, что мы способны дать ему. Я готов. Ремус утыкается лицом в его грудь. Его голос становится тише. — Что если детеныш не понравится Лунатику? Сириус фыркает ему в волосы и целует его в лоб. — Это же ты говорил на пятом курсе. И что вышло? — Мы обнюхали задницы друг друга, а потом играли в перетягивание, пока Сохатый случайным образом не наступил на хвост Лунатика, пытаясь присоединиться. — Сириус чувствует, как Ремус расслабляется рядом с ним. – Спустя девять месяцев он унизил меня, сделав Бродяге логово и ухаживая за ним в течение следующих восьми часов. Этот слащавый ублюдок выдал меня с головой. Сириус улыбается этому воспоминанию. Он годами был влюблен в Ремуса; откровенная нежность Лунатика подтолкнула его к решительному шагу. — И это без аконита. Если он был таким с Бродягой, представь, каким он будет со своим собственным детенышем. Пальцы Ремуса цепляются за его спину. Сириус чувствует, как он делает глубокий вдох и выдох, а после кивает. — Да, — шепчет он так тихо, что Сириус почти упускает это. — Да. Пойдем заберем нашего мальчика. Сириус громко смеется, подхватывает Ремуса под мышки и кружит его на месте. — Сын, Лулучик! У нас есть сын!

<3

Маленький мальчик с бледной кожей и ярко-синими волосами — по словам целителей, из-за обезболивающего зелья; в какой-то момент, должно быть, они вновь станут мышино-коричневыми — позволяет обмякшим кончикам пальцев остаться в руке Ремуса, когда они проходят через входную дверь вслед за Сириусом. Сириус не переставал улыбаться с того момента, как они познакомились с Тедди, но всё же ему удалось снизить уровень своего возбуждения с “маниакального и ошеломляющего” до “щенячьего энтузиазма”, за что Ремус благодарен ему. Он не хочет перегружать ребенка и вводить его в панику. Сириус опускается на корточки, так что его глаза на одном уровне с глазами маленького мальчика. — Тедди, добро пожаловать в твой новый дом. Я знаю, тут всё немного по-другому, но ты можешь поговорить со мной или Лунатиком, если что-то будет страшным или покажется тебе неправильным, хорошо? — Хорошо, — шепчет Тедди, и его слова едва различимы даже для четкого волчьего слуха Ремуса. Улыбка Сириуса колеблется, и к радостному возбуждению подкрадывается нервное напряжение. Ремус ощущает это тоже; Тедди старше, чем был Гарри, когда только появился тут, у него есть воспоминания о другой семье и другой жизни. Что, если ему здесь не понравится? Как они сделают так, чтобы он чувствовал себя как дома? Ремус тоже приседает перед Гарри, так что Тедди оказывается чуть выше их обоих. Он крепко сжимает серого гиппогрифа с оранжевыми глазами в своем маленьком кулачке, и Ремус думает, что будь он чуть помладше, он сосал бы свой большой палец. — Наверху для тебя уже готова комната. Хочешь пойти посмотреть её? Тедди кивает и берется за протянутую руку Сириуса. Сириус болтает с ним, пока они поднимаются по лестнице на второй этаж, пытаясь расслабить мальчика. — Я слышу, как у Лунатика урчит живот, а ты? Как думаешь, что нам стоит приготовить на ужин? Что ты любишь? Ты любишь сосиски с пюре? — Сириус громко смеется, когда Тедди морщит нос, и по лицу мальчика пробегает тень крошечной улыбки. Ремус видит, как плечи Сириуса расслабляются. — Никаких сосисок, понял. Что насчет пастушьего пирога? – Пирог получает кивок, и Сириус поворачивается к Ремусу. — Ты слышал его, Лунатик. Ты отвечаешь за пастуший пирог на ужин. — Да, сэр, — бодро соглашается Ремус. Сириус излучает беспокойство, и Ремус знает, что с ним не лучше. Тем не менее, они стараются изо всех сил. Они оказываются перед дверью, украшенной белой табличкой с именем ребенка. — Какой твой любимый цвет, Тедди? — Желтый, — шепчет мальчик, и Ремус ободряюще улыбается ему. — Как солнце. — О, отличный выбор, — с теплотой в голосе отвечает Ремус и перекрашивает табличку заклинанием в ярко-желтый цвет. — Такой? Тедди кивает, немного расслабляясь. – Как зовут твоего гиппогрифа? – спрашивает Сириус, открывая дверь и включая свет. — Уолтер, — бормочет Тедди, следуя за Сириусом в спальню. — Что Уолтеру нравится? Тедди пожимает плечами и совершенно замолкает, оглядывая двуспальную кровать и светло-зеленые стены. Сириус прикусывает губу и встречается взглядом с Ремусом поверх головы мальчика. Давай, Бродяга, произносит Ремус одними губами, и Сириус кивает. — Скажи, Тедди, Лунатик собирается готовить ужин, но, может быть, ты хочешь увидеть фокус? — Тедди кивает. — Ладно, отойди немного. Тедди делает шаг назад, так что он оказывается прижат к ногам Ремуса. Происходит движение, и на том месте, где только что стоял Сириус, оказывается большая черная собака с серыми полосками на морде. Хвост пса стучит по твердому дереву пола, но Бродяге удается усидеть на месте. Тедди смеется и поднимает голову к Ремусу. — Я могу погладить его? Ремус улыбается и взъерошивает его волосы. — Да. Да, приятель, он будет рад, если ты его погладишь. Ты не против побыть с Бродягой, пока я готовлю? Тедди кивает; гиппогриф Уолтер, всеми забытый, падает на пол. Ремус направляется к лестнице, а Бродяга утыкается носом в лицо мальчика, пока его маленькие кулачки цепляются за шерсть на загривке пса.

<3

Тедди думает, что ему здесь нравится. После того, как он получил большой шрам, он долго был один. Когда он остался с целителем, стало шумно. Он видел много разных людей каждый день — некоторые из них казались грустными, некоторым он не нравился. Никто никогда не подтыкал его одеяло по ночам. Он не понимал, куда подевались его мама и папа. Возможно, им сделали больно тоже. А потом пришли Бродяга и Лунатик. Сначала он боялся их. Но Лунатик много улыбался, а Бродяга обнимал его так, как обычно делала его мама, и им нравился гиппогриф Уолтер, так что они не могли быть плохими. Они хорошо относятся к Тедди. Лунатик играет с ним весь день и позволяет ему есть фруктовый лед, когда ему грустно или у него болят кости. Бродяга-человек сидит на краю его кровати, пока он не заснет, а Бродяга-собака спит на полу его комнаты. Они много говорят с ним о полнолунии и о том, что должно произойти. Ему приходится пить какое-то противное зелье, но Лунатик пьет его тоже, а потом они едят печенье и читают книгу. Когда Тедди говорит Лунатику, что ему страшно, Лунатик выглядит грустным и говорит, что ему тоже страшно, но Бродяга будет с ними и Бродяга никогда не допустит, чтобы с Лунатиком или Тедди случилось что-то плохое. Здесь всё другое, не как раньше, и Тедди пробыл здесь всего две ночи, но здесь хорошо. Всё это — игрушки, комната, люди — кажутся немного шаткими, как когда он летает на игрушечной метле, которую ему принесли друзья Бродяги и Лунатика. От этого у него возникает странное ощущение в животе, и ему приходится крепко держаться, потому что он боится, что может упасть. Но он чувствует ручку метлы в своих руках и ставит ноги в подставки, а Бродяга и Лунатик обещают, что они поймают его, если он упадет. Тедди им доверяет. Они ощущаются безопасными. Они ощущаются как дом. Они его.

<3

— Папа! — кричит Тедди, бросаясь к воротам. — Смотри! Посмотри на картину, которую мы с па нарисовали! — Выглядит замечательно, медвежонок! – хвалит Сириус своего восьмилетнего сына за рисунок чего-то, по форме напоминающего дракона, размахивающего огромной метлой. — Он выбрал ягоды, чтобы самостоятельно сделать краски, — говорит Ремус с гордостью. — Они все так сделали. Каждый цвет сделан самостоятельно. Мистеру Поттеру никогда не вывести пятна с художественных столов. — Для этого они и нужны, мистер Люпин! Привет, Бродяга, — приветствует Джеймс. Его глаза блестят под очками, а щеки покраснели от возбуждения. Джеймс любит День родителей; Сириус знает, что это его любимый день в году. Его желание похвастаться распространяется и на достижения учеников, а их родители любят видеть плоды труда своих детей — в буквальном случае, в случае с их обширным садом. – Вот. Можно заняться охотой за мусором, стол со снеками под руководством Мисс Хоуп, и Виктуар, подруга Тедди, всегда ищет покупателей её цветочных корон. — Чем хочешь заняться? — спрашивает Сириус. Тедди задумывается. — Сначала Виктуар, — уверенно отвечает он. — И поздороваться с Mam-gu. — Отлично, — соглашается Сириус. Затем Тедди прикусывает губу. — А ещё к Гарри на тросах, конечно, — предлагает он, Сириус поднимает брови, глядя на Ремуса. Джеймс улавливает их за немым разговором. — Тедди в этом семестре очень смелый и не боится высоты, не так ли? Щеки Тедди розовеют под его голубыми волосами. — Я забрался на седьмую ветку большого дуба и даже не испугался. — Отлично! Хочешь показать мне? — подбадривает Сириус. Тедди кивает. Они оставляют Ремуса присматривать за столом для рисования, а сами направляются к его матери; она приветствует их обоих крепкими объятиями, как будто не видит их каждый день в школе и забирая детей к себе. После Тедди берет себе браслет-цепочку из клевера, а Сириусу — цветочную корону от лучшей подруги, Виктуар. В конце он бежит через открытое поле к опушке леса, где Сириус видит гигантское дерево, окруженное нетерпеливыми детьми. К тому времени, как Сириус догоняет Тедди, тот уже в десяти футах от земли и выглядит немного неуверенно. Друг Гарри, Рон, стоит на ветку выше него, и протягивает руку, если вдруг ему она понадобится, и Сириус бесконечно благодарен своему крестнику и его друзьям. Тедди потребовалось некоторое время, чтобы оправиться после того, как он попал к Ремусу и Сириусу, и травма брошенности, вероятно, никогда полностью не пройдет. Он посещает целителей разума и маглорожденного психотерапевта, и он оправился настолько хорошо, насколько это можно было ожидать. И всё же, между этим и ежемесячными страданиями от превращений, он, как правило, более робок, чем обычный восьмилетний ребенок. Зачем же тогда искать ещё больше боли, когда он и так много пережил за свою короткую жизнь? Наличие Гарри, что старше Тедди на два года и яростно защищает его и присматривает за ним, помогло ему справиться с тем, с чем, как понимал Сириус, он не смог бы справиться самостоятельно. Тедди боготворит Гарри, и, естественно, Рона, которому явно нравится быть объектом обожания младшего мальчика. Рядом с ними двоими Тедди никогда не стремился к вовлеченности или одобрению. — Он хороший ребенок, не так ли? — звучит голос за его правым плечом. Сириус поворачивается и видит Лили, что наблюдает за мальчиками любящим взглядом. — Рон? Да, нам повезло, что он у нас есть, — соглашается Сириус. Лили улыбается. — Я имела в виду Тедди, но Рон тоже. Удачи любому хулигану, с которыми они столкнутся в Хогвартсе в следующем году. — Кажется, Драко, сын моей кузины Нарциссы, на одном курсе с Гарри, — Сириус кривится. — Я всё ещё надеюсь, что она отправит его в Шармбатон, но не думаю, что нам так сильно повезет. — Драко? — спрашивает Лили. — Маленький беловолосый мальчик? Который не знает, как завязывать свои шнурки без магии? Сириус смеется. — Да, это он. Ты знаешь его? — К сожалению, — Лили вздыхает. — Он приезжал сюда на семестр. — О нет! — Сириус заливается смехом. — Почему, во имя непослушных волос на сосках Цирцеи, Нарцисса решила, что это ему подойдет? — Не знаю, но он был груб с маглорожденными детьми, принятыми Джеймсом, и отказывался делать что-либо без магии. — Лили качает головой. — Я должен поздравить Джеймса. Если его школа достаточно престижна для Нарциссы Малфой, то он добился успеха. — Привет, Бродяга! — Гарри прерывает их болтовню своим криком с верха своего каната. — Привет, Гарри! — кричит в ответ Сириус и с энтузиазмом машет ему. — Хочешь посмотреть, что я умею? — спрашивает он, и бросается вниз по веревке, прежде чем Сириус успевает ответить. Гарри набирает максимальную скорость и, как только ручка достигает конца веревки, бросается всем телом вперед; его тело взлетает в воздух по изящной дуге, намного выше, чем могло подняться без помощи магии, и он медленно опускается на землю перед Сириусом и Лили. — Гарри Джеймс Поттер, какое пятое правило Лесной школы? — отчитывает его Лили. — Волшебство не оправдание безрассудному поведению, — бурчит Гарри, глядя на свои ноги. — Прости, мам. Лили взъерошивает его растрепанные волосы. — Ты прощен. — Она оглядывается, чтобы убедиться, что поблизости нет руководства школы, и наклоняется к Гарри, чтобы зашептать. — И твои чары парения были превосходны. Держу пари, что не все третьекурсники могут так сделать. Щеки Гарри темнеют от румянца, и он выглядит довольным собой. Вокруг дерева царит суматоха; слышны звуки множества рук и кроссовок, ищущих, на за что зацепиться. Не успевают Тедди и Рон спуститься на землю, как Гарри зовет их. — Тедди! — кричит он. — Пошли со мной на тросы! – Хоро… хорошо, — соглашается Тедди; он выглядит нервным, но не хочет разочаровывать своего кумира. Гарри подталкивает Тедди к первой платформе, выпячивая грудь перед Сириусом. Тедди поднимается по канату на следующий уровень, вцепившись в направляющие по обе стороны от него до побелевших костяшек. Когда Гарри присоединяется, он дает Тедди пять, и младший мальчик сияет. Они неуклонно поднимаются выше по подвесным ступенькам и качающимся лестницам, пока не оказываются высоко над головой Сириуса, и Тедди всё увереннее поднимается на каждую ступень. Пока не оступается. Это происходит как в замедленной съемке. Тедди тянется к следующей опоре веревочного моста, когда Гарри говорит что-то, что заставляет его засмеяться. Тедди поворачивается назад, чтобы ответить, и промахивается мимо опоры. Он теряет равновесие и падает, слишком напуганный и задыхающийся, чтобы даже закричать. Сириус тянется за волшебной палочкой, но прежде чем он успевает произнести заклинание, Тедди падает на защитную сетку, натянутую поперек площадки. Он подпрыгивает раз, другой, третий, прежде чем замереть, широко раскрыв глаза и тяжело дыша, ища глазами своего папу на земле внизу. Сириус делает шаг к первой платформе, уже планируя, что ему нужно наколдовать, чтобы добраться до сына, когда Лили кладет руку ему на предплечье. — Просто подожди. Просто дай им шанс, — тихо говорит она. Секундой позже Гарри с радостным вскриком прыгает с лестницы и падает на сетку, как будто это бассейн в доме его Dada и Dadi. — Ты видел это? — восклицает он. — Четыре прыжка! На лице Тедди появляется неуверенная улыбка, и она отражается на лице Сириуса. Спрыгнуть с обрыва, чтобы ослабить чувство неловкости или страха своего друга — то, что сделал бы Джеймс, и, скорее всего, сделал бы и сейчас, если понадобилось. Сириус невероятно гордится этим мальчиком, которого они все помогали растить. — Ты рад тому, что доверился им? — спрашивает Лили, наблюдая, как мальчики забираются выше только чтобы опять спрыгнуть на сетку. Сириус смеется. — Я никогда не должен был сомневаться в них. Что ещё можно было ожидать от ребенка Джеймса? Лили не удается ответить; голос Джеймса, чья громкость увеличена Сонорусом, разносится по полю. — Внимание, ученики и семьи — День Родителей подходит к концу. Пожалуйста, завершите свои занятия и соберите вещи. Мы с нетерпением ждем встречи с вами в следующем семестре. Гарри и Тедди начинают медленно спускаться с площадки, в то время как их одноклассники направляются к выходу. Когда вещи Тедди собраны, Ремус прибрался в художественном уголке, а Джеймс с помощью магии убрал весь мусор, накопившийся за день, семья Поттер-Эванс-Люпин-Блэков собирается вокруг тлеющего костра, на котором дети обычно готовят обед. Тедди смотрит на Хоуп из-под своей ярко-голубой челки. — Вы с Tad-cu сможете прийти на ужин? — Спроси у своих пап, annwyl, — мягко журит его бабушка. – Па, можно Mam-gu и Tad-cu придут? — он переводит свои карие глаза на Ремуса. — К нам уже придут Джеймс, Лили и Гарри… — Ремус колеблется. — Пожалуйста! — умоляет Тедди. — … так что к нам могут присоединиться ещё двое, я полагаю? — сдается Ремус. — Может мы ещё узнаем, смогу ли Dada и Dadi Поттеры прийти тоже. — Спасибо, па! — восклицает Тедди и крепко обнимает Ремуса. Сириус концентрируется на воспоминании, когда он услышал, как Тедди впервые называет Ремуса “па”, описывает палочкой круг и посылает патронуса с приглашением к Монти и Эффи. Джеймс достает из внутреннего кармана каминный порох и кидает его, и вся семья, один за другим, заходит в камин; изумрудное пламя возвращает их домой.