Мёртвое солнце

      Отчего-то от слов вполне обычных становится больно невыносимо, так, что вышибает морозный январский воздух из хлипких лёгких. Мятно-эвкалиптовая конфета от кашля крошится на шершавом языке, оставляя неприятную липкость на измазанных ржавой помадой губах. Где-то же вдалеке Хи грызёт спелые яблоки в приторной карамели, наслаждаясь рыжими лучами красного закатного солнца. А ей, несчастной и костлявой Ра, нужно рвать зашитые прозрачной леской губы в фальшивых улыбках для фальшивых друзей. И смеяться звонко-звонко в ответ на оскорбления, что заботливо обёрнуты в "шутку".       Хочется дышать. Но получается криво, рвано, не по швам. И всё рвётся, а тщательно спрятанные за аккуратными стежками чувства лезут наружу, словно набивка из распоротого живота плюшевого зайца. Уродливо так. Аж становится обидно до слёз, что незаметно скапливаются в самом краешке помутневших глаз. И одёргивает себя нервно, дёргнанно — нельзя. Не здесь, не сейчас и потом тоже нет. Нельзя.       Натягивает поспешно измученную, изъеденную молью улыбку, пытаясь собрать осколки истоптанного достоинства, царапаясь об острые края и из последних сил стараясь не завыть, не закричать. А ведь хочется. До безумия, чёрного-чёрного такого, что поглощает рассудок чернильной тьмой. Грустно и тоскливо так, что хоть вешайся при первом же попавшемся случае. Найти бы только верёвку и мыло.       Спасение приходит со стороны совершенно неожиданной, грубо и резко, острым лезвием вспарывая старые раны. Взгляд напротив колючий и едкий, бездонный и настолько чёрный, что кажется будто бы совсем лишённый зрачков. Лле. В голову тут же бьёт адреналин, держать себя в руках становится практически невозможным, и Ра кажется, что она вконец озвереет, если не вскроется прямо сейчас. А у Лле голос холодный, стальной и одновременно обжигающий, пламенным жаром въедающийся в изодранное полотно памяти, будоражащий воспоминания об обоюдном безумии, прекрасном и возвышенном в своём падении. Сердце предательски заходится в сумашедшем ритме, запуская по венам бурлящее чувство, почти забытое и почти оставленное в туманном прошлом.       А Лле продолжает что-то говорить, похоже вступаясь за неё, но Ра уже не слышит, не чувствует, потерявшись во времени и пространстве. В ушах стоит монотонный гул, изредка перебарщиваемый раздражающим звоном, что бьёт и бьёт в голову. Она не знает и не хочет даже знать, сколько времени прошло, но когда вокруг холодного запястья осторожно сомкнулись пронзённые льдом пальцы, уже никого кроме них с Лле не осталось. Тело пронзает дрожь, но она упрямо вскидывает подбородок и смотрит прямо в глаза – то же, что и нырнуть с размаху в прорубь. Дыхание перехватывает, мысли и слова на языке замерзают, покрываясь тонкой изморозью инея, наткнувшись в этом взгляде на оголённые провода чувств и эмоций, что трещат наэлектризованно, разлетаясь слепящими искрами. Ра выдыхает, рвано и хрипло, теперь не смея отвести взгляд и жадно, с какой-то безумной дикостью вчитываясь в тишину подавленного крика.       Они молчат, ведь чувства достойно в слова не облечёшь. Глаза в глаза, въедаясь в самую глубину жгучей кислотой, пытаясь вслепую нашарить то клеймо, что осталось, выжженное пылким прошлым. Царапины и пластыри, чёрно-болотистые синяки, бинты и едкий, шипучий запах перекиси водорода, всё это живо, глубоко-глубко, в мрачных закоулках дырявой памяти, там, где пятна уродства и слабости тщательно сокрыты под пыльной паутиной, сплетённой криво и неуклюже, будто бы в нелепой попытке огородиться.

Боже, что с нами приключилось