Milgram: Caligula

Дверь в допросную открылась медленно, будто сама комната не хотела впускать эту женщину. Кана Аматсури вошла с той же плавной грацией, что и в первый раз, но теперь в её движениях чувствовалась усталость, въевшаяся в кости, которая остаётся после долгих лет ношения непосильной ноши. Она села напротив Эса, поправила юбку, и на мгновение её взгляд задержался на маленьком бонсае, стоящем в углу комнаты — том самом, который Эс одобрил для неё несколько недель назад. Растение выглядело ухоженным, почти идеальным. Как и всё, к чему прикасались руки Каны. — Добрый день, Аматсури-сан, — тихо произнёс Эс, и в его голосе не было привычной настороженности, с которой он когда-то относился к ней. Теперь была только тихая, внимательная готовность слушать. — Ох, Эс, привет. — Кана улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней, пугающей сладости. Только тёплая, усталая узнаваемость. — Давно не виделись. Эс внимательно посмотрел на неё. Тени под глазами, чуть более бледная, чем обычно, кожа, едва заметная дрожь в пальцах, которые она тут же спрятала под столом. — Вы выглядите устало, — заметил он без осуждения, просто констатируя факт. Кана коротко вздохнула, и этот вздох был похож на признание. — Просто нервы, — ответила она, но в её голосе не было желания закрыться или сменить тему. Скорее, это было приглашение спросить дальше. — Ясно… — Эс сделал паузу, позволяя тишине стать мостом между ними. Он чувствовал, что сегодня она готова говорить. Готова по-настоящему. Кана первой нарушила молчание, и её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась долгая внутренняя работа. — Я много о чём думала с того разговора. Эс кивнул, не торопя. Он знал, что некоторые признания требуют времени, чтобы созреть внутри человека, прежде чем их можно будет вынести наружу. — Ты поняла, кого убила? — спросил он прямо, но мягко, как хирург, делающий необходимый разрез. Кана закрыла глаза на секунду. Когда она открыла их, в них стояла такая чистая, неприкрытая боль, что Эсу на мгновение показалось, будто воздух в комнате стал тяжелее. — Да. Ники. Просто. Без прикрас. Без цветочных метафор, за которыми она пряталась раньше. Просто имя. Просто ребёнок. Просто правда. — Но почему? — выдохнул Эс, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на отчаянное непонимание. Он видел её заботу, её нежность, её стремление оберегать. Как это могло обернуться убийством собственного ребёнка? Кана покачала головой, и этот жест был полон безнадёжности. — Это не что-то, что можно понять. — Но ты можешь попытаться объяснить это мне, — настаивал Эс, и в его синих глазах горело что-то, чего Кана не ожидала увидеть. Не любопытство судьи. Не осуждение. А искреннее, почти детское желание понять, как любовь может стать смертельной. — Пожалуйста. Кана замерла, вглядываясь в его лицо. И то, что она там увидела, заставило её собственное выражение смягчиться ещё больше. — Ты… — начала она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Тебя так задевает смерть моего ребёнка? Эс не отвёл взгляд. Он сидел неподвижно, маленький мальчик в слишком большой для него форме надзирателя, и кивнул. — Да. — Его голос был тих, но твёрд. — Ты не похожа на того, кто мог бы намеренно вредить. Кана долго молчала. Её пальцы, которые она прятала под столом, теперь лежали на столешнице — и Эс видел, как они мелко дрожат. Она смотрела куда-то мимо него, в прошлое, в тот день, который разделил её жизнь на «до» и «после». — Я тогда была не в себе, — наконец произнесла она, и её голос звучал глухо, как из глубокого колодца. — Малыш только родился. Он забирал столько сил. Кричал ночами, требовал внимания, и я… я пыталась. Я правда пыталась. Эс молчал, позволяя ей говорить. — Я не спала неделями. Рицу работал, приходил поздно, и я оставалась одна с этим маленьким, требовательным комочком. Я кормила, купала, укачивала. И снова кормила, купала, укачивала. — Её голос дрогнул. — А потом… я перестала справляться. Сколько бы я ни делала, ему всегда было мало. Я чувствовала, что растворяюсь. — И в конце… — тихо подсказал Эс, когда пауза затянулась. Кана кивнула, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец покатились по её щекам. Она даже не пыталась их вытирать. — Я кормила его ночью. Положила рядом с собой, чтобы не вставать. Думала, что так смогу отдохнуть. И… — Она сглотнула, её горло двигалось с трудом. — Я не заметила, как уснула. Просто провалилась. А когда проснулась… он был тихий. Слишком тихий. И синий. Комната замерла. Даже часы, казалось, перестали тикать. — Я забыла его, — прошептала Кана, и в этом шёпоте было столько боли, что, казалось, она могла бы затопить всю тюрьму. — Я, мать, забыла своего ребёнка. И он задохнулся. — Ох… — только и смог выдохнуть Эс. Этого слова было недостаточно. Его никогда не было бы достаточно. Кана вытерла слёзы тыльной стороной ладони, но новые тут же пришли на смену. — Мы с Рицу долго спорили после этого. Винили друг друга. Он говорил, что я должна была быть внимательнее. Я кричала, что он должен был быть рядом, помогать, видеть, что я не справляюсь. Мы разрывали друг друга словами, как хищники. А в конце… — она развела руками, и этот жест охватил всё: пустоту вокруг, отсутствие ребёнка, разрушенный брак, тюрьму. — В конце остались только мы вдвоём. И наша общая вина. Наш брак не выдержал. Распался, как гнилая ткань. — Это грустно, — тихо сказал Эс, и это слово, такое простое и детское, вместило в себя всё: сочувствие, понимание, бессилие перед чужой трагедией. Кана посмотрела на него — на этого странного мальчика, который носил форму надзирателя и судил убийц, но при этом умел слушать так, как не умели взрослые. — Я знаю, Эс, — ответила она, и в её голосе не было ни злобы, ни самооправдания. Только принятие. — Я знаю. Сигнал об окончании допроса прозвучал мягко, будто система тоже понимала, что большего из этой женщины сегодня не выжать. Эс медленно поднялся, обошёл стол и остановился рядом с Каной. — Ты позволишь? — спросил он, поднимая ключ. Кана молча наклонила голову, подставляя замок на шее. Её плечи всё ещё вздрагивали, но она больше не плакала. Слёзы кончились. Осталась только сухая, выжженная правда. Щелчок ключа, и Эс услышал тихую мелодию.

[Sweetheart]

Помещение похожее на большую детскую комнату, переполненную игрушками. Желала сердце по кусочкам все собрать, Имя на надгробии однако не разобрать. Песчаным замком счастье то разрушилось И в пресной воде с солью растворилось. Кана лежит среди подушек на большой кровати. В ее руках букет цветов. Миг-миг Всего один, чтобы почувствовать себя живой. Миг-миг Я попрошу, ведь нужно растаться с тобой. Букет растет, лозами приматывая ее к постели, Кана сильнее обнимает букет, царапаясь о шипы. Мгновения когда я с тоской Были лучше всего, сохрани мой покой. Не вырвать осколки правды из груди, Моя любовь, на том свете сбереги. В ее руках лежит ребёнок, цепляющийся за ее одежду, пока она тихо шепчет что-то, едва открывая глаза. Миг- миг Забудь все терзания, они были зря, Миг-миг За грех на своей душе заплачу только я. В комнату заходит мужчина, и приобнимая Кану целует малыша, пока лозы только продолжают расти. Однако мимолетные чувства, Не тянет к ним моя душа. Раньше столь свободолюбива была, Но теперь противна себе сама. Мужчина встает, Аматсури тянет к нему руку, но опускает ее поправляя одеяло на букете. Она закрывает глаза. Миг-миг Свои эмоции уже взяли верх. Миг-миг Разум не слушается, дрожь в руках. За балдахин над кроватью тянут чьи-то руки, накрывая женщину тканью, от чего та начинает корчится без возможности дышать.