Milgram: Caligula

Дверь в камеру третьего заключённого открылась с тихим, почти виноватым скрипом. Эс вошёл осторожно, будто боялся потревожить не столько покой, сколько само присутствие человека, лежащего на узкой койке у стены. Воздух в помещении был спёртым, тяжёлым — пахло лекарствами, застоявшейся тишиной и чем-то ещё, неуловимо горьким, похожим на запах увядших цветов. Бьякуя Тенширо лежал неподвижно, укутанный в тонкое тюремное одеяло. Капельница с питательным раствором тянулась тонкой прозрачной нитью к его руке, прикованной к койке не только цепями системы, но и собственной слабостью. Эс опустился на стул рядом с кроватью. — Тенширо-кун… — голос Эса прозвучал тихо, почти шёпотом, будто громкие звуки могли разбить хрустальную фигуру на койке, — Так как ты не можешь ходить, я пришёл лично. Бьякуя медленно, очень медленно, повернул голову. Его глаза, когда-то полные тревожного блеска, теперь казались выцветшими, как старая фотография. Но в них мелькнуло что-то живое — узнавание. — Ох, Эс, — выдохнул он, и этот выдох стоил ему видимого усилия. — Да, я, — Эс кивнул, поправляя плащ, который вдруг показался ему слишком официальным для этой комнаты, пропахшей болезнью, — Тсукихико передал, что ты можешь плохо реагировать на резкие звуки. Бьякуя моргнул. Один раз. Второй. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться — получилась лишь бледная тень того выражения, которое когда-то называлось его улыбкой. — Привет, — повторил он, будто это слово было единственным, что у него осталось. Эс замолчал, вглядываясь в его лицо. Впалые щёки, синева под глазами, кожа почти прозрачная, как папиросная бумага. Он видел смерть раньше — в воспоминаниях, в песнях, в криках. Но здесь нельзя умереть, можно только уснуть... — Ты сильно болеешь, — тихо сказал Эс. — Извините… — прошептал он, и в этом слове было столько боли, что Эс физически ощутил, как сжимается что-то под рёбрами. — Нет, что ты, — Эс покачал головой, и в его голосе прозвучала та редкая для него твёрдость, которая появлялась только когда он защищал кого-то, — Ты не виноват. Было бы странно, будь у тебя вообще силы на диалог. Бьякуя закрыл глаза на мгновение, и Эс увидел, как его веки дрожат — тонкая, едва заметная вибрация, которая выдавала, что внутри этого истощённого тела всё ещё теплится жизнь. — Учитывая, как сильно я связан… — Бьякуя дёрнул подбородком, указывая на ремни, фиксирующие его руки и ноги вместе, — мне бы и двинуться не дали. — Угу, — только и ответил Эс. Повисла тишина. Не та, давящая и враждебная, что заполняла допросные комнаты. Другая — больничная, выжидающая, полная недосказанных слов и невыплаканных слёз. Бьякуя первым нарушил её. Его голос был тих, почти бесплотен, но в нём звучало что-то, чего Эс не ожидал услышать. — Знаешь… Мирай — хороший человек. Эс кивнул. Это не требовало подтверждения, но он подтвердил. — Да, это так. — Странно, — Бьякуя снова закрыл глаза, и на его бледных губах мелькнуло подобие улыбки, горькой и светлой одновременно. — Что здесь я чувствую себя счастливее, чем дома. Эс замер. Эти слова ударили его сильнее любого крика. Счастливее в тюрьме, чем в месте, которое должно быть убежищем у нормальных детей. — Всё познаётся в сравнении, Тенширо, — тихо ответил он. Бьякуя долго молчал. Эс уже решил, что разговор окончен, что большего из этого истощённого тела сегодня не выжать. Но Бьякуя вдруг заговорил снова, и его голос изменился — стал отстранённым, будто он читал вслух чужую историю, которая случайно оказалась его собственной. — Я помню, как посещал её палату в больнице. Эс вздрогнул. «Её». Староста. Та девушка, чьё лицо он видел в воспоминаниях, чьё падение с высоты стало точкой невозврата для этого мальчика. — Что? — переспросил он, боясь спугнуть этот хрупкий момент ясности. Бьякуя не открывал глаз. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, будто вытаскивал их со дна глубокого, тёмного колодца. — Палата… она лежала почти так же. Ещё были… трубки… сканер… Эс сглотнул. В его голове лихорадочно складывались кусочки мозаики. Трубки. Сканер. Палата. — Значит, есть шанс, что она может быть жива, не так ли? — спросил Эс, и в его голосе впервые за этот разговор мелькнула надежда. Не за себя — за Бьякую. Бьякуя открыл глаза. В них стояла такая бездонная, абсолютная пустота, что Эсу на мгновение показалось, будто он смотрит в чёрную дыру. — Я не знаю… — прошептал Бьякуя, и каждый слог давался ему с нечеловеческим трудом. — Не знаю. Эти три слова повисли в воздухе тяжелее всех предыдущих признаний. Не знать, жива ли та, из-за кого ты здесь — это особый вид пытки, который система, кажется, приберегла напоследок. Эс молчал. Что он мог сказать? «Она жива» — если бы он знал. «Она мертва» — если бы был уверен. Но он не знал ничего. Только то, что мальчик перед ним угасает, раздавленный грузом вины за то, что, возможно, никогда не было преступлением в том смысле, который вкладывают в это слово люди. — Тенширо… — начал он, но Бьякуя его прервал. — Не надо, — прошептал он. — Просто… побудь здесь. Немного. Эс кивнул. Он не умел утешать. Он не знал нужных слов. Но он умел молчать рядом с теми, кому это было нужно. Он опустил голову на матрас рядом с телом Тенширо. Сигнал об окончании допроса прозвучал через несколько минут, они не сразу вспомнили про него. Бьякуя не открывал глаз. Он просто ждал, повернув голову в сторону надзирателя, пока Эс осторожно повернул ключ.

[Sunday]

Белые стены, обставленные книгами, на прикладной лестнице сидит Бьякуя кладя книги на полки. Он потянулся за новой книгой, но не расчитав расстояние упал на пол послышался хруст. Проснусь в тишине, Ох, что же сделать мне? Возможно этим разочарую, И, прости, мысли прерву. Наша история теперь раскрыта, Было в воспоминаниях так размыто. Он открыл глаза, резко встав с кровати, рядом сидела женщина, протягивая ему фрукты, которые мальчик с улыбкой принял. Сейчас же смотря Всё понял я! Просто моя голова, Она совершенно пуста. Бьякуя спокойно сидит в постели, пока сменяются посетители, улыбаясь им вежливо. Проснусь в забытье, Вспомнив про доверие... Все мрачные мысли мои, Так опустошающе темны. Лишь один им выход есть, Возможно ли все это сказать. Дверь палаты открывается и к нему подходит староста, протягивая тетрадки. Сейчас понял я, Все мои мечтания Заполонили меня, От этого хуже день ото дня. Бьякуя хватается за ее руку, но она отдергивает руку и уходит. Я снова не высплюсь, Признаться в этом побоюсь, Но осуждение преследует меня. Отдав старанье за грани горя, Мои слова показались шуткой: Попросить прощения перед девушкой. Бьякуя смотрит на закат за окном, обнимая колени. Сейчас же смотрю Я в одиночества бездну. Внутри не пустота. Проститься теперь пора! Он оглядывается в сторону двери, откуда на него смотрит его копия в форме заключенного.