Milgram: Caligula

Дверь допросной комнаты открылась, пропуская внутрь легкую, почти воздушную фигуру. Хикару Кинширо вошла с той особенной грацией, которая не исчезала даже в тюремной робе — привычка позировать перед камерами, оставшаяся где-то на уровне мышечной памяти. Она поправила волосы, улыбнулась — той самой улыбкой, которую Эс уже научился распознавать как защитный экран, а не искреннее выражение. — Здравствуй, Эс, — её голос звучал четко, несмотря на тревогу в глазах. Юки кивнул, жестом приглашая её сесть. Сам устроился напротив, положив руки на стол. Жёлтый свет лампы падал на них, создавая резкие тени. — Привет, Хикару. Другой Хикару просил передать, что не злится, несмотря на то что ты та ещё заноза. Кинширо на мгновение замерла. В её глазах мелькнуло что-то живое — удивление, смешанное с чем-то более глубоким, что она тут же постаралась спрятать за привычной маской. — Прямо так и сказал? — она склонила голову, и в её голосе прозвучала нотка настоящей, почти ностальгической теплоты. — Он всегда как щенок был. Такой преданный. Эс кивнул, разглядывая её. Сегодня Кинширо была другой — не той уверенной манипуляторшей, что строила заговоры в столовой. В её движениях чувствовалась какая-то непривычная хрупкость, будто после их последнего разговора, после того как рухнула её уверенность в собственной «невиновности», что-то в ней надломилось. — Ты сильно пострадала? — спросил он, и в его голосе не было привычной официальности допроса. Был простой человеческий интерес. Кинширо покачала головой, и этот жест получился у неё почти детским. — Нет. Он, как всегда, меня защитил. — Она чуть приподняла рукав, демонстрируя свежие ссадины на запястье. — Пара ссадин, но я в порядке. Юйчиро… она не умеет бить по-настоящему. Просто выпускает пар. Эс задумчиво постучал пальцем по столу. — Он сказал, что ты была его единственным другом. Кинширо отвела взгляд. Её пальцы, обычно такие уверенные, сейчас теребили край рукава. — Мы были друзьями с детства, — тихо произнесла она. — Почти с самого рождения. — С детства? — переспросил Эс, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. Он всё ещё пытался понять, как люди становятся друг для друга чем-то большим, чем просто имена в папке. — Наши родители дружили, — Кинширо говорила теперь медленно, будто перебирала старые, пыльные фотографии в памяти. — Мы росли вместе. Имена нам даже дали звучащие одинаково. Пишутся, правда, по-разному, — она слабо улыбнулась, — но это мало что изменило. Хикару и Хикару. Соседи по парте, соседи по жизни. — Немного грустно, что такой человек, как он… — Эс не закончил фразу, но Кинширо поняла. — Умер, — закончила она за него. Её голос дрогнул, но она справилась, продолжила: — Да. Но, знаешь… даже я не ожидала, что он сможет убить их. — Она подняла на Эса глаза, и в них впервые за всё время не было ни игры, ни расчёта. Только растерянность. — Мы планировали лишь припугнуть. Эс нахмурился. — Значит, вы не хотели их убивать? — Кто будет планировать убийство в школе, где сам учится?! — Кинширо почти выкрикнула это, и в её голосе прозвучала настоящая, неподдельная боль. — Нет. Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко. Я просто… я просто хотела, чтобы они перестали. Чтобы оставили нас в покое. Чтобы он перестал приходить домой в синяках. Я думала, если они испугаются… Она замолчала, сглатывая ком в горле. Юки смотрел на неё внимательно, отмечая каждую мелочь: как дрожат её пальцы, как она кусает губу, как её дыхание становится неровным. — Вы хотели просто напугать их, — медленно повторил он, будто проверяя эту мысль на прочность. — Но в итоге напуганной стала ты. Кинширо дёрнулась, будто от пощёчины. Её глаза широко распахнулись, и в них Эс увидел то, чего не ожидал — не манипуляцию, не игру, а настоящий, животный страх, который она так долго прятала за улыбками и интригами. — Разумеется… — прошептала она. Тишина повисла между ними тяжёлая, почти осязаемая. Лампы гудели где-то над головой, отмеряя секунды, которые тянулись бесконечно. Эс молча смотрел на неё. Он видел, как её плечи начали мелко подрагивать. Как она сжала руки в кулаки, пытаясь остановить эту дрожь. Как её нижняя губа предательски задрожала. — Ты дрожишь, — тихо констатировал он. Кинширо резко отвернулась, спрятав лицо в тени. Но Эс успел заметить блеск на её ресницах. — Это просто… — начала она, но голос сорвался. Она не закончила. Да и не нужно было. Эс молчал. Он не пытался её утешить. Он знал, что ей это не поможет. Сигнал об окончании допроса прозвучал неожиданно мягко, будто сама система понимала — здесь происходит что-то важное, что нельзя прерывать грубо. Кинширо медленно подняла голову. Её лицо было бледным, глаза красными, но в них больше не было защиты. Только усталость и странное, горькое облегчение. Эс поднялся, обошёл стол и остановился рядом с ней. Она наклонила голову, подставляя замок на шее — жест, ставший за эти недели почти ритуальным. Символ доверия там, где его быть не могло. — Спасибо, — прошептала она, когда ключ повернулся в замке. Эс не ответил. Просто кивнул. Щелчок замка прозвучал ободряюще, или так только показалось.

[Clownfish]

Хикару ходила, пританцовывая, по галерее наполненной статуями и картинами разных людей. Она поправила цилиндр на голове, поклонившись статуе в форме надзирателя. С детства решала за себя, Говорили старшие, брать пример с меня. Да, в словах была я хороша У всех под носом, ах, маленькая лгунья. Она протянула руку статуе похожей на Куроко, и схватившись за него, повела в танец. Они кружились избегая света от фонарей, оставляя за собой след из краски. Я не знаю-не знаю, как быть? Не могу этот миг забыть Слышу смерти я шаги, Ты меня лучше не прости. Они останавливаются, и в тот же миг на них направляется свет софитов. Куроко остается один на свету, настоящий, не статуя, а Хикару успела скрыться в толпе. И те забыли про покой За что же так со мной? Сполна за грехи им воздалось! Но что теперь нам осталось? Куроко оглядывается в ее поисках, а в толпу врываются люди похожие на полицию. Свет гаснет. Я не знала-не знала как быть. Стольких кровь успела пролить. Близкий друг и тройка человек, Считаешь, смыть сможешь этот грех? Хикару, вежливо улыбается статуям в полицейской форме, отвечая на что-то. Говоришь «простить, нельзя казнить». Что за бред ты начал говорить? Разве имеешь право подобное решать? Мою судьбу не тебе решать. Она встает со стула, кланяясь им, и выходит из «света», заходя в «темноту». И я знаю-знаю как быть, Такое уж точно не забыть. Знаю не сможет он простить, Эту ситуацию не отпустить. Она идёт вперед размеренно, но останавливается, наступая на что-то, а после шокированно отходит назад видя обломки статуи перед собой.