Milgram: Caligula

Дверь в допросную закрылась с едва слышным щелчком. Шинджи Мурасаки уже сидел за столом, его поза была нарочито расслабленной, но пальцы тихо отстукивали нервный, сбивчивый ритм по столешнице. — Здравствуй, малыш, — его голос прозвучал мягко, почти нежно. Эс кивнул, устраиваясь на своём стуле. Он не стал прятать руки под плащом. — Спасибо. Шинджи слегка приподнял бровь, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Чего это? — Спасибо, что помогаешь здесь, — пояснил Эс, его взгляд был ясным и прямым. — Держишь их от… полного развала. У тебя получается. Небольшая пауза. Шинджи отвел взгляд, его пальцы замолчали. — Мне нужно было себя чем-то занять, ты же знаешь. Сидеть сложа руки в четырех стенах — это не для меня. — Он сделал короткую паузу, и в его голосе прокралась тень чего-то тяжёлого. — Да, и… это я не доглядел за Ханако. Эс покачал головой. — Тебе и не нужно было. Она сама должна решать, что для неё хорошо, а что плохо. Такая… скромность тебе не свойственна. Шинджи фыркнул, и на его лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на старую, привычную маску — лёгкое, игривое высокомерие. — Это всё Тсукихико, — с притворным вздохом заявил он. — Он заразил меня своей низкой самооценкой. Целыми днями твердит о своей бесполезности, в конце концов это начинает действовать. — Нет, — ответил Эс без тени улыбки, но с лёгкой искоркой в глазах. — Твоё эго никому бы не удалось уменьшить. Оно слишком… фундаментальное. — Как грубо! — Шинджи приложил руку к груди в преувеличенном жесте, но его тёмные глаза сверкнули настоящей, живой теплотой. — Ух ты. Ты научился дерзить, малыш? Я впечатлён. Эс скривился, когда Шинджи потянулся через стол, чтобы потыкать его в щёку. — Эй, не отвлекай меня! Мы, блин, серьёзный разговор ведём! Шинджи откинулся на спинку стула, и на этот раз его смешок прозвучал искренне, пусть и тихо. — Какие же вы все тут милые. — Все? — переспросил Эс, поправляя сбившийся плащ. — Ага. Ты, Мирай со своей вечной тревогой и желанием всех спасти… Кана с её… своеобразной заботой. Даже двойняшки Хикару, такие сломанные и злые, в них есть что-то… хрупкое. — Он замолчал, и его улыбка стала меланхоличной. — Ха-ха. Забавно, правда? Здесь, в этом месте, я вижу людей куда чётче, чем на любой светской вечеринке. Эс вздохнул, но в его вздохе не было раздражения, лишь понимающая усталость. — Пф. Нет, давай уже по делу, пожалуйста. — Ладно-ладно. — Шинджи провёл рукой по волосам, и его лицо снова стало серьёзным. Он сделал глубокий вдох, закрыв глаза на секунду. — Фух. Прости. Я просто… расслабился, услышав твой смех. Можно начать. Эс тихо кивнул. — Угу. Как это было? Тишина повисла густая, почти осязаемая. Лёгкая, нервная улыбка сошла с лица Шинджи, сменившись напряжённой неподвижностью. — Долгое время… — начал он, и голос его звучал непривычно монотонно, будто он зачитывал скучный отчёт. — Помнишь, я говорил, что у айдолов есть одна… распространённая проблема. Навязчивые поклонники. Сталкин. Он сделал паузу, его взгляд уставился в пустоту за плечом Эса. — Моя… фанатка. Девушка. Долгое время следила за мной. Письма, подарки у студии, попытки прорваться за кулисы. Менеджер говорил, что это «мило», часть работы. Пока не стало… пугающе. Она знала моё расписание лучше моего секретаря. Появлялась в тех же кафе… — Он сглотнул. — Каким-то образом, в тот день, ей удалось пробраться за кулисы. После одного из выступлений. Я был… измотан. Раздражён. Увидел её там, где её быть не должно было. И… я накричал на охрану. Резко повернулся, чтобы уйти. Задел плечом стойку с декорациями. — Его голос стал тише, превратившись в шёпот. — Говорили… что у неё была сломанная шея. От удара. — О, — тихо выдохнул Эс. Не как судья, а как человек, которому только что показали свежий шрам. И тут монотонность Шинджи дала трещину. Его слова посыпались быстрее, запутаннее, как будто он пытался завалить правду грудой «но» и «если бы». — Я… я бы не сказал, что это точно моя вина, ведь за реквизит и его крепление ответственна техническая команда… Да и охранники должны были лучше следить, не пускать посторонних… И если бы она вообще не следила за мной, не нарушала границы… Это же… это цепочка. Совпадение. Несчастный случай… Он говорил, не глядя на Эса, его дыхание участилось, пальцы снова забегали по столу, но теперь это была не мелодия, а хаотичный, тревожный стук. — Шинджи, — тихо, но твёрдо прервал его Эс. Тот не слышал, поглощённый потоком самооправданий, которые, судя по его лицу, не приносили ему никакого облегщения. — …судят за умысел, а не за случайность, это же не настоящее преступление, но… — Шинджи! — голос Эса не был громким, но в нём прозвучала такая редкая для него резкая чёткость, что певец вздрогнул и замолк, наконец подняв на него взгляд. Его глаза были широко раскрыты, в них читалась паника, которую не скрыть ни маской айдола, ни позой миротворца. Эс не стал читать нотаций. Не стал спрашивать «почему». Он просто, очень спокойно, сказал: — Вдохни. Шинджи замер, грудь его неестественно застыла. — Глубоко, — продолжил Эс, его собственное дыхание было ровным примером. — И на счёт три — выдохни. Раз… Шинджи, машинально, послушно, сделал прерывистый, судорожный вдох. — …Два… Выдох вышел дрожащим, со свистом. — …Три. Воздух вышел из его лёгких долгим, сдавленным стоном. Он облокотился на стол, опустив голову. Плечи его слегка тряслись. Тишина в комнате теперь была другого качества — не давящей, а… выжидающей. Просторной. Эс молча наблюдал, давая ему время. Он видел испуганного молодого человека, который годами носил в себе этот ужас, прикрывая его улыбками, автографами и идеально отрепетированными извинениями перед камерами. Тот, кто всё контролировал на сцене, потерял контроль на секунду — и эта секунда навсегда разделила его жизнь на «до» и «после». Спустя несколько долгих секунд Шинджи поднял голову. Его лицо было бледным, но глаза уже не метались. В них стояла тяжёлая, мучительная ясность. — Она хотела просто… пожелать мне удачи, — прошептал он, и в его голосе не было ни самооправдания, ни злобы. Только бесконечная, глухая усталость от этой правды. — А я так устал от всех этих «пожеланий». И в тот миг… я увидел в ней не человека. Я увидел проблему. Ещё одну проблему, которую нужно было решить. И я… решил. Он замолчал, глядя на свои руки — руки, которые раздавали автографы, держали микрофон, а в тот миг — невольно, но окончательно — подписали смертный приговор. Сигнал об окончании допроса прозвучал, нарушив тяжёлую тишину. Эс медленно поднял ключ. Шинджи не стал ждать. Он сам наклонил голову, подставляя замок на своей шее, его взгляд был прикован к столу, но в его позе больше не было бегства. Было принятие — горькое и безрадостное. Щелчок замка прозвучал как точка в долгом, мучительном предложении. Джазовые мотивы потихоньку начали набирать скорость подстраиваясь под поп-ритм.

[Therefore]

Люди в масках открывают зал показывая помещение игорного дома. Бросок костей, и они показывают две шестерки. Шинджи берет выигранные фишки, пока его оппоненты меняются друг за другом, постоянно выкидывая меньшую сумму очков. Места здесь нет этой боли и тоске, Но почему пересеклись только здесь пути? Ничтожества, все отбросы, и лохи, Растормошат того времени забытые вехи. Забудь слова, в них и смысла больше нет. Промолчав, все только подтвердят, этот ответ. Свет мигает, и перед Шинджи сидит человек в маске овцы. Он вытаскивает карту, тогда как Шинджи снова перемешивает кости. Но сделать бросок не удаётся легко, он вздрагивает под взглядом стекла на месте глаз у овцы. Забытое, что случилось в тот день. Выброшенно, что-то ценное и мне. Но понадобиться ли оно и здесь? Ощущение настоящего где-то потерялось. Свет загорается ярче, я становится видно как все люди двигаются с помощью нитей привязанных к ним. Шиндди встаёт со стула и стол переворачивается по неосторожности. Софиты не явят абсолютно всего. Во тьме будет скрыто только одно. Виноват ли в том, что спрятался? С желаниями этими, так и не разобрался. Безумцы, лицемеры, одиночки и трусы, И под всей бравадой все вы так одиноки. Яркий свет ослепляет его и он оказывается на сцене в образе айдола, люди смотрят на него позади экран горит красным. Забыто, что случилось во тьме? Не известно даже мне. Но понадобиться ли оно и здесь? Ощущение настоящего где-то потерялось. Обернувшись он видит лежащее тело под декорациями. Публика аплодирует певцу, когда он делает поклон. К танцу безумия присоединяйся, И нечего больше стесняться. Я лучше постараюсь, И выложусь на всю! И вот он, ожидаемый итог, Не избавится от этих тревог. Шинджи теряет равновесие, а его глаза закрываются. Миг и он сидит в своей камере, где его взгляд прикован к письму где явно различимы несколько строк: «Добро пожаловать в тюрьму Милграм, здесь вас осудят за ваши убийства.»