Сумеречный рассвет

Две тысячи одиннадцатый год

Десятое марта.

      С виду обыкновенный день в лучшей палеонтологической академии Сеула. И необыкновенный день для Чхве Бомгю, который не спал уже двое суток. Путаясь в чёртовых попытках разгадать тайну убийств, совершённых в течение последних пяти лет, он не мог отделаться от ощущения, что между ними была связь. Но какая?       Он и предположить не мог, ведь жертвы никоим образом не пересекались в жизни — не были связаны ни кровно, ни возрастом, ни родом деятельности. Единственное, что объединяло их, — одинаковый способ умерщвления.       Способ был достаточно необычным и редким: жертву подвешивали, удавку несильно затягивали, из-за чего она умирала долго и мучительно, постоянно подтягиваясь и слегка освобождаясь из петли, чтобы вдохнуть воздуха. В итоге жертва умирала от нехватки кислорода, а не от асфиксии.       Как? Для чего? Месть? Глупое совпадение? Умысел точно был — в этом палеонтолог Чхве Бомгю, которому поручили вести дело, был уверен.       Вот и сейчас он сидел в своём светлом, но не очень чистом кабинете. Дожидаясь от коллеги повторного анализа найденных частичек кожи под ногтями последней жертвы, Бомгю, крючась в своём кресле на колёсиках, пытался стать преступником. Вжиться в его или их плоть, чтобы понять мотивы, но ничего не выходило. Это не был рядовой случай, который можно раскрыть за пару часов или дней.       Бомгю возился с этим делом уже больше двух недель, и это его тяготило. Давление свыше лишь усугубляло ситуацию: начальство требовало быстрых результатов или хотя бы зацепок для федеральных агентов, ведь дело портило их репутацию как защитников общества. А о репутации палеонтолога Чхве Бомгю никто, кроме него самого, не заботился. Ведь он сам после окончания обучения отказался становиться послушной собачкой федералов. Он стал частным палеонтологом, работающим на основе университета, в котором преподавал.        Университет был столь внушительных размеров, что служил также центром палеонтологических исследований, куда привозили останки не только людей. Так произошло и с четырьмя телами дела под названием «конец карьеры», как назвал его Бомгю после ультиматума от главы отдела НИС.       В разговоре с одним знакомым агентом, который ужасно доставал Бомгю своими рельефными мышцами, прекрасным телосложением, бархатным, чуть хрипловатым голосом, вечной ухмылкой на столь притягательных пухлых губах и очень часто растрёпанными волосами, манящими прикоснуться к ним, чтобы заправить выбившуюся прядь за ухо, Бомгю не мог сосредоточиться на работе.       Резко прервав поток размышлений, потёкших не туда, он перестал крутиться в кресле и чуть не вскрикнул от неожиданности, ведь перед ним стоял тот самый вредный агент НИС Чхве Ёнджун в теле Апполона.       — Твою ж, — удивлённо пробубнил Бомгю.       — Я звонил тебе, — поспешил оправдать своё появление агент. — Есть продвижения по делу?       — Ага, моё продвижение вниз по карьерной лестнице тебя устроит?       Бомгю недовольно закатил глаза, затем оглядел агента с ног до головы. Тот был одет в коричневые вельветовые брюки и клетчатый сине-коричневый свитер. А ведь он совсем забыл, что на дворе март и на улицах всё ещё стояла прохлада.              — Я серьёзно, Бомгю-щи. Весь отдел на ушах стоит, последняя жертва была ребёнком важного человека, у нас нет выбора, — довольно серьёзно пробубнил Ёнджун, устало потерев шею. — Может, покажешь, что у вас есть на руках? Может, я смогу помочь…       — Ты? Помочь мне?       — Да, Бомгю-щи, нам дали срок в месяц на раскрытие дела, иначе нас всех случайно сократят из-за нехватки бюджета, а я ой как не хочу, чтобы тебе было плохо, — искренне произнёс Ёнджун.       Кивнув, Бомгю всё же решил показать ему все снимки с мест преступлений и те, которые могли иметь даже минимальное отношение к делу. Не вставая со своего кресла, он откинул руку назад, отключил освещение кабинета. Взяв пульт, включил проектор и начал трансляцию экрана с ноутбука. Левой кнопкой мыши Бомгю нажал на единственную папку на рабочем столе и открыл первую фотографию.       На ней был изображён Роберт Симонс — первая жертва — американец корейского происхождения, переехавший на историческую родину с родителями почти сразу после рождения. Бомгю пролистал снимки и нашёл то, где его тело висело на ветке дуба около не слишком популярной деревенской дороги, у которой его нашли на третий день после кончины.       После последовали снимки юной Эмили, которая всю свою короткую жизнь мечтала стать писателем. Её тоже нашли висящей в петле на люстре в заброшенном крыле родительской усадьбы; она была убита тем же способом, что и прошлые и будущие жертвы. Следующим был Эрик — обычный работник супермаркета, убитый на рабочем месте; его обнаружили висящим на кварцевой лампе. Последним пока что оказался совсем маленький Дерек; его повесили на одной из перекладин детской площадки.       Двое из жертв были детьми, и это убивало Бомгю, вынуждая ненавидеть себя и весь чёртов мир, который не был способен защитить столь невинных детей. Закончив листать снимки, он вновь задумался: что, чёрт возьми, их связывало?       — Я, кажется, знаю, — произнёс Ёнджун, словно ответив на вопрос Бомгю. — Листни к Эмили. На стене за ней есть знак. — Он резко оживился: поспешно поднялся с кресла и приблизился к стене, на которой были вывешены снимки. Теперь половина снимка отображалась на нём самом. — Один ничего не значит.       — Два — случайность, — казалось, уловив посыл слов Ёнджуна, ответил Бомгю. — Три — совпадение, четыре — умысел.       — Именно, Бомгю-щи, этот символ есть у всех жертв. — Ёнджун указал пальцем на стену, где была изображена половина луны с солнцем внутри, и слабо улыбнулся.       — Они всё же связаны… — не веря услышанному, уточнил он, находясь в полном шоке. Он просматривал все эти снимки с мест преступлений десятки раз на дню, но сам ничего не замечал.       — Ещё как, — с хитрой усмешкой ответил тот, подходя ближе к столу. Он взял ручку и листик бумаги и стал перерисовывать этот символ. — Он схож с символом ритуальных убийств, происходивших в Индии в семидесятых и восьмидесятых годах, совершаемых в честь богини Кали — богини разрушения, хаоса и перерождения. Но наш знак нарисован зеркально, что уже имеет противоположное значение индийскому, — говорил чётко и быстро Ёнджун, стараясь не упустить детали.       — Знак зверя? — осмысливая услышанное, уточнил Бомгю, всё ещё находясь в шоке от того, как близко казалась разгадка.       В то же время он совсем не понимал, откуда Ёнджун столько знает. Может, это он убийца? И просто хорошо скрывается?       — Немного мимо. Зверь — это Сатана, а мы имеем дело с фанатиком демона Линь. Зеркальный знак солнца в полулуне — это по его части, — кратко подправил его Ёнджун, после чего обошёл стол и, откатив кресло с сидящим в нём Бомгю, принялся что-то увлечённо искать в интернете. — Вот: Линь олицетворяет ложь, боль, хаос, тщеславие и жестокость, — кратко проинформировал он и открыл другую статью. — Чтобы завершить цикл ритуальных убийств, пятая жертва должна быть убита во время мартовского суперлуния и находиться в верхней точке пятиконечной звезды, в высшей точке всех убийств.       — Места нахождения тел, чёрт, именно поэтому они были разбросаны по разным районам Сеула, — тихо, на грани разочарования пробурчал Бомгю, почесав затылок.       — Мне нужно сообщить об этом начальству, но для начала нам нужно разметить на карте эту звезду, чтобы понять, какой район более опасен, — отозвался Ёнджун и, развернувшись лицом к Бомгю и опёршись о стол, скрестил руки на груди.       Внимательно следя за его эмоциями, Ёнджуну на мгновение показалось, что тот так глубоко погрузился в мысли, что забыл, как моргать. Но как только он решил всерьёз задуматься об этом, Бомгю подорвался с места и хаотично заметался по кабинету в поисках чего-то. Ёнджун с неподдельным интересом следил за каждым движением своего известного в узких кругах коллеги, пытаясь понять, что же тот ищет.       — Мне больше интересно, откуда ты всё это знаешь? — на миг остановившись около стеллажей, уточнил Бомгю, словно пытаясь сместить фокус своих мыслей.       Не дожидаясь ответа, он вытащил из одной полки карту Сеула, после чего вернулся к столу. Разложив её на поверхности, он начал размышлять вслух, обозначая кружочками от одного места к другому.       — Итак, Симонс в районе Кванчжон, Эмили в центре Сеула, Эрик в районе Соннам, Дерек в районе Ханам. — Бомгю застыл в шоке, ведь в вершине звезды оказался его родной район Кури. Собрав всю волю в кулак, он продолжил: — Район Кури. Искать нужно будет там. — Он задумался, подняв взгляд на Ёнджуна.       Правильно ли они делали? Верно ли трактовали информацию? И когда же наступит это полнолуние? Нет, Бомгю забудет об этом деле, как только Ёнджун покинет его кабинет. У него были другие дела: преподавание в академии и ещё много чего. Ему было жаль жертв фанатика, но это не было его делом. Он был палеонтологом, его не должны были втягивать в дела живых; его работа заключалась в исследовании давно умерших людей и динозавров.       — Что делать федералам? — осторожно, словно боясь спугнуть, поинтересовался Ёнджун, внимательно считывая эмоции на его лице.              — Откуда я могу знать, Ёнджун? Я чаще вижусь с костями, чем с той маленькой кучкой живых друзей, — недовольно пробубнил Бомгю, зевая. Но почти сразу он пожалел о своих словах; ему не следовало показывать свои эмоции. — Прости.       — Я пойду, мне нужно доложить всю информацию. А ты отдохни, Бомгю-щи. — Ёнджун оттолкнулся от стола и, ободряюще улыбнувшись, направился к выходу.       Дождавшись, когда Ёнджун исчезнет за поворотом, Бомгю стукнул себя по лбу. Через пару минут он отложил карту подальше и накинул на себя ветровку.        После Бомгю сел в машину и отправился навестить отца. Ехать было недалеко. Когда он подъехал к Роузвуд-Гарденз, там уже стояло несколько машин, но людей было не видно. Вокруг царила полнейшая тишина, пока он шёл между цветочными клумбами по извилистой тропинке, ведущей к воротам, а затем двинулся изученным за два с половиной года маршрутом, сворачивая у приметных надгробий, ставших для него привычными ориентирами.       Странно ли было думать о мёртвых как о друзьях? Наверное, да, но какая-то часть его так и поступала. Он приезжал на кладбище как минимум раз в неделю, а значит, чаще встречался с лежащими здесь людьми, чем с горсткой живых и здравствующих друзей, которые у него были. Бомгю мысленно отмечал своих потусторонних знакомых, проходя мимо.       Вот могила, которая всегда хорошо ухожена, с постоянно свежими цветами. А вон и та, что со старой пустой бутылкой из-под бренди, неустойчиво пристроившейся на камне. Дальше был участок, заваленный мягкими игрушками и подарками — вероятно, детская могила, оставленная безутешными родителями, которые так и не смогли до конца расстаться со своим ребёнком. И, наконец, за последним поворотом — могила отца.              Остановившись, он затолкал руки в карманы куртки. Участок отмечал прямоугольный надгробный камень, массивный и незыблемый, таким, каким Бомгю помнил отца с самого детства. Было что-то родное в суровой простоте этого камня, в том, как лишь имя и пара дат отмечали прошедшую жизнь. Никакого пафоса — в точности так, как ему и хотелось бы.       Дома отец был любящим и заботливым человеком, но всю свою жизнь он прослужил в полиции и даже умер на работе в собственном кабинете под конец рабочего дня, до самого конца выполняя свой служебный долг. Представлялось правильным отразить эту черту его характера при выборе надгробия. Он нашёл то, что выполняло требуемую задачу и делало это хорошо, но держало эмоции в стороне.

«И чтоб никаких цветов на моей могиле, Бомгю!»

«Если я ушёл, значит, ушёл».

      Один из множества приказов, которым он послушно следовал. Но, Господи, всё равно было тоскливо; не укладывалось в голове, что его больше нет в этом мире. Ребёнком Бомгю боялся темноты, и всегда именно отец приходил на его зов. Когда тот работал в ночную смену, он всегда ощущал тревогу, словно под его болтающимися в пустоте ногами вдруг не оказывалось страховочной сетки, и некому было бы поймать его, если он упадёт.       Бомгю и сейчас порой испытывал подобное чувство. Где-то в самой глубине головы постоянно копошилась смутная мысль, что что-то не так, что чего-то не хватает, и оставалось лишь надеяться, что со временем это пройдёт. Но тут он вспоминал, что отца больше нет, и осознание непреложного факта обрушивалось на него с прежней силой. Если бы он сейчас позвал, никто бы не прибежал к нему в ночи. Бомгю плотнее запахнул куртку.

«И не разговаривать со мной, когда меня не станет!»

             Ещё один приказ. Так что, приходя на его могилу, он просто стоял, погрузившись в собственные мысли. Как и его отец, Бомгю не был особо религиозным человеком, поэтому не видел смысла произносить что-либо вслух. В конце концов, некому было теперь его услышать; возможность задавать друг другу какие-то вопросы осталась в прошлом.        Он остался наедине с коротким периодом жизненного опыта и мудрости, который отец подарил ему, и теперь Бомгю оставалось лишь мысленно просеивать его. Он подносил частички этого опыта к свету, сдувал с них пыль, проверял, что из всего этого работает и что он может использовать.

Беспристрастно.

Сдержанно.

Прагматически.

      Таков был он сам, когда дело доходило до его работы. Бомгю часто обдумывал совет, который отец как-то ему дал: когда видишь что-то действительно страшное, мысленно убирай это в прочную коробку. Постоянно держи её плотно закрытой у себя в голове и открывай лишь затем, чтобы бросить в неё что-нибудь ещё. Работу и то, что тебе приходится лицезреть, выполняя её, нужно любой ценой держать подальше от собственной жизни.              Всё это звучало так просто, так чётко. Отец очень гордился тем, что он поступил на политолога. И хотя Бомгю всем сердцем скучал по нему, существовала также маленькая часть его, которая втайне радовалась тому, что отца не было рядом и он не знал, какой была его жизнь за эти последние два года.        Не мог знать про «коробку ужасов» в его голове, которая ни на секунду не оставалась запертой. Про кошмары, которые снились ему по ночам. Про то, что, как оказалось, он не стал таким палеонтологом, каким мечтал быть. Бомгю уже сомневался, под силу ли ему это вообще.       И хотя он послушно следовал требованию отца не разговаривать с ним, это не останавливало его от мыслей о нём. Сегодня, как и всегда, Бомгю размышлял, насколько он был бы разочарован.       Он уже возвращался к машине, когда его сознание коснулась одинокая, до боли резкая мысль:       «На все сто процентов я не стал таким, как он».

***

      Бомгю наконец удалось на время запереть свою коробку ужасов и, выпив жаропонижающее, уснуть в объятиях своего чёрного, как ночь, кота Ичи. Но долго спать ему не было суждено с момента знакомства с Ёнджуном и по сей день, а точнее — ночью. Ведь сейчас его разбудил звонок от любимого друга:       — Спишь?       — Нет, танцую со скелетом, — резко отозвался Бомгю, ненавидя тот факт, что его разбудили в собственный выходной, да ещё и поздней ночью.       — Тц, в общем, сегодня то самое полнолуние.       — Погоди, что? — переспросил Бомгю, от удивления сев на кровать, за что заслужил полный ненависти взгляд кота. — Хочешь сказать…       — Да, национальная гвардия патрулирует район и его окрестности. Ты нужен нам.       — Я палеонтолог, Джун-хён, — недовольно пробурчал Бомгю, от усталости позабыв обо всех формальностях.       — Ты должен быть в курсе событий.       — Шутишь? — Он закатил глаза, предполагая, что Ёнджун догадается об этом.       — Начальник сказал, что ты должен составить психотип личности убийцы.       — Как мило с вашей стороны, но я ему ничего не должен, — откашлялся Бомгю, прежде чем потереть опухшие зудящие глаза от недосыпа и болезни.       — Я в машине под твоим домом.       — Хорошо, что не рядом с ним, — ядовито бросил он, после чего встал с кровати.       — Очень смешно, спускайся уже.       — Бегу на крыльях ночи, любовь моя, — произнёс Бомгю, сбросив звонок.       Он прочитал что-то нечленораздельное, напоминающее матерные слова, прежде чем встать, взять с полки ключи от квартиры и закинуть их вместе с телефоном в карман пижамных брюк. Затем он направился к выходу, к лифту и, наконец, вышел из подъезда.        Бомгю встретил одетого в спортивный костюм Ёнджуна, но тот явно был удивлён больше.       — Ты в пижаме? — не скрывая удивления, задал Ёнджун очевидный вопрос, и его брови поползли вверх.       — Я болею, ещё вопросы? — бросил он неоднозначно и открыл дверь раритетной Шевроле Импала шестьдесят седьмого года, устраиваясь на переднем сиденье.       — Порой ты такой неясный и хаотичный, — садясь следом за Бомгю, произнёс Ёнджун.       — Спасибо, это называется пассивная агрессия, — усмехнулся Бомгю, забросив ноги в тапочках с кроличьими ушами на автомобильную панель. — Поехали уже.       Заведя мотор, они почти сразу двинулись по направлению к главному филиалу НИС. Они ехали в полной тишине, и Бомгю вновь и вновь пытался понять, кто убийца и какие его дальнейшие действия.       — Как насчёт кофе после закрытия дела? — поинтересовался Ёнджун, поглядывая на сидящего рядом Бомгю.       — Мы знакомы почти два года, хён. Я пью только чай, особенно каркаде без сахара, — усмехнулся он, поглядывая на предмет своей любви. — И да, я не против.       — Отлично, — успел лишь произнести Ёнджун, когда по рации, лежащей на панели, кто-то заговорил:       — Подозрительный субъект движется по улице Эонджу в сторону заброшенной фабрики. С ним ребёнок — девочка лет десяти на вид.       — Эонджу? Мы же совсем близко, Джун-хён! — воскликнул Бомгю, насторожившись. Он понимал, что в итоге они окажутся в эпицентре всего, а он не взял свой пистолет.       Ёнджун уместил рацию в правую руку и твёрдо произнёс:       — Агент Чхве Ёнджун, я сейчас направляюсь в ту же сторону.       — Не стрелять, он нужен нам живым!       — Есть, сэр! — кратко ответил Ёнджун и убрал палец с кнопки. Отложив рацию, он резко свернул через двойную сплошную на нужную улицу.       — Какой план? — осторожно уточнил Бомгю, держась за сидение.       — Обезвредить, но не убивать, — серьёзно ответил он; в его голосе не осталось и доли былой лёгкости и язвительности.       — Он явно фанатик, это будет не так просто, — аккуратно уточнил Бомгю, прощупывая почву, словно боялся провалиться.       — Там ребёнок, это всё усложняет, — разочарованно добавил Ёнджун.       После этого диалога они ехали в полной тишине, иногда украдкой поглядывали друг на друга, но ничего не говорили.       Оставив Импалу на окраине улицы, они пешком направились к фабрике, прислушиваясь к каждому шороху. Уже приближаясь ко входу, их остановил крик о помощи от ребёнка, доносящийся за спинами. Резко обернувшись, они встретились лицом к лицу с убийцей.       Тот, в свою очередь, моментально навёл дуло пистолета на Бомгю и закричал, требуя освободить дорогу и пропустить его внутрь, чтобы завершить начатое. Иначе человечество вымрет, ведь он не был глупым фанатиком.       Нет, у него явно были глубокие медицинские познания, ведь иначе он не мог бы с таким совершенством знать об ужасном и мучительном способе убийства. Но он всё ещё оставался фанатиком.       А Бомгю на эти утверждения так и хотелось посмеяться ему в лицо и сказать, что он просто чёртов псих. Но он не решался, ибо в руках у психа была жизнь ребёнка. Ему было страшно. Нет, не за себя, стоящего под дулом, а за девочку, за ребёнка, который оказался не в то время и не в том месте.       За себя он никогда не боялся, нет, совсем нет. Его жизнь была адом самоуничтожения, и держался он только ради кота, не желая оставлять его одного в этом жестоком мире.       Задумавшись, Бомгю не сразу уловил момент, когда Ёнджун нацелил пушку на мужчину. Стиснув зубы покрепче, Бомгю надеялся, что не начнёт насмехаться над этим психом.       Эту перемену в ауре заметил и Ёнджун. Он лишь на мгновение повернул голову к Бомгю, а затем вернул внимание к субъекту. Свободной рукой он нащупал ладонь Бомгю и потянул её себе за спину, пытаясь защитить человека, дорогого сердцу.       Ёнджун был уверен в своём намерении подставить себя под пулю, если этого потребует ситуация, чтобы Бомгю остался цел и невредим. Да, он не говорил об этом прямо, он показывал это действиями, заботой. Ёнджун не любил говорить.        Отец учил его доказывать свою любовь и расположение действиями, ведь словам придавали излишнюю значимость. Любой мог сказать, что ты красивый, добрый и хороший человек, а за спиной говорить обратное. Человек мог уверять, что в трудную минуту ты мог на него положиться и поделиться переживаниями, а в следующую минуту обмануть и грубить.       Ёнджун прошёл это на своём опыте. Он никогда не верил словам людей, если за ними не следовали поступки. И сейчас он совершил значимый шаг для них обоих.       Бомгю же держал эмоции глубоко внутри достаточно долго, и сейчас ему хотелось плакать не только из-за этой ситуации, но и от никчёмности своей жизни. Он сожалел о своей невнимательности и упущении деталей, ведь не додумался взять с собой пистолет, выходя ночью из дома. Будь он у него в руках, всё было бы по-другому: он мог бы пристрелить этого урода и спасти ребёнка, но теперь сам стоял под дулом.       В голову ему лезли двоякие мысли, словно их произносило подсознание голосом почившего отца:

«Твоё безрассудство или убьёт тебя, или спасёт жизнь!»

      Эти слова, промелькнувшие всего на мгновение, стали решающим моментом для безрассудного поступка. Возможно, Ёнджун убьёт его за это, а может, к тому времени он уже будет мёртв.       Убийца отвлёкся на посторонний шум сзади, обернулся, и тогда Бомгю решил действовать. Он выхватил пистолет из руки Ёнджуна и, почти не прицеливаясь, выстрелил, надеясь на удачу попасть ему в голову, а не в ребёнка. Через мгновение до его ушей донёсся крик этого урода, который выронил пистолет и целой рукой схватился за простреленную с матерными криками. В этот же момент девочка, освободившись из лап монстра, побежала к Бомгю, всё ещё держащему пистолет. Ёнджун вырвал оружие из его рук и быстрым шагом направился к убийце. Подбежавшая девочка, испугавшись, обняла Бомгю и разрыдалась, обхватив его руками.       Бомгю пришлось действовать, особо не задумываясь, чтобы хоть как-то отвлечь девочку. Присев на корточки, он попытался быть на одной стороне с ней и заговорил как можно спокойнее и доброжелательнее. Он всегда избегал детей, но начал рассказывать ей о динозаврах и русалках, а затем заговорил о своём коте. Ему наконец удалось привлечь всё её внимание и убедить уйти подальше, чтобы он мог показать ей свои смешные фотографии. Уводя её в сторону, он на мгновение обернулся к Ёнджуну, который придавил убийцу лицом к асфальту и серьёзным голосом объяснял ему его права и обвинения. В этот момент душа Бомгю перестала кричать в истерике, направив всё внимание на отвлечение девочки от травмирующих событий.       На улице начинало светать, но никого это не волновало. Въехала целая колонна тонированных чёрных машин и одна скорая помощь. За ними следовала зелёная малолитражка, которая совершенно не вписывалась в происходящее. Она остановилась рядом с Бомгю и его временной подопечной, и из неё выбежали напуганные до чёртиков родители, судя по тому, как юная Чеён бросилась к ним с криками «мама, папа». Глупо улыбнувшись, Бомгю подошёл ближе, чтобы узнать, сколько они уже знают и как давно заметили пропажу дочери.       Спустя час стало совсем светло. Бомгю стоял в стороне от завершившейся заварушки, наблюдая за рассветом, видневшимся из-за здания фабрики. Он дожидался, пока начальство уедет, чтобы, наконец, поехать с Ёнджуном домой. Он всё ещё был в фиолетовой пижаме с красными динозавриками и от этой мысли невольно улыбнулся, забыв о том, что давно продрог от мартовской прохлады. Мысли постоянно крутились вокруг этого, казалось, закрывшегося дела — Чеён, которую украли из собственного двора, теперь предстояло пройти курс психотерапии. А жертвам повезло ещё меньше… Хотя их это уже не волновало.       Бомгю был слишком погружён в мысли, чтобы заметить приближение Ёнджуна и его уставшую, вымученную улыбку.       — По чашечке чая? — уточнил он и направился вверх по улице в сторону машины, шагая в ногу с Бомгю.       — Я умею заваривать отличный американо, хён, — с улыбкой ответил Бомгю, когда они уже подошли к машине.       — В этот раз я предпочту чашечку каркаде без сахара, — в привычной заигрывающей манере произнёс Ёнджун и открыл дверь машины для Бомгю.              — В таком случае я приготовлю тебе лучший каркаде в твоей жизни, — в тон Ёнджуну начал заигрывать Бомгю.