Такой, какой он есть

Когда Сатору обнаруживает, что неподалеку от их дома скоро открывается новая кондитерская – безусловно, он не может просто взять и проигнорировать подобный восхитительный факт. Это просто так не работает. Обязан ли Сатору туда сходить? Ну конечно же обязан, в чем вопрос вообще.

***

Другой вопрос в том, что вот идти туда одному определенно скучно. А это значит…

***

– Мегуми-и-и, – протяжно, одновременно радостно и жалобно хнычет он тем же вечером, выскакивая в коридор, когда слышит звук открывающейся двери. Радостно – потому что его ребенок вернулся домой, а это всегда повод для радости. Жалобно – потому что уже заочно готовится строить несчастные глазки, ныть, драматизировать, и всячески уговаривать Мегуми пойти с ним на открытие той самой кондитерской. На самом деле, Сатору уверен, что его несносный, чудесный ребенок, конечно, позакатывает глаза, поворчит – но не будет особенно спорить и так уж противиться этой идее. И все же – упускать такой повод подраматизировать и Мегуми подоставать? Ну как будто вы не знаете Сатору! И, нет, он понятия не имеет, кто эти загадочные вы – но звучит достаточно драматично, так что пусть в его голове так и остается. В ответ Мегуми, уже начавший стаскивать кроссовки за задники – тут же останавливается на половине движения. Выпрямляется. Бросает на Сатору проницательный, чуть подозрительный взгляд, будто уже заочно пытается вычислить, что же такого тот умудрился натворить. Эй! Оскорбительно! Но, ладно, так уж и быть, все же оскорбляться Сатору не будет, ведь он полон доброты, понимания и всякое такое. А еще потому, что лучше ему прямо сейчас всерьез своего ребенка не раздражать – а ну как все-таки откажется с ним идти? И как Сатору это переживет вообще?! За исключением того, что, в общем-то, он как раз и собирается Мегуми раздражать всем этим нытьем, скулежом и драматизированием – но, эй, ко всему этому за прошедшие годы у его ребенка давно выработался иммунитет, что даже несколько расстраивает. Вот ничем этого паршивца не проймешь! Сколько ни театральствуй – а он все равно смотрит со своим невозмутимым лицом лица. И все-таки, всерьез раздражать его Сатору до сих пор не собирается, так что только широко и ярко улыбается в ответ – на что получает лишь больше подозрения в еще сильнее прищуренном взгляде. Ну, знаете ли! Не оскорбляться становится все сложнее и сложнее! А затем, не успевает Сатору открыть рот и начать свою речь – невероятно прекрасную речь, которую он всю репетировал весь день, между прочим, – как уже заговаривает Мегуми своим привычным ничего не выражающим голосом, с ничего не выражающим лицом. – Дай я угадаю. Ты узнал, что открывается новая кондитерская, и собираешься доставать меня до тех пор, пока я не соглашусь сходить с тобой на открытие. Широкая улыбка Сатору медленно стекает с его собственного лица. Он весь тут же сдувается. Вот ведь дурацкий проницательный ребенок, который всегда все знает! И портит Сатору всю драму своей рациональностью, хладнокровностью и этой вот проницательностью. А еще тем фактом, насколько хорошо он знает Сатору. Ух. А ведь даже не подуешься на него за это! Не что чтобы Сатору всерьез хоть сколько-то может не нравиться факт того, насколько хорошо Мегуми знает его. Вот только это совершенно определенно никак не мешает ему опять приняться хныкать. Теперь уже с куда большей искренностью и жалобностью. – Ну Мегуми-и-и! – произносит Сатору еще протяжнее. – У меня была заготовлена речь, между прочим. Весь вечер распланирован под то, как я буду ходить и доставать… в смысле, уговаривать тебя сходить со мной на открытие. А ты взял – и все испортил! Разве я растил тебя таким жестоким ребенком?! – Тут спорный вопрос, кто из нас кого растил, – хмыкает Мегуми, вновь принимаясь стаскивать кроссовки и швыряя в сторону рюкзак, из приоткрытого отделения которого выглядывает часть его формы. Потому что он пришел с очередной своей тренировки по каким-то там боевым искусствам и прочее бла-бла-бла… то есть, на самом деле, Сатору знает все о том, какими именно боевыми искусствами занимается Мегуми, периодически заглядывает на его тренировки, знаком с его тренером, всегда ходит на все его соревнования, активно и громогласно поддерживая, иногда делая плакаты и всякое такое. Однажды одно из соревнований ему пришлось пропустить – что было абсолютно ужасно и из-за чего он практически впал в депрессию, от которой спасли лишь вкусняшки, своевременно доставленные тяжело вздыхающим Мегуми. Но может же Сатору притвориться, будто ему нет никакого дела до того, чем занимается Мегуми, до его интересов, увлечений и хобби?! …нет, не может. Очевидно. Привычка во всем поддерживать своего ребенка – один из базовых инстинктов, с которым Сатору не может и, что самое главное, не хочет ничего делать. Иногда ему все еще немного страшно от всякого родительского дерьма, поселившегося внутри с тех пор, как в его жизни появился Мегуми – но страх это ерунда, с ним Сатору может справиться и это родительское дерьмо по отношению к своему ребенку он, на самом деле, ни на что и никогда не променял бы. Никогда и ни на что. Так-то, Мегуми уже восемнадцать – и от этой цифры Сатору немного в ужасе, потому что ведь и оглянуться не успел, как его ребенок совсем вырос! Но он не претендует на то, чтобы знать о своем ребенке абсолютно все – конечно, у того могут быть свои секреты или просто то, о чем он не хочет со своим приемным отцом говорить. Это нормально. И все же Сатору остается интересно – и всегда будет интересно – абсолютно все, чем Мегуми захочет с ним поделаться. И все же Сатору знает, что всегда – всегда всегда всегда – своего ребенка от любых неприятностей и опасностей захочет защитить. Пусть тот и вполне может защитить себя сам – и словесно, и физически. Тренировки по боевым искусствам это доказывают. Но понимание этого никак не отменяет того, что Сатору все равно защитить его от всякого гнилья окружающего мира хочется – следствие всякого родительского дерьма, ага. Ребенок Сатору – самое ценное и важное, что есть и когда-либо будет в его жизни. Конечно же, он хочет Мегуми защитить, конечно же, он всегда рад и готов выслушать, когда тот хочет с ним чем-либо поделиться… Но. Осознавал ли Сатору, что Мегуми придет со своей тренировки уставшим и выжатым, и поэтому ли решил о кондитерской заговорить с ним прямо сейчас – когда у него будет меньше сил на то, чтобы спорить? Пф-ф, ерунда! Никто ничего не докажет. Да и вообще – речь ведь о Мегуми. Каким бы уставшим и выжатым всякими своими тренировками он ни был – на спор всегда найдет силы, если действительно этого захочет. И все-таки – мог ведь Сатору хотя бы попытаться получить преимущество, ну?.. Но абсолютно. Ни капли. Ни единой секунды не удивлен, что ничего из этого не вышло. Тем временем Мегуми уже швыряет куртку на вешалку с расстояния нескольких футов – и умудряется прицельно попасть на крючок, паршивец; можно было бы подумать, что он просто выпендривается – если бы еще тут было, перед кем выпендриваться, конечно. Но Сатору еще точно знает, что его ребенок в принципе выпендриваться не умеет. Это просто привычка. Как умудряется швырнуть рюкзак, чтобы тот не валялся неряшливо, а выглядел, будто его аккуратно положили – так и куртку он швыряет на вешалку, словно на самом деле подошел и осторожно повесил на крючок. Вот же невозможный ребенок! Сам Сатору иногда может умудриться попасть мимо крючка вешалки, даже если смотрит прямиком на нее… неважно. Все равно он восхитителен. И если ему потом иногда лень куртку поднять, а она так и продолжает валяться, пока ворчащий Мегуми наконец не поднимет – это часть его восхитительности. Безусловно. Кто способен оспорить вообще? А Мегуми, шагнув мимо Сатору в гостиную – уже говорит абсолютно ровным голосом: – То есть, если я прямо сейчас, безо всяких твоих доставаний… я хотел сказать, уговоров, – демонстративно и чуть ехидно исправляется он, явно передразнивая Сатору – ну правда же паршивец, а! – просто соглашусь пойти с тобой в кондитерскую, то ты вместо того, чтобы порадоваться, будешь только еще больше ныть, потому что я… отобрал у тебя возможность поныть? Сатору замирает. Впадет в ступор. Это… Очень хороший вопрос, на самом деле. И очень сложный. – Ты только зашел в квартиру – а уже ломаешь мне мозг! Ну что ты за несносный ребенок, а?! – вскидывается возмущенно Сатору, из ступора резко выходя, когда отчетливо слышит, что скрипящие, ржавые шестеренки его мозга уже грозят вот-вот сломаться. Повернувшись к нему, Мегуми коротко ухмыляется уже с неприкрытым, но беззлобным ехидством, и глаза его искрят весельем. А абсолютно беспомощный Сатору попросту не умеет на своего ребенка злиться. Тем более, когда он вот так ухмыляется и, пусть сдержанно, но все же веселится, по-доброму поддразнивая – все-таки, даже спустя все прошедшие с их знакомства годы улыбка и смех его ребенка остаются явлением драгоценным, чудесным. Но прискорбно редким. Да и злиться, в общем-то, не на что ведь – особенно, когда Сатору наконец начинает осознавать остальную часть сказанного Мегуми. И тут же ощущает, как дергаются собственные уголки губ. Как внутри растекается такое знакомое тепло – ох уж все это родительское дерьмо, – и он бурчит следом, уже тише и без следа наигранного возмущения: – Ну так что, действительно пойдешь со мной? – Будто ты заранее не знал, что, конечно же, пойду, – легко отмахивается Мегуми, произнося это как что-то само собой разумеющееся и вообще абсолютно очевидное, а тепло за ребрами становится еще ощутимее; но затем несносный ребенок Сатору добавляет, закатывая глаза: – Хотя мне даже не нравится сладкое. – И я продолжаю настаивать, что этот факт значит – мы не можем быть уверены, есть у тебя вообще душа, – тут же ворчит на это Сатору. А Мегуми в ответ вскидывает бровь и парирует сухим тоном: – Кажется, ты очень хочешь, чтобы я пересмотрел свое решение пойти с тобой?.. – Ну Мегу-у-у… – …но я этого все равно не сделаю, потому что только получу в ответ все это твое распланированное нытье, а тебя этим только порадую. – Вот ведь паршивец, – фыркает Сатору, пока губы его неконтролируемо расползаются в теперь уже полноценной, широкой, искренней улыбке, которую он, в общем-то, и не пытается сдержать, весело заявляя: – Выходит, не было абсолютно никакого смысла вылавливать тебя после очередной тренировки, когда ты уставший и выжатый, чтобы у тебя было поменьше сил с моим нытьем спорить? Мегуми смотрит на него. Моргает. Не выглядя ни капли удивленным – что оскорбительно, между прочим, мог бы хоть притвориться! – отвечает с кислым лицом: – Похоже, абсолютно все твое умение что-либо наперед планировать уходит на то, чтобы распланировать свое нытье и свою показательную драму? – Даже не представляешь, насколько же это приятно, когда мои таланты замечают и признают! – произносит Сатору лишь веселее, еще шире при этом улыбаясь – пока Мегуми демонстративно морщится и в ответ на это бурчит недовольно: – Я бы поспорил с тем, что именно ты называешь талантами… А Сатору игнорирует это возмутительное высказывание, тем временем добавляя: – Но ты также мог бы оценить тот невероятный труд, что я проделал, пока свое нытье на сегодня планировал. Неужели, у меня нет ни единого шанса все же уговорить тебя притвориться, будто ты не хочешь никуда идти, чтобы я мог немного поныть и подраматизировать? – пытается жалобно проскулить он и начать показательно дуться, но совершенно в этом проваливается – дурацкая улыбка отказывается сходить с лица и совершенно очевидно, что это все-таки штука. Конечно, Мегуми тоже понимает, что Сатору просто шутит – в любом случае наверняка понял бы, даже если бы у того получить правдоподобно начать дуться, слишком хорошо ведь его знает. Но все же вдруг чуть серьезнеет, бросая на Сатору внимательный взгляд. После чего размышляет еще секунду-другую – а затем тяжело, чуть обреченно вздыхает. – Если тебе этого так уж сильно хочется – то ладно, могу. Яркая улыбка Сатору тут же приглушается до чего-то более мягкого, пока прилив тепла за его ребрами грозит уже эти самые ребрами к чертям выломать. Опять же – его ребенок слишком хорошо знает Сатору. А значит, он знает также – может, Сатору и шутит, но ему всякое наигранное нытье и показательная драма все же всегда в радость. В этом весь Мегуми. Он редко о своей привязанности говорит, ему в принципе бывает сложно проговаривать словами через рот всякие важные слова – хотя, когда это действительно нужно, то он умеет бить ими прицельно, и ломая, и исцеляя. Но все же, основной язык Мегуми – это поступки. Притвориться, будто не согласен с Сатору, просто потому что ему очень хочется поныть и подраматизировать? Добровольно терпеть все его нытье и всю эту драму просто потому, что Сатору это порадует? Да, это настолько в духе Мегуми. А еще это. Увы. Огромный аргумент в пользу того, чтобы все же отказаться от вечера нытья. – Ладно уж, думаю, я как-нибудь переживу тот факт, что ты, несносный ребенок, взял и жестоко вот так просто согласился сходить со мной, не оставив мне возможности поныть, – хмыкает Сатору, пытаясь звучать снисходительно и легкомысленно – но на деле и сам слышит, что в собственном голосе отчетливо звучит родительская нежность, и, черт. Он абсолютно ничего не хочет делать для того, чтобы ее оттуда прогнать. Конечно, едва ли смог бы, даже если бы захотел… Но все же – не хочет. – Где-то здесь я должен начать тебя благодарить? – ответно хмыкает Мегуми, и Сатору восклицает в ответ так максимально драматично, как может, не переставая при этом улыбаться: – Да уж, не помешало бы! А Мегуми уже, не обращая на его восклицание внимания – возмутительно! – проходит на кухню. Уже открывает холодильник. Уже достает полный еды контейнер – и бросает на подошедшего следом Сатору вновь прищуренный, но теперь уже с оттенком недовольства взгляд. Изрядная часть веселья Сатору моментально испаряется. Глядя на контейнер, он тут же замирает. Не то чтобы замирает испуганно и виновато – но… возможно, все же чуть испугано и виновато. Вот черт.

***

Кажется, пиздец подобрался с той стороны, откуда Сатору его совсем не ждал. Хотя, вообще-то, очень даже должен был бы.

***

– Я так понимаю, салат ты не ел, – тем временем холодно спрашивает Мегуми, теперь уже окончательно посерьезнев. И Сатору вновь жалобно, уже без капли наигранности скулит: – Ну Мегуми-и-и! Что ж. Повод для нытья у него, похоже, очень даже на сегодня найдется. В наличии у ребенка Сатору такая плохая привычка – заставлять его есть всякую полезную безвкусную дрянь… ну ладно, все же не безвкусную, потому что Мегуми умеет отлично готовить и всякую полезную дрянь умудряется сделать вполне съедобной. Может быть, даже вкусной – но это Сатору вслух признавать не собирается. Взгляд Мегуми тем временем остреет и прищуривается сильнее – а Сатору ощущает себя все виноватее и виноватее. Ну, он правда, ну честно, ну действительно думал поесть – но те моти выглядели так чудесно и явно собирались обидеться, если не съесть их вот прямо сейчас… А как можно обидеть моти?! У Сатору-то, в отличие от его ребенка, душа точно есть!.. …предположительно. Возможно. Неважно. Суть в том, что он просто не мог мимо пройти, а о салате как-то немного… забыл. Ладно, возможно, сначала проигнорировал его – а потом уже забыл. Но кого волнуют такие несущественные детали? Тем временем Мегуми уже говорит с нотками строгости в голосе: – Раз рядом открывается кондитерская – то, как я понимаю, в ближайшее время в нашем доме появится уйма сладостей. И ты знаешь, я не против – но ты также знаешь, что тебе нужно есть что-то помимо сладостей и прочей вкусной, но вредной ерунды. – Знаешь, я, вообще-то, не ребенок, чтобы меня вот так отчитывать, – бурчит в ответ Сатору, складывая руки на грудной клетке и принимаясь дуться… Совсем не как ребенок. Абсолютно. – Спорное утверждение, – вскидывает бровь Мегуми. Несколько секунд они внимательно смотрят друг на друга, пока взгляд Мегуми все сильнее остреет и серьезнеет и губы его сжимаются в стальную, упрямую линию, а по лицу Сатору расплывается широкая, фальшиво-легкомысленная, но тоже упрямая улыбка. Между ними в это время лежит салат преткновения, находящийся в контейнере. – Сатору, – серьезно произносит Мегуми, подталкивая к нему этот контейнер. – Мегуми, – парирует с улыбкой Сатору, отступая от контейнера на шаг. Еще мгновение. Другое… Наконец, Сатору сдается с тяжелым вздохом. Для начала – потому что и так заочно знал, что, конечно же, сдастся; он действительно ведь планировал поесть, ну! Но также потому, что это, хоть и не вкусности всякие сомнительно-полезные – правда вкусно, пусть вслух Сатору все еще не собирается ничего признавать. Ну и потому, что Мегуми вот без уговоров согласился с ним на открытие кондитерской сходить. Так что… Компромиссы и все такое, ага. Но еще – Сатору попросту не хочет по-настоящему расстраивать своего ребенка. Не хочет, чтобы его старания просто так пропадали. Не хочет, чтобы тот считал, будто Сатору не ценит и не понимает, что именно Мегуми делает. Он ведь понимает и очень ценит. Даже если прекрасные моти отвлекают его ото всяких полезных дурацких салатов. Вот только ничего из этого совсем не значит, что Сатору будет есть свой отвратительно-вкусный салат молча – о нет, он будет очень, очень много ныть и жаловаться! Уж такой повод для этого точно не упустит! – Ты жестокий, ужасный, несносный ребенок, который пытает своего бедного родителя всякой зеленью и прочей омерзительно-полезной дрянью, и что вообще настолько катастрофического я сделал в прошлой жизни, что в этой заслужил такое, хотя на самом деле какой-такой подвиг я совершил в прошлой жизни, что в этой заслужил настолько замечательного и заботливого ребенка, как ты, но последнее я не говорил, потому что на самом деле ты несносен и заставляешь меня есть всякие салаты, тогда как сам даже сладкое не ешь, и у тебя вообще душа в наличии – очень даже в наличии, и она чудесная и светлая, но этого я тоже не говорил, потому что я так ужасно страдаю, Мегуми, салат, ну серьезно… – практически речитативом, на одном дыхании выдает Сатору свое ворчащее нытье, и краем глаза видит, как выражение лица Мегуми смягчается, а уголок его губ уже поднимается в короткую, но искреннюю улыбку. Ну что за паршивец, а! Сатору тут возмущаться пытается, между прочим! И неважно, что он сам едва от улыбки сдерживается, пытаясь свое притворное возмущение хоть сколько-то отыграть. А затем Сатору наконец тянется к дурацкому контейнеру, наконец пробует дурацкий салат – и жутко оскорбляется, принимаясь ныть еще сильнее, потому что тот, конечно же, оказывается вкусным. Ну конечно же! Прям так и раздражает тем, что не раздражает.

***

Есть у его ребенка такой недостаток – заботиться о здоровье Сатору. Ладно уж. С этим можно смириться. Сатору принимает его таким, какой он есть.

***

Ведь Мегуми тоже принимает его таким, какой он есть. Со всей любовью Сатору к сладкому и прочим вкусностям, с его привычкой забивать этими вкусностями весь холодильник, со всеми его любимыми кофейнями и кондитерскими, мимо которых Сатору попросту не может пройти, ничего не купив, с его склонностью периодически вышмыгивать по ночам, чтобы чуть-чуть опустошить им же забитый холодильник… И с его лишним весом, как следствием всего этого, ага. О котором сам Сатору давным-давно перестал хоть сколько-то беспокоиться, приняв самого себя таким, какой есть. Вообще-то, он вполне мог бы похудеть – но в какой-то момент понял, что нахуй это дерьмо; в принципе ведь склонен к полноте и для этого ему пришлось бы приложить уйму усилий. А отказывать себе во вкусностях, изнурять тебя тренировками и идиотскими диетами, добровольно превращать свою жизнь в ад вместо того, чтобы ею наслаждаться? Не-не-не, оставьте это себе. Так что Сатору просто… забил на все это, забил на чужое мнение, забил на чужие стандарты того, что правильно и как он обязан выглядеть. И стал после этого гораздо счастливее. Ему вполне уютно в собственном весе и в психологическом, и в физическом плане, никаких серьезных проблем со здоровьем на этой почве у него нет, он умеренно – ну о-о-очень умеренно! – периодически занимается спортом и ест всякую полезную дрянь… Из-за Мегуми, ради Мегуми, да. Просто потому, что у него есть один несносный ребенок, который целиком и полностью принимает Сатору таким, какой он есть – но все же периодически нудит, чтобы тот свое здоровье не запускал и что иногда ему все же нужно есть что-то, кроме вредных вкусняшек. И прочее правильное бла-бла-бла. Дело все в том, что, когда у Сатору появился ребенок – со всем этим прилагающимся к нему родительским дерьмом за ребрами – ему пришлось кое-что важное осознать. Когда заботишься о благополучии своего ребенка – немного приходится позаботиться и о собственном. Просто потому, что, безусловно, боль Мегуми всегда причиняет боль Сатору, отдаваясь по грудине рикошетом стократно, иначе не может быть – но это ведь работает и в обратную сторону. И когда плохо Сатору – плохо и Мегуми. Так что, да, у него попросту нет больше никакого долбаного права свое здоровье запускать – хотя раньше, до Мегуми, на это, на самого себя, было тотально похуй. Не то чтобы сейчас не похуй – но… Ради своего ребенка приходится делать так, чтобы похуй не было. Все время, что они знакомы, Мегуми в принципе всегда воспринимал вес Сатору, как данность, как рост или цвет глаз… плохой пример, учитывая, что Сатору и ростом под два метра, и пронзительно-голубым цветом глаз привлекает внимание. Ну, как рост или цвет глаз у обычного, среднестатистического человека, ага. Сатору-то совсем не среднестатистический. И чертовски этим гордится. Суть в том, что Мегуми, казалось, вовсе никогда не обращал внимания на вес Сатору – и когда впервые услышал чужие нелицеприятные комментарии в адрес этого, был очень удивлен. Очень неприятно удивлен. И еще долго ходил хмурый, не понимая, какого черта людям вообще есть до этого дело, тем более какого черта они вес Сатору осуждают, какое имеют право поливать его грязью за спиной и указывать, как выглядеть и как жить. Невозможный, чудесный ребенок. Единственное, что на самом деле Мегуми волнует – это здоровье Сатору и то, как он питается; волнует, чтобы он ел не одни только вредные вкусняхи, но и не забывал о чем-то полезном. Даже периодические занятия спортом – это, вообще-то, инициатива Сатору. Ну, как инициатива. Ну, как занятия спортом… Мегуми вот всегда неизменно фыркает, когда Сатору называет это занятиями спортом – на самом деле он просто периодически по утрам бегает вместе с самим Мегуми. Бег в целом его не напрягает, даже до определенной степени нравится – и хотя поддерживать жуткий темп своего невыносимого ребенка Сатору, конечно, не в состоянии, тот обычно подстраивается до тех пор, пока он наконец не решает, что нет, все, на сегодня занятий спортом хватит. И еще на неопределенный срок – тоже хватит. Но, да, Сатору настаивает, что это все-таки считается и вполне может называться занятиями спортом – и никто его не переубедит. Делает он это конечно, совсем не чтобы сбросить вес, а лишь чтобы порадовать своего ребенка тем, как демонстрирует – вот, он о своем здоровье не забывает, всякую зелень идиотскую ест, спортом занимается… Ну, периодически и умеренно, ага. Да и на одном месте постоянно Сатору никогда не сидит – так что Мегуми никогда на беге не настаивает, но демонстрацию все же явно ценит. И при этом Сатору знает, что он может посреди ночи устроить себе ночной дожор – и если Мегуми его за этим занятием застанет, то осуждать не станет, и либо будет жевать вкусняхи с ним, но какие-нибудь скучные вкусняхи, потому что сам ребенок ску-у-учный и сладкое не любит, либо заварит себе какой-нибудь скучный кофе. …а на следующее утро заставит Сатору есть какую-нибудь полезную блевотную зелень. Ну что за несносный ребенок! Сатору его обожает. И благословляет тот день, когда встретил его и решил усыновить, даже если в начале Сатору был в абсолютной гребаной панике и пытался понять, какого хуя он творит, если о себе позаботиться-то не в состоянии, а-а-а!..

***

…но в результате хорошо же получилось, а?

***

Ну и вот, наконец, наступает тот день, когда кондитерская открывается. Ну и вот Мегуми, конечно же, вздыхает тяжело, словно все бремя мира пало ему на плечи – но даже не сопротивляется и не пытается возмутиться, а спокойно идет следом, лишь бурча себе что-то под нос. Ну и вот Сатору и Мегуми приходят туда – в числе первых посетителей, безусловно. Ну и вот Сатору вваливается в здание, весь такой воодушевленный – съесть новую вкусняху это всегда так невероятно, очень сильно воодушевляет, по определению, да чтоб ты понимал, закатывающий глаза Мегуми! Ну и вот они осматриваются в небольшом, но уютном помещении – все-таки, обычно люди в кондитерских берут с собой то, что заказали, так что столиков здесь немного. Ну и вот Сатору ощущает, как все растет и растет его восторг и предвкушение. Ну и вот они находят подходящий столик – такой, с которого откроется лучший ракурс на все эти вкусняхи, выставленные на витрине. Ну и вот они усаживаются, а у Сатору глаза моментально разбегаются, скользя от витрины к меню, пока он пытается решить, с чего вообще начать – и это очень сложный вопрос так-то, ведь хочется все и сразу, но даже Сатору, при всех его невероятных талантах к поглощению сладкого, не может все и сразу заказать, как бы сильно ему этого ни хотелось!.. Ну и вот, когда он уже ощущает себя близким к панике – ох уж эти жестокие жизненные испытания, когда приходится делать выбор в сладостях! – взгляд Сатору наконец все же останавливается. Наконец находится то, что надежно приковывает этот взгляд к себе. Потому что на Сатору вдруг, кажется, снисходит божественное благословение. Потому что даже близящаяся паника из-за невозможности выбрать среди всех этих сладостей отступает на второй план. Потому что Сатору застывает ошарашенно, когда там, за прилавком, вдруг видит его. Ангела, сошедшего с небес. Брутального ангела с острыми скулами, длинными темными волосами, собранными в пучок, тоннелями в ушах, шикарными длиннющими ногами, бицепсами-трицепсами и в целом всего такого секси-шмекси, с этой его добродушной, прекрасной улыбкой и темными глазами, в которых искрит одновременно что-то светлое и доброе, но дальше и глубже притаилось и что-то будоражаще-опасное. И если все это само по себе еще не добило Сатору – то определенно добивает то, что этот брутальный ангел держит в руках лучшие пироженки, которые он видел в своей жизни, и которые совершенно определенно хочет попробовать. И сейчас Сатору имеет в виду вполне буквальные пироженки, хотя, конечно, этот брутальный ангел и сам та еще пироженка, и он совершенно определенно его попробовал бы… Наконец, Сатору моргает. Выбивает себя из ступора, в который и сам не знает когда успел впасть. Не выдержав, он тут же принимается жалобно скулить. – Мегуми-и-и… И краем глаза замечает, как Мегуми, его замечательный, умный, внимательный, проницательный ребенок, тут же отслеживает направление взгляда Сатору, как вздергивает бровь. Как в глазах у него появляется осознание. Вновь повернувшись к Сатору – который все еще не может заставить себя взгляд от брутального ангела отвести и следит за ним лишь краем глаза, – Мегуми смотрит на него с ничего не выражающим лицом и интересуется привычным спокойным, ровным голосом: – Ну и чего ты хочешь сильнее – сам пирожные или того, кто пирожные держит? Чем, в общем-то, очень быстро и одним предложением обрисовывает всю сути проблемы. Сатору уже упоминал, что у него – самый замечательный, самый умный, самый внимательный, самый проницательный ребенок в мире? Даже если упоминал – это не помешает повторить еще раз. А затем снова. И опять. Так что, конечно же, прямо сейчас он очень быстро смекнул, что к чему – абсолютно не удивляет. А после этого… А после этого своим вопросом его несносный ребенок уже вновь немного сломал Сатору мозг и поставил его в тупик, заставив бедные ржавые шестеренки скрипеть. Правда, тут же Мегуми чуть морщится и добавляет: – Хотя я не уверен, хочу ли знать ответ. …но это уже проносится лишь где-то по краю бедного, стопорящего работу и едва не дымящегося мозга Сатору. Потому что прямо сейчас он слишком занят. Потому что секунду-другую Сатору все же пытается всерьез обдумать этим мозгом свой ответ – что, конечно же, ни к чему хорошему не приводит; он только ощущает, как его бедный, бедный мозг грозит вот-вот распасться на те самые ржавые шестеренки. Так что в итоге Сатору лишь наконец все же оборачивается к Мегуми, заставив себя оторваться от наблюдения за брутальным ангелом. И, бросив на своего ребенка максимально несчастный взгляд, скулит еще громче и жалобнее: – Да я и сам ответ не знаю-ю-ю-ю-ю!.. Из-за чего Мегуми смотрит на него с чем-то средним между весельем, сочувствием и обреченностью – что, на самом деле, не так-то и просто вычислить по его вечно невозмутимому лицу. Но Сатору по праву считает себя экспертом по части Мегумей, так что распознает без проблем. Но голос его все же звучит абсолютно ровно и лицо ничего не выражает, когда Мегуми интересуется флегматично: – В ближайшее время я буду очень, очень много слышать об этом мужчине, да? Сатору скулит. – Так, может, ты заговоришь с ним для начала вместо того, чтобы страдать? Сатору скулит активнее. – Заказ сделаешь, например? Это ведь даже звучит как отличный, официальный повод для разговора… Сатору скулит, как ему самому кажется, на ультразвуке. Наконец, Мегуми, так и не получив на свои рациональные, здравые вопросы никакой реакции, кроме скулежа – показательно тяжело вздыхает. – Иногда я задаюсь вопросом, за что именно вселенная наказала меня тобой, – провозглашает он сухим тоном с совершенно непроницаемым выражением лица, при этом глядя в потолок, будто и впрямь обращается к вселенной и ждет от нее ответа. Все-таки, по части драматизма Сатору неплохо удалось обучить своего ребенка. Он едва удерживается, чтобы не заржать на это явно демонстративное представление – но, эй, Сатору тут по брутальному ангелу страдает, между прочим, ему не до смеха! Так что он лишь бурчит показательно и фальшиво недовольно: – У тебя несколько ошибок в слове «наказала». Автозамена сработала, видимо. Ты такой неповторимый и замечательный, ребенок, что с тобой автозамена срабатывает даже тогда, когда ты говоришь вслух. Но ничего, хорошо, что у тебя есть такой прекрасный я, готовый всегда тебя исправить. Там должно быть «благословила», – объявляет Сатору, все чопорнее и пафоснее по мере того, как говорит, на последней фразе вовсе звуча крайне важно и официально. А Мегуми бросает на него абсолютно невпечатленный взгляд, монотонно отвечая: – Вот теперь ты опять вспомнил, как нужно разговаривать, да? – Ты не можешь меня винить! – возмущенно вскидываясь, совсем не взвизгивает Сатору, вот вообще, вот ни капли. – Ты вообще его видел? Было бы странно, если бы у меня не отобрало дар речи, стоило мне узреть совершенство, снизошедшее до нас, простых смертных, на эту землю. – Если именно это ты и скажешь ему первым, а он тебе в ответ врежет – учти, я сниму это на камеру и буду припомнить тебе до конца жизни, – сухо отвечает Мегуми. А Сатору тут же возмущенно ахает. – Разве я растил тебя таким жестоким, ребенок?! – но сам опять едва сдерживается, чтобы не заржать, и видит, как беззлобно-веселые искры сверкают в глазах показательно невозмутимого Мегуми, который спокойно отвечает: – Ты растил меня по образу и подобию своему – то есть, невыносимым засранцем. Сатору открывает рот. Сатору закрывает рот. А затем не выдерживает – и наконец все-таки начинает ржать. – Значит, я неплохо справился, – выдавливает он из себя сквозь смех, и губы Мегуми все же расплываются в короткой, но искренней, светлой улыбке. В последние годы эти улыбки стали чуть более частым явлением – но все еще остаются редкой ценностью, каждому появлению которой Сатору невероятно радуется и невероятно этими появлениями дорожит. Хотя он догадывается, что дорожил бы улыбками Мегуми, даже улыбайся тот уйму раз каждый день. Ох уж это всякое родительское дерьмо. Но очень скоро, когда смех Сатору сходит на нет – Мегуми уже серьезнеет. Улыбка стекает с его губ, пока он пристально смотрит на Сатору и припечатывает: – Но если ты рассчитываешь, будто я стану делать что-то за тебя, сам заговорю с ним и сделаю заказ – то это ты очень, очень зря. Сатору открывает рот, готовясь возмущенно выпалить, что ни на что такое он, конечно же, абсолютно не рассчитывал, да как можно вообще предположить, будто он бы стал, да он ведь взрослый человек, способный сам собственный заказ озвучить… …ну, озвучить его Мегуми, чтобы тот потом передал этот заказ тому брутальному ангелу. Хм. Тут же Сатору вновь закрывает рот. Потому что, ну, да, может, он и рассчитывал. Все-таки, его несносный ребенок слишком хорошо знает Сатору. – Так что у тебя есть выбор, – продолжает тем временем Мегуми. – Либо мы сейчас встаем и уходим, потому что я не собираюсь просто сидеть здесь и смотреть, как ты капаешь слюной то ли на самого мужчину, то ли на пирожные в его руках, то ли на все разом, не в состоянии и слова сказать. Либо ты наконец берешь себя в руки и делаешь уже чертов заказ. В ответ Сатору бросает на него возмущенный взгляд, вот совсем, вот ни капли не дуясь… ну, ладно, очень и очень дуясь, и делая это очень и очень показательно. Но, конечно же, его несносный ребенок совершенно на это не реагирует, лишь вскидывая бровь. Всем своим видом демонстрируя тот факт, что уступать и вместо Сатору что-то заказывать уж точно не собирается. Паршивец же, ну! Наконец, Сатору бурчит себе под нос: – Дай мне хоть десять минут с силами собраться. – У тебя есть пять, – снисходительно кивает Мегуми. И Сатору опять бурчит – но теперь неразборчиво даже для самого себя. Осознавая, что ныть и драматизировать абсолютно бесполезно. Лишь потратит зря время отведенных ему пяти минут, а. После этого он опять бросает взгляд на мужчину – продавца? Кондитера? Тот здесь просто заведует всем или сам готовит? О, черт… Пожалуй, Сатору не следовало думать последнюю мысль. Потому что теперь он представляет этого брутального ангела, всего перемазанного мукой, в фартуке, возможно, на голое тело, с пироженками в руках, тепло и солнечно улыбающегося Сатору и провозглашающего низким, пробирающим голосом – Сатору пока что не слышал его голос, но уверен, что тот обязан быть низким и пробирающим: – Сладенького, Сатору? И, о-о-о, Сатору совершенно определенно с удовольствием получил бы от него сладенькое и предоставил бы ему сладенькое взамен… Сатору едва не взвизгивает, мысленно встряхиваясь. Осознавая, что именно сейчас пронеслось в его голове. Да что за нахуй с ним не так?! Обычно он не думает ничего подобного о незнакомцах! Да в принципе о ком-либо, если уж на то пошло! И вообще не склонен судить книгу по обложке или еще что в том же духе – ему для начала нужно узнать, что человек вообще представляет из себя. Конечно, Сатору, нравится корчить из себя идиота – но он все-таки не совсем тупой. И уж точно прекрасно знает, сколько гнилья и дерьма может за красивой обложкой скрываться – так что, опять же, не склонен судить людей по их внешности. Его самого по внешности часто судят. Сразу отметая сразу ту категорию людей – тупых мудаков, – которые осуждают его за лишний вес; их мнение в принципе не стоит того, чтобы хоть сколько-то всерьез его воспринимать и называть таким громким словом, как мнение. В остальном многие считают, что раз Сатору выглядит таким мягким и добродушным, почти всегда улыбающимся, значит, такой он и есть. А сам Сатору просто обожает тот момент, когда принимается сыпать ебланскими шуточкам и вести себя, как придурок, не переставая при этом улыбаться – и у людей на его глазах моментально ломается шаблон. Или мир. Или все разом. Ну восхитительно же! Так что – нет, нахуй по внешности судить. Но. Черт возьми! У Сатору отлично развита чуйка на людей, и хотя он все еще ощущает что-то опасное, скрытое на донышке глаз и в добродушной улыбке брутального ангела. В то же время Сатору ни секунды не сомневается, что он хороший человек. Хороший человек, который, если понадобится, с этой же добродушной улыбкой сгребет за шкирку и вышвырнет отсюда какого-нибудь урода, если тот на такое напросится. И это наверняка будет выглядеть чертовски сексуально… Черт! Остановись, Сатору! Хотя реальный Мегуми в это время молчит, снисходительно предоставляя ему оговоренные пять минут – Мегуми в его голове бурчит что-то о том… …как мерзко объективировать, Сатору, я не растил тебя таким… Где-то здесь Сатору мог бы поспорить и сказать, что это как раз он здесь родитель и как раз он Мегуми растил, вообще-то. Но на самом деле нет. Не мог бы. Потому что они двое совершенно определенно растили друг друга. Сатору, взрослый, ведущий себя, как ребенок – и Мегуми, ребенок, ведущий себя, как взрослый. Так что Мегуми совершенно определенно только что в очередной раз одной прицельной фразой заткнул Сатору. По итогу даже тот Мегуми, который обитает в его голове – побеждает в их спорах еще до того, как сам спор сможет разгореться. Ну эй! Но не то чтобы Сатору против. Иногда он думает, где был бы сейчас сам и что с ним было бы, если бы они с Мегуми не встретились – и выводы совсем неутешительные, учитывая, что до их встречи Сатору жил просто по инерции, без цели и без смысла. А потом смысл вдруг появился – его ребенок. Замечательный, самый лучший смысл. Тем временем реальный Мегуми бросает на него нечитаемый взгляд и вздергивает бровь, невозмутимо произнося: – У тебя осталось три минуты. Новость ли для кого-нибудь, что Сатору тут же принимается скулить? Что ж, ладно. Ладно! Он не уверен, как именно ему даже просто смотреть в глаза этому мужчине, о котором он только что думал всякие вот эти вот мысли. А уж тем более как с ним заговорить… Но так-то Мегуми прав. Не может же Сатору просто продолжать сидеть здесь и пялиться – это еще стремнее, чем все-таки заговорить. Тем более, это очень даже логично – заговорить, он ведь посетитель, он ведь действительно должен сделать заказ… Да и не было же у Сатору никогда проблем с тем, чтобы заговорить! Заговорить-заговорить-заговорить… Может быть, если он повторит мысленно слово «заговорить» достаточное количество – то станет как-то легче, сработает самовнушение или еще что. Но что-то как-то пока нихуя. А ведь у Сатору обычно проблемы, наоборот, вообще-то с тем, чтобы заткнуться – а тут вдруг… Да и вообще… Здесь же правда столько вкуснях, а Сатору хочет все попробовать, и фокус его внимания смещается с мужчины на эти самые вкусняхи, и глаза опять разбегаются, и вдруг на первый план вновь проталкивается уже знакомая проблема – даже если Сатору смог бы с ним заговорить, черт возьми, а что ему, собственно, заказать? Он ведь все еще не может заказать все за один раз! Нет, нужно выбрать – а эта перспектива вдруг начинает казаться сродни пытки. И, безусловно, невероятно восхитительно то, что здесь столько всего, выглядящего вкусно – но в то же время это абсолютно ужасно, потому что выбрать все-таки нужно, и… И затем Сатору вдруг видит это. Из задней двери выходит еще один мужчина – куда более мрачный, куда более очевидно фонящий опасностью; никакой добродушной улыбки – вместо нее широкий, угрожающий оскал, острый взгляд глаз, радужки которых отдают алым, крепко стиснутая челюсть, татуировки на лице и руках, тянущиеся под рукава, и в целом аура презрения и ненависти ко всем вокруг, помноженная на не-подходи-убьет. Хм, мило – но не части Сатору. А вот тарелка с прекрасно выглядящими, лучшими моти, которые Сатору видел в своей жизни и которую этот мужчина передает брутальному ангелу? О-о-о. О-о-о-о-о!.. – Хочу! – бесконтрольно выпаливает Сатору, тыча в моти пальцем, потому что моти всегда были его чертовой слабостью. Взгляды брутального ангела, второго мужчины и вообще, кажется, всех посетителей тут же обращаются к Сатору – и он почти слышит звук, с которым Мегуми прикладывается лицом к ладони. И Сатору вдруг очень остро осознает, насколько придурком он только что себя выставил, но отказывается испытывать из-за этого стыд и хотеть провалиться под землю. Нет. Нетушки.

***

Годжо Сатору никогда не позорится. У него все всегда по плану.

***

Так что и сейчас, когда искрящийся, темный взгляд брутального ангела обращается на него, заставляя глупый ритм глупого сердца глупого Сатору сбиться – он отказывается как-либо показывать, насколько в ахуе и насколько кринжует с самого себя. Лишь краем глаза Сатору успевает заметить, как взгляд мужчины с татуировками смещается с него – на сидящего рядом Мегуми, и тут же… что-то происходит. Вся эта аура опасности и ненависти ко всему сущему идет трещинами, мужчина моргает удивленно и на секунду выглядит таким же пришибленным, каким ощущает себя Сатору, глядя на брутального ангела. Ха. Любопытно. На секунду Сатору скользит взглядом в сторону Мегуми – но тот выглядит как всегда спокойным и невозмутимым, вот так сходу даже не понять, заметил ли он реакцию мужчины с татуировками на него. А у Сатору разбираться сейчас с этим нет времени. Ему бы для начала разобраться с той хуйней, которую он только что натворил. …то есть, не хуйней, конечно – а частью запланированного плана, ведь у него все и всегда по плану, и он по определению не умеет позориться и выставлять себя ебланом. Ну. Что-то вроде того. Теперь осталось убедить в этом самого себя… хотя нет, самого себя можно и не убеждать – главное, убедить окружающих, ага. Так что Сатору, не без некоторого недовольства – но все же временно, лишь временно отпихивает в сторону свое любопытное наблюдение о мужчине с татуировками и Мегуми, и вновь фокусируется на брутальном ангеле. Расплывшись в многоваттной улыбке и отталкивая свою гей-панику на задворки сознания, он провозглашает: – Заказ сделать хочу. Ну вроде бы так и собирался сказать изначально. Часть плана, ага. Отлично же и правдоподобно прозвучало, разве нет? Блядь. Рядом слышатся несколько смешков – но добродушных, не злобных, да в целом Сатору абсолютно похуй, что там и кто о нем думает, он весь сконцентрирован только на прекрасном брутальном ангеле перед собой. А тот моргает с легким намеком на удивление – но тут же весь вновь сосредотачивается. В темных глазах восхитительным образом искрой вспыхивает что-то веселое. После чего он отставляет в сторону тарелку с моти – которую Сатору долю секунду провожает тоскливым взглядом. Эй! Куда?! Но следом брутальный ангел уже направляется к их с Мегуми столику, так что Сатору вновь концентрируется на нем, временно откладывая свою тоску по моти на потом. – Значит, вы хотите сделать заказ? – интересуется брутальный ангел, доставая блокнот из кармана, и, черт возьми, да, голос у него оказывается именно таким охуительнно низким и хрипловатым, как Сатору ожидал. Нет, еще охуительнее. На секунду его гей-паника вновь просыпается и пытается выступить на первый план, но Сатору вновь старательно ее подальше заталкивает. Ну уж нет. Он не собирается опять позориться! …ну, то есть. Не то чтобы Сатору до этого позорился – вообще нет, ни секундочки, у него же все по плану, черт возьми! Так что Сатору улыбается еще шире. Проверяет, есть ли на брутальном ангеле бейдж с именем – это самое имя очень уж хотелось бы узнать – но убеждается, что бейджа нет. И сглатывает легкое разочарование, не переставая улыбаться. – О да! Что у вас тут самое сладкое и самое вкусное? – мурлычет Сатору, едва успевая остановить идиотское, чуть не вырвавшееся… …кроме вас. Нет, ну серьезно – что за нахуй с ним сегодня не так?! А мужчина невпечатленно приподнимает бровь, не переставая улыбаться этой своей добродушной улыбкой, и отвечает: – У нас все очень сладкое и очень вкусное. Взгляд Сатору против воли, сам собой скользит ниже, проходится по телу мужчины, подтянутому и сильному, он непроизвольно облизывает губы, вдруг ощутив сухость в горле, и будто со стороны слышит, как кто-то его голосом говорит: – О да, я вижу… – при этом понимает, что собственные интонации звучат ниже привычного… …и тут же хочет сам себе врезать. Пиздец, блядь. Резко себя одернув и внутренне вскинувшись, Сатору возвращает взгляд на лицо мужчины – вот что это сейчас за хуйня вообще была?! – То есть, эм… – запинается Сатору, и вот бля. Потому что Годжо Сатору не запинается. Никогда. Никогда, черт возьми! Со стороны Мегуми слышится тяжелый вздох – но Сатору отказывается смотреть в его сторону, и без того уверенный, что на лице его ребенка сейчас отражается что-то среднее между весельем и обреченностью. Но Сатору может собраться. Он может быть сильным, и независимым, и не запинающимся ебланом, который ведет себя не по-еблански. …или не может. Потому что, лишь один взгляд на брутального ангела – и Сатору тут же ощущает себя восторженно-беспомощным. Ух. Как же сложно-то! – Разве вы не должны сейчас рекламировать мне все самое лучшее, что у вас есть? – вновь расплывется в улыбке Сатору, мысленно поздравляя себя с тем, что смог выдать такое длинное, осознанное предложение, и ни разу не запнуться. Ну разве не успех, а? Ну разве он не хорош, а? Ну разве он не ходящий пиздец, а? – Разве вы не должны знать, чего хотите? – легко парирует этот брутальный ангел, и Сатору удивленно моргает. Он со всеми посетителями своей кондитерской так говорит? Или это Сатору особенный? Не то чтобы брутальный ангел выдал что-нибудь оскорбительное, конечно, он все еще продолжает добродушно улыбаться и остается предельно вежлив – но Сатору так и мерещится среди ровных, спокойных интонаций что-то едкое. А еще мерещится, как та опасность, скрытая в глубине этих прекрасных ангельских глаз – чуть сгущается и выступает на первый план… И Сатору не может сказать, будто ему хоть сколько-нибудь происходящее не нравится. Или что ему хоть сколько-то не нравится мысль о том, чтобы быть особенным для этого брутального ангела. Вот только… Да, кажется, Сатору все же был прав и спуску всяким мудакам и моральным уродам этот брутальный ангел давать не собирается – другой вопрос заключается в том, что, по ощущениям, Сатору сам каким-то образом попал в список таких мудаков и моральных уродов. И вот быть в таком смысле особенным он совершенно определенно не хотел бы. Догадка вспыхивает в сознании и на секунду Сатору ощущает, как ему внутренности затапливает паникой, почти ужасом. Этот брутальный ангел что, заметил, как Сатору на него таращился? Понял, что Сатору думал о нем… Всякое? А может, он еще и мысли умеет читать?! Когда на последней догадке паника вдруг докипает до того уровня, где уже готовится вырваться наружу – Сатору моргает… И резко успокаивается. Потому что – ну и что за хуйня вообще? Если уж паниковать – то хотя бы по рациональным причинам, а не потому, что один брутальный ангел, теоретически, может читать его мысли! То есть. Хм. Есть вероятность, что он все же может – но по той простой причине, что Сатору еблан и у него все было на лице написано. Так что в ответ он фыркает и говорит: – Справедливое замечание. Те моти выглядели просто восхитительно, – тычет Сатору пальцем в ту сторону, где недавно видел те самые моти, созданные явно руками богов. – Хотя, на самом деле, здесь все выглядит восхитительно – но моти моя слабость, и если на вкус они также прекрасны, как на вид, я готовлюсь ощутить божественное благословение, попробовав их. Ему удается умолчать мысль о том, что так-то он уже ощутил божественное благословение сегодня – когда впервые увидел брутального ангела, стоящего сейчас перед ним. К счастью – и невероятным усилием воли – удается, черт возьми. И только теперь, когда Сатору сам может услышать, насколько расслабленней и искренней начал звучать – он осознает, что до этого звучал ужасно фальшиво. Кажется, эти изменения также улавливает и брутальный ангел – вероятно, Сатору нужно прекратить уже так называть его мысленно, мелькает в голове наконец что-то здравое. А то ведь в итоге случайно может и проговориться, сказав это вслух. А учитывая, насколько склонен он сегодня нести всякую херню – абсолютно запланированную и ни капли не кринжовую херню… Да, вероятность очень велика. Вот только имени мужчины Сатору все еще не знает – на всякий случай он опять проверяет наличие бейджа, и, нет, того все еще нет, никаким чудом он вдруг не появился, – а называть его мысленно просто безликим «мужчина» кажется ужасно серым и неправильным для того идеального создания, что стоит в эту секунду перед Сатору. Но если он начнет сейчас выспрашивать имя – то это уж точно будет слишком, да?.. Тем не менее, брутальный анг… мужчи… все-таки брутальный ангел явно все же улавливает изменения в интонациях Сатору, потому что что-то в нем почти неуловимо смягчается. – Одно из лучших моих блюд, так что я рад, если вам понравился вид. Надеюсь, вкус тоже не разочарует, – отвечает он, и хотя ни интонации, ни выражение лица брутального ангела не меняются, а добродушная улыбка остается такой же – Сатору тоже улавливает изменения. Эти слова звучат уже более искренне. Менее напряженно. Но на мгновение-другое Сатору настолько сосредотачивается на том, чтобы отловить хоть какие-то положительные изменения в реакции брутального ангела на него, что едва не упускает суть только что услышанного. Но затем до него доходит суть сказанного. И Сатору оказывается попросту не в состоянии удержаться от восторженного: – Так это вы готовили? Теперь я хочу попробовать еще больше! Вы наверняка восхитительны! – выпаливает он, чуть подаваясь вперед. В первое мгновение Сатору не уверен, что именно сказал не так – это ведь был просто искренний восторг, не мог же он и здесь как-то проебаться! Но у мужчины вдруг вздергивается бровь, и вроде бы, при этом выражение лица никак не меняется, но Сатору кажется, он улавливает так и фонящее от него… …серьезно, что ли? А со стороны Мегуми в это время слышится еще один тяжелый вздох, окончательно убеждающий – да, Сатору и впрямь опять где-то проебаться умудрился. Так что он мысленно прокручивает собственные слова – и… О-о-о. О, черт. Ну вот какого, а? Только же начало казаться, что все наконец нормально идет, только Сатору, похоже, перестал себя как еблан вести – как ему тут же нужно было ляпнуть что-то!.. Что-то запланированное и совсем не позорное. Абсолютно точно. Блядь. Он тут же принимается судорожно объяснять: – То есть. В смысле. Вы наверняка восхитительны в готовке. И я хочу попробовать ваши моти. Не вас. Хотя в этом смысле вы наверняка тоже восхитительны и ничем не хуже моти. Вот черт. Я с каждым новым словом только глубже и глубже закапываю себя, да? Мне просто нужно уже заткнуться. Мегуми, почему ты до сих пор не сказал мне заткнуться? – Потому что это твоя битва, и я не собираюсь драться в ней за тебя, – слышится невозмутимый, монотонный ответ, но затем Мегуми задумчиво добавляет: – А еще за твоим позором забавно наблюдать. – Ну что за несносный ребенок, – бурчит Сатору, хотя он уверен. Да, это наверняка действительно забавно – со стороны. Находясь внутри ситуации Сатору ощущает себя так, будто подыхает к хуям. А еще он запоздало осознает, что как-то забыл возмутиться и начать отрицать предположение о том, будто позорится здесь – у него же по плану все, ага. Но, кажется, слишком поздно убеждать в этом кого-либо. Хоть себя, хоть окружающих. В голосе мелькает мысль, что брутальный ангел сейчас выставит его вон – и будет иметь на это полное право, в общем-то. Но на деле Сатору лишь удивленно и ни капли не восторженно да-кому-он-врет-самому-себе-что-ли моргает, когда осознает: он почти уверен, что видит, как веселье восхитительно вспыхивает в прекрасных темных глазах напротив чуть ярче. После чего брутальный ангел поворачивается к Мегуми и вдруг говорит: – Как ты вообще его выносишь? – Понятия не имею, о чем вы. Впервые в жизни вижу этого человека, – сухо и невозмутимо отвечает Мегуми, и Сатору скулит жалобно. – Ну Мегуми-и-и… После этого из Мегуми вырывается еще один, крайне тяжелый и крайне демонстративный вздох, и он признает ворчливо: – Этот большой ребенок – мой отец. И я прощу прощения за всю чушь, которую он уже сказал и которую скажет в дальнейшем. Но если вы только его не выставите и не запретите к этому месту приближаться, он, кажется, станет здесь частым гостем – и я, вероятно, тоже, потому что он будет таскать меня за собой. Так что вы привыкните. Вести себя, как идиот – его хобби. Сатору мог бы возмутиться, он абсолютно определенно мог бы – но проблема в том, что ни одно слово Мегуми по сути своей не является хоть сколько-то ложью. Да и вообще. Из всего услышанного Сатору уловил главное – так что… – О-о-о! Так будешь и дальше со мной сюда ходить? – выпаливает он восторженно, поворачиваясь к Мегуми, и тот смотрит на него совершенно невпечатленным взглядом. – Как будто у меня будет выбор. – Как будто тебя можно даже нытьем уговорить делать что-то, чего ты не хочешь, – фыркает Сатору в ответ, но когда видит, как бровь Мегуми вздергивается, тут же решает оставить эту тему и не развивать ее дальше. Лучше не испытывать свою удачу. А то ведь так Мегуми еще передумает и в результате откажется с ним ходить – и это ведь правда, его действительно невозможно никаким нытьем уговорить что-либо сделать, если этот упрямый ребенок не захочет. Так что Сатору переключает внимание на другие сказанные Мегуми слова. И теперь уже возмущенно вскидывается. – И – эй! – нечего тут за меня извиняться! Ничего совсем уж ужасного я не сказал, – выпаливает он, но Мегуми бросает на него полный скептицизма взгляд – и Сатору добавляет, тише и ворчливо, просто справедливости ради: – …пока что. Потому что, пока что, какой бы чуши Сатору не наговорил – ничего сверх ужасного и катастрофического среди этого действительно не было. Ключевые слова – пока что. И – ничего сверх. Все-таки, в достаточной степени кринжово и стыдно уже определенно было, и этого даже Сатору не в состоянии больше отрицать. Но затем… Затем он вдруг слышит это. Смех. Хрипловатый, низкий, абсолютно прекрасный смех, вспыхивающий совсем рядом, со стороны брутального ангела – и на его звук Сатору поворачивает голову так резко, что едва не ломает себе шею. Боясь поверить, что это и впрямь… И тут же – тут же – он оказывается благословлен. Потому что источником этого смеха действительно оказывается брутальный ангел, свет очей его, подаренное небесами благословение. И если сам этот звук уже звучит пением ангелов – но от вида того, как он смеется, чуть щуря свои темные, теперь уже неприкрыто искрящиеся весельем глаза, Сатору захлебывается сердечным ритмом и вдохом. И от неожиданности коротко закашливается. Вот бля. Кажется, он вляпался. – Вы самая странная семья, которую я видел в своей жизни, – тепло произносит брутальный ангел несколько секунд спустя, отсмеявшись. – Но мне нравится. – Да, мы склонны производить такое впечатление, – фыркает Сатору, который, к счастью, успел выпасть из своего восторженного ступора и хоть немного отыскать связь с реальность за эти несколько гребаных секунд. А теперь чертовски сильно поздравляет себя с успехом из-за того, как спокойно и ровно звучит, пока внутри тектонические плиты сдвигаются или еще какая подобная херня происходит. – Что ж, значит, тебе – моти, – говорит брутальный ангел – а затем поворачивается к Мегуми. – А тебе? – А что-нибудь не сладкое у вас найдется? – спрашивает Мегуми, и Сатору, не удержавшись, закатывает глаза. И принимается жалобно хныкать. – Ну Мегуми-и-и! Ты буквально в кондитерской! Можешь хотя бы сейчас предоставить сладкому шанс?! Но ни Мегуми, ни брутальный ангел абсолютно на это возмущение не реагируют, даже не поворачивают голову в его сторону – возмутительно! – и брутальный ангел лишь кивает, полностью игнорируя слова Сатору. Воз-му-ти-те-льно! – Конечно. – Тогда дальше – на ваш выбор, – легко отвечает на это Мегуми. После чего брутальный ангел вновь кивает, делает пометку в своем блокноте – и разворачивается, начиная уходить. А Сатору тут же ощущает, как внутри моментально вскидывается паника, и, глядя в его удаляющуюся – сильную, восхитительную, но все же удаляющуюся – спину, чуть не воет отчаянно. Эй! Так быстро?! Как Сатору может его задержать? Что-нибудь спросить? Он ведь до сих пор даже не знает имени брутального ангела!.. – Сатору. Не перегибай, – слышится спокойный, ровный голос Мегуми, который, очевидно, заметил вспыхнувшую панику Сатору и его готовность опять какую-то глупость ляпнуть, лишь бы брутального ангела задержать – что за несносный, проницательный ребенок. И Сатору… Медленно выдыхает, заставляя свою панику притихнуть. Ощущая, как сам немного успокаивается от спокойной уверенности своего ребенка. В общем-то, Мегуми абсолютно прав – как обычно и бывает; Сатору и так уже более чем достаточно опозорился – то есть, совсем не опозорился, ведь он никогда не позорится, и все-таки… Ну. Да. Но каким-то образом его первое взаимодействие с брутальным ангелом все же не закончилось тем, что Сатору выставили отсюда – что, пожалуй, можно зачитывать за успех, и лучше уж не испытывать удачу и ничего не портить. Не рисковать тем, что его все же выставят. Сатору уже хочет повернуться к Мегуми. Хочет опять проскулить что-нибудь жалобное… Но затем его взгляд опять цепляется за брутального ангела, который подошел к задней двери – и за вновь выглянувшего оттуда мужчину с клыкастым оскалом и татуировками. Глаза которого, конечно же, тут же находят Мегуми. И тут же смягчаются, теряя изрядную долю своей ярости и ненависти-ко-всему-сущему, а оскал изрядно приглушается, становясь совсем не таким угрожающим. Сатору фыркает.

***

Хах. Все-таки, это очень, очень уж любопытно.

***

В этот раз, получив свою сладкую порцию общения с брутальным ангелом… в смысле, отыскав свои яйца и все же заговорив с брутальным ангелом, в процессе этого уйму раз совсем-не-опозорившись… В смысле, сделав заказ, как взрослый адекватный человек, у которого всегда все по плану, ага. Наконец у Сатору появляется время и возможность повнимательнее присмотреться к этому злобно оскаленному, татуированному мужчине. Вот только он удивленно моргает, когда вдруг моментально осознает – пока что и не мужчина тот вовсе, парень еще совсем. Если брутальный ангел выглядит где-то приблизительно возраста Сатору – то этому максимум лет двадцать пять. Просто все эти злобные клыкастые оскалы, все эти татуировки, вся эта аура презрения-и-ненависти-ко-всему-сущему, все эти опасные, искрящие алым взгляды. Создают ложное впечатление, будто он старше, чем есть на самом деле. А Сатору на это впечатление повелся, потому что слишком уж отвлечен был на одного прекрасного брутального ангела. Теперь же выясняется, что, в сравнении с самим Сатору этот парень – еще мелкий совсем. В сравнении же с Мегуми… Ну, объективно – Мегуми восемнадцать и разница в возрасте у них не такая уж большая. Но субъективно – Сатору здесь за обеспокоенного родителя, так что, эй, он может немного подраматизировать и притвориться, словно эта самая разница кажется ему просто невообразимо огромной. Впрочем, абсолютно любая разница казалась бы ему непомерно огромной, даже разница в пару дней – если бы этот парень смотрел на его ребенка с тем же злобно-угрожающим оскалом, что и на весь остальной мир. Но теперь у Сатору также появляется возможность присмотреться повнимательнее и к его взгляду на Мегуми… И. Ха. Он только окончательно убеждается – парень совершенно сражен Мегуми, повален на лопатки, беспомощен перед ним и вся его эта аура угрожающего цербера превращается в ауру влюбленного щеночка от одного только взгляда на Мегуми. В то время, как… Сатору поворачивается к самому Мегуми – и он не может сказать с абсолютной уверенностью, все-таки его ребенок профессионал в невозмутимости, но ему кажется, что тот в это самое время совершенно не замечает, как основательно снес кое-кому крышу. Увы, это совершенно не удивляет. Каким бы невероятно умным и наблюдательным Мегуми ни был – но такое у него случается. Он склонен не замечать чужую привязанность к себе и чужое положительное к себе внимание. Хах. Может, Сатору даже посочувствовал бы бедному парню… но нет. Ему слишком весело. И, кажется, в перспективе будет еще веселее. Вот только он все же замечает, как Мегуми на этого парня поглядывает – как всегда спокойно и невозмутимо, мимолетно, абсолютно непроницаемо, не выражая ни намека на хоть какие-то эмоции и тут же взгляд отводя… И все же. Поглядывает. Что в случае Мегуми уже кое о чем говорит – он редко проявляет интерес к кому-либо, кроме действительно важных и дорогих ему людей. Это может ничего не значить – а может… Сатору, опять же, способен видеть перспективу. И лучше бы этому татуированному парню с его злобным оскалом продолжать смотреть на Мегуми, как влюбленный щенок, и поведением своим подтвердить, что он абсолютно в ребенка Сатору вляпался, будет песок под его ногами целовать и беречь его, как самое дорогое. По крайней мере, по взгляду этого придурка татуированного кажется, что очень даже будет. Еще недавно Сатору бы пофыркал, скажи ему кто-то, что можно так основательно вляпаться в человека с одного взгляда. Но он вот сам, теоретически взрослый, состоявшийся, адекватный – и прочие скучные слова, – человек, совсем недавно абсолютно залип на одного брутального ангела. И, кажется, во что-то вляпался.

***

Подводя итоги. Во-первых – кажется, он знает, кто будет выбирать для Мегуми что-нибудь не сладкое. А во-вторых – кое-кому здесь, похоже, предстоит разговор с обеспокоенным судьбой своего ребенка родителем в лице Сатору, и, вероятно, этот разговор будет включать в себя угрозы дробовиком, если с головы его ребенка упадет хоть волосок, или еще что-нибудь в том же духе. Пока что Сатору не определился, но у него будет время все обдумать. Он уже заочно веселится, представляя себе, как угрожает этому татуированному концентрату злобности, который не может оторвать от Мегуми глаз! О, это точно будет весело!

***

Улыбка Сатору становится чуть злобной – весело, но не то чтобы фальшиво. Потому что никто не найдет даже косточки этого татуированного мудака, если он хоть как-то навредит Мегуми.

***

Что ж. Можно уже уверенно сказать. Их поход в кондитерскую уже явно оказался куда более занимательным и любопытным, чем Сатору мог себе представить. А ведь это он еще даже не попробовал моти!..

***

…моти оказываются восхитительны. Еще восхитительнее, чем ожидалось – а ведь ожидания Сатору были очень, очень высоки! Но эти моти совершенно определенно творение божие, дар божий, если бы Сатору только верил в бога – хотя сегодня он как-то слишком уж много о боге вещает… Возможно, просто потому что бог прямо перед ним; с тоннелями в мочках ушей; с длинными волосами, собранными в пучок на затылке, который все сильнее хочется распустить; с искрящимся весельем и чем-то опасным взглядом; с добродушной улыбкой, продолжая сиять которой он явно способен ломать хребты. Да, пожалуй, брутальный ангел повышен до божества. Потому что даже ангел не может так готовит – тут явно речь о чем-то божественном. Когда брутальный ангел – временно Сатору все же остановится на ангеле, хотя поклоняться ему готов, как богу – приносит им заказ и Сатору пробует первый кусок, из его рта вырывается некий полный удовольствия звук, который, пожалуй, в приличном обществе назвали бы… Неприличным. Но Сатору абсолютно плевать. Потому что это слишком прекрасно для каких-либо связных слов, если уж на то пошло. Краем глаза он замечает, как взгляд все еще стоящего рядом брутального ангела вдруг чуть темнеет на этом вырвавшемся из Сатору звуке и с глаз опускается на мгновение-другое ниже, на его губы, прежде чем вернуться обратно. Но Сатору слишком сосредоточен на идеальном вкусе, расплывающемся у него во рту, чтобы толком подумать увиденное – временно он останавливается на мысли, что ему показалось. Временно. – Я буду считать это комплиментом, – говорит брутальный ангел, и… Это Сатору снова только показалось – или его голос и впрямь вдруг прозвучал на восхитительные пару тонов ниже прежнего?.. Ладно, он временно – временно! – опять остановится на версии, что все же показалось. Ему требуются еще пара секунд – и пара укусов – чтобы наконец немного прийти в себя, собраться со словами, отыскать связь с реальностью и прочее бла-бла-бла. И наконец суметь ответить. – Да, это совершенно определенно комплимент, чтобы ты ни посчитал комплиментом, – произносит Сатору, расплываясь в довольной улыбке. – И, учти, я, очень вероятно, закажу еще. А затем еще немного. И, возможно, стану здесь завсегдатаем. Не могу сказать, есть ли у тебя шанс еще когда-нибудь избавиться от меня. Вероятно, нет. Ты готовишь, как бог. Я готов поклоняться тебе. Хочешь, я возведу тебе алтарь и буду каждый день молиться у него? Потому что я совершенно определенно хочу этого. И я опять слишком много говорю. И чтобы я там ни утверждал о том, что теперь ты от меня не избавишься – если ты меня сейчас выгонишь, у меня не останется выбора, кроме как уйти, и я не знаю, как переживу это. Я буду так сильно страдать. Я буду так много ныть. Не жалеешь меня – пожалей Мегуми! Ему ведь все это выслушивать! И Мегуми, несносный ребенок, хватит отбивать себе лицо ладонью, просто скажи мне уже заткнуться наконец! – Все еще слишком наслаждаюсь шоу, где ты позоришься, чтобы влезать. – Такой ты засранец. – И в кого же я такой? – О, мне совершенно определенно есть чем гордиться, – расплывается Сатору в совершенно определенно гордом оскале. И хотя во время этой короткой семейно-уютной перепалки он повернулся к Мегуми, глядящему на него с этим своим невозмутимым лицом лица и отвечающему своим обычным ровным голосом – краем глаза замечает, как брутальный ангел продолжает следить за ними и веселье в этих прекрасных темных глазах искриться все ярче. Восхитительное зрелище. Вот черт. Как же, как же Сатору влип. – Ты еще тот придурок – но, кажется, безобидный придурок, а еще ты хватишь мою еду, так что пока что можешь оставаться, – снисходительно кивает брутальный ангел, и Сатору поворачивается к нему, со всего маху вмазываясь в эти искрящиеся темные глаза. Ох. Ему требуется секунда-другая, чтобы опять прийти в себя и фыркнуть как можно более легкомысленно и весело. – Ты всех своих клиентов называешь придурками? – О нет. Такую честь еще нужно заслужить. А ты умудришься сделать это довольно быстро, – с непроницаемым лицом отвечает брутальный ангел. Но глаза его искрят весельем все ярче и ярче, а обычная добродушная улыбка приглушались до чего-то более… Сатору сказал бы «до чего-то более искреннего», но и предыдущая улыбка казалась вполне искренней. Просто… была более дежурной? Натренированной? А вот то, что сейчас, кажется более редким, предназначенным только для избранных – и, ох, как же неебически Сатору нравится избранным себя ощущать. И. Черт возьми. Ну вот какого, а?! Мало того, что внешне выглядит, как сошедший с небес ангел – так еще и готовит, как бог, улыбается так, что бедное сердце Сатору едва выдерживает, и язвит с непроницаемым лицом на уровне профессионала, без проблем находя ответ на любой идиотизм Сатору. Вот кто вообще разрешил ему быть таким идеальным? И что теперь Сатору с этой идеальностью делать?! Ощущая себя абсолютно завороженным и нихрена не соображающим, по итогу он совершенно не отслеживает то, что следующим вырывается из его рта. К сожалению. К огромному, черт возьми, сожалению. Потому что… – Невероятно рад оказанной мне чести, брутальный ангел, – вдруг брякает Сатору невпопад, и у него остаются еще несколько секунд блаженного не-осознания того, что же он сейчас сказал. Но затем, глядя на то, как брови брутального ангела приподнимаются выше, слыша, как сидящий рядом Мегуми вздыхает уже так тяжело, будто в принципе понять не может, как Сатору удается быть таким идиотом – сам Сатору замирает. Медленно, со все нарастающим ужасом осознает, что именно сейчас сказал. Вот бля. Вот бля-я-я. Ну знал же, знал, что все-таки ляпнет это вслух, если не перестанет называть так мысленно! Что за пиздец, ну?! – Как ты меня сейчас назвал? – удивленно моргает брутальный анг… мужчина, точно пора начать называть его мысленно хотя бы просто мужчиной, черт. И Сатору едва не скулит обреченно – поразительно, что в этот раз ему все же удается лишь едва не. Нет никакой надежды на то, что он это не расслышал, да?.. Вот же пиздец! Сатору и вспомнить-то не может, когда в последний раз настолько нелепым был, выставляя себя полнейшим идиотом – а потому и черт знает, что теперь с этим делать. То есть, да, так-то ему нравится периодически идиота из себя корчить – ради драмы, еще ради того, чтобы поржать из-за реакции окружающих людей. Но в том-то и дело, что обычно это происходит очень даже осознанно. А сейчас уже даже не притворишься, словно вот это все, что сегодня – осознанно! Черт! – Мы можем просто притвориться, будто этого не было? – все же срывается Сатору в легкий скулеж, едва удерживаясь от того, чтобы спрятать лицо в ладонях. Да, Годжо Сатору никогда не делает ничего постыдного или нелепого. Да, у Годжо Сатору всегда и все по плану. Да… …но сегодня явно день исключение, состоящий из сплошного кринжа и неспособности Сатору притвориться, будто у него и впрямь все по долбаному плану. А еще его неспособности перестать нести хуйню. Ну черт! В ответ брутальный ангел – ну не может Сатору заставить себя мысленно как-то иначе его называть! по крайней мере, пока имя не узнает, – вздергивает бровь сильнее и отвечает сухо: – Только потому, что я не хочу сейчас с этим разбираться. Вроде бы, это должно быть облегчением… Но как-то совсем нет. Когда Сатору поворачивается к Мегуми, бросая на него обреченный взгляд – тот смотрит понимающими, мягкими глазами, он слишком уж хорошо знает Сатору и слишком хорошо понимает. Так что наверняка и без каких-либо слов уже понял, как сильно тот вляпался. – Да, мы точно станем здесь частыми гостями, – невозмутимо говорит Мегуми, поворачиваясь к брутальному ангелу. – Но если уж мне придется наблюдать за Сатору, который ведет себя как нелепый идиот – то, надеюсь, у вас в ассортименте достаточно не сладких вкусностей, чтобы мне было, чем это заедать. В ответ брутальный ангел бросает взгляд на заднюю дверь прежде, чем вновь посмотреть на Мегуми, хмыкнуть и сказать неопределенным голосом: – Думаю, кое-кто позаботится, чтобы их было более, чем достаточно. Брови Мегуми в ответ непонимающе взлетают вверх – да, он совершенно определенно ни черта внимания к себе одного татуированного придурка не заметил. А вот понявший намек Сатору фыркает. Его брутальный ангел уж точно как раз все заметил и уж точно говорит об этом татуированном придурке, который пялится на Мегуми, как восторженно-пришибленный, будто от одного его вида весь мир перевернулся. Когда брутальный ангел вновь смотрит на Сатору – они делят один на двоих взгляд абсолютного понимания, явно оба думающие об одном и том же. И раз уж не только Сатору это заметил… О-о-о, тот татуированный придурок так, так вляпался – по крайней мере, Сатору утешает то, что явные проблемы тут не у него одного. На секунду он задумывается – а будет ли этот татуированный придурок с Мегуми таким же нелепым и неловким, как Сатору со своим брутальным ангелом?.. Судя по тому, что Сатору уже увидел – вероятность этого очень даже велика. И уровень его предвкушения грядущего веселья повышается. Ему совершенно определенно нравится то, как вся эта аура опасности и ненависти-ко-всему-сущему моментально смягчается, стоит татуированному придурку посмотреть на Мегуми – потому что Сатору совершенно определенно не позволит причинить своему ребенку какой-либо вред и в принципе сделать что-либо, даже крохотную мелочь, против его воли. Хотя так-то его ребенок, безусловно, и сам более чем способен за себя постоять. Боевые искусства и все такое. А иногда и вовсе кажется, что он и одними только острыми, едкими, прицельными словами, сказанными абсолютно ровным тоном – способен ломать хребты. Сатору так, так гордится. Но прямо сейчас он вновь концентрируется на своем брутальном ангеле, потому что тот, кажется, уже собирается уходить – и паника Сатору опять вскидывается, принимаясь разгораться. Ну уж нет. Стоп! Опять слишком быстро! Сатору не готов! Да, перед ним, конечно, лежат божественные моти, которые могут стать неплохим отвлечением и немного залечить его душевные раны, заставив их перестать кровоточить… Но этого недостаточно! С каких это пор ему стало недостаточно сладкого?.. Да с тех самых, как один горячий пекарь поджег у него все внутри – а теперь собирается просто взять и уйти! Это слишком драматично? Ну так и планировалось! Ну Сатору и есть драматичный! Так что – эй! А как на счет взять на себя ответственность за последствия?! У Сатору тут пожар внутри полыхает – и ему теперь одному с этим справляться, потому что брутальный ангел самым жестоким образом его покидает? Ну и где справедливость?! Когда он бросает на Мегуми взгляд, полный отчаяния– и совсем, совсем не притворного, между прочим! – тот вздыхает с этим своим за-что-мне-все-это видом, но все же решает сжалиться над Сатору и говорит, обращаясь к брутальному ангелу: – Этот идиот, очевидно, не способен вести себя, как социально адаптированный человек, когда рядом с ним… – на мгновение Мегуми делает паузу, хмыкает, а затем милостиво продолжает: – Столько сладостей, – потому что на самом деле он совсем не жестокий ребенок, как бы ни пытался убедить всех в обратном, и явно решает вновь сжалиться над Сатору, не раскрывая, почему тот на самом деле ведет себя, как идиот – а ведь даже не поспоришь, что, да, действительно как идиот себя ведет! – Так что, видимо, мне придется сделать это вместо него. Идиота зовут Годжо Сатору. И, как мне кажется, он был бы не против узнать твое имя. Мегуми – самый прекрасный ребенок на свете. Небеса благословили Сатору в тот день, когда встретил его и когда решил усыновить, игнорируя все рациональный причины, почему этого делать не стоит. Ребенок Сатору – свет его жизни, радость его существования… – И если бы он не был таким нелепым идиотом – то определенно сказал бы все это сам. Но, увы, что есть, то есть. А еще я совсем не уверен, насколько тебе захочется, чтобы он опять называл тебя как-то иначе, чем по имени. …несносный ребенок, жестокий, ужасный и прекрасный, и Сатору, безусловно, невероятно счастлив тому, что он есть в его жизни, и не знает, что без Мегуми делал бы. Но это не мешает ему бросить на него прямо сейчас до крайности раздраженный взгляд. В ответ Мегуми лишь смотрит на него с молчаливым и невозмутимым – оспоришь? И – нет. Сатору не оспорит. Нечем ему это оспаривать, черт возьми. Ведь, и правда же – мог бы открыть свой чертов рот и спросить сам, но вместо этого переваливает ответственность за этот вопрос на своего ребенка. Ну молодец, Годжо. Сто из десяти по уровню ебланства. Теперь уже из брутального ангела вырывается тяжелый вздох, он смотрит на Сатору каким-то непонятным взглядом, смесь из раздражения, обреченности, смирения и… Кажется, чего-то более теплого? Светлого? Наконец, брутальный ангел говорит – ну, едва разборчиво бурчит себе под нос: – Повезло тебе, что ты, хоть и идиот – но милый идиот. И Сатору удивленно моргает, не уверенный, что правильно расслышал – но брутальный ангел уже вздыхает и отвечает в этот раз громче, знакомо спокойным и уверенным голосом: – Ну, раз уж ему так нужно знать… Хотя мы, видимо, так и не поймем, насколько ему знать нужно – потому что он сам не способен нам этого сказать, – добавляет он со своей широкой добродушной улыбкой и легким ехидством, почти неуловимо скользнувшим в ровные интонации. Сатору почти скулит. Ну да, да, он нелепый идиот, у которого рядом с этим брутальным ангелом проблемы с проговариванием нужных слов ртом – зато все отлично с проговариванием этим ртом рядом с ним всякой хуйни. Так что это ехидное замечание очень даже по делу и попадает прицельно. Но можно уже перейти к той части, где Сатору наконец узнает имя?.. – Мое имя – Гето Сугуру, – доносится до него этот прекрасный низкий голос, и мысли Сатору тут же обрываются, пока он впадает в восторженный ступор. – А теперь прошу меня простить, но мне, вроде как, нужно работать работу, как ни странно, – хмыкает напоследок брутальный анг… хмыкает Сугуру, Сугуру, Сугуру. Ох, ну наконец Сатору знает его имя! – приходит наконец полноценное осознание, пока он из ступора выпадает, но ощущает при этом только все больший и больший восторг. Замечательное имя! Прекрасное имя! Самое лучшее имя в мире! Имя, принадлежащее брутальному ангелу, принадлежащее божеству!.. …и где-то здесь Сатору остановиться бы наконец, пока он всю эту ерунду вслух опять случайно не произнес, а то ведь мало ли. А там временем бруталь… Сугуру уже разворачивается, чтобы все же уйти. И Сатору до сих пор ощущает панику и обреченность, глядя в его удаляющуюся спину – но в то же время чувствует и намек на воодушевленность, потому что, по крайней мере, теперь он знает имя своего брутального ангел! И может наконец перестать его мысленно брутальным ангелом называть. Хотя Сатору не уверен, что способен с последним пунктом справиться. Хм. А затем, вдруг, уже успевший отойти Сугуру оборачивается, бросает на Сатору взгляд, в котором мешается веселье и что-то откровенно бесовское, завораживающее – а затем хмыкает: – Хотя брутальный ангел был не так уж плох. После чего невозмутимо разворачивается и уходит, будто и не перевернул мир Годжо Сатору несколькими словами только что. Поменяв местами небо с землей.

***

А пока он смотрит Сугуру вслед и задыхается от вновь накатившей гей-паники – где-то рядом Мегуми вздыхает и говорит невозмутимо: – Не забывай вдыхать, Сатору. Твой труп здесь совершенно определенно может его отпугнуть. …и Сатору вдруг тут же отпускает. Он фыркает, только теперь осознав, что и впрямь не дышал, вслед прекрасному брутальному анг… вслед прекрасному Гето Сугуру глядя. Ребенок Сатору абсолютно несносен, абсолютно чудесен и абсолютно прав.

***

Как и всегда.

***

Так что, ну, Сатору наконец все же вдыхает – ему еще предстоит уйма визитов в эту кондитерскую, которые он никак не может пропустить; отпугнуть Сугуру своим трупом точно звучит, как плохая идея, поэтому вдыхать определенно не помешает. Повернувшись к Мегуми, он видит, как у того в глазах светится сдержанное веселье и понимание – и Сатору расплывается в широкой улыбке. Тут же принявшись за свои восхитительные моти, он воодушевленно провозглашает: – Ну так вот. Поговорим о брутальных ангелах… – Только не это, – тяжело вздыхает Мегуми. Но, тем не менее, ничего не делает для того, чтобы Сатору заткнуть.

***

А дальше походы в эту кондитерскую постепенно, день за днем, превращаются в рутину. Такую замечательную, прекрасную рутину. Рутину, наполненную брутальным ангелом… в смысле, Гето Сугуру, и сладостями – это ли не рай? При этом в большинстве случаев Сатору, конечно же, тащит с собой Мегуми – но иногда, когда тот занят в школе или в этой своей секции этих своих боевых искусств, все же приходит один. Правда, в таких случаях он никогда не уходит без того, чтобы ему впихнули каких-нибудь не-сладких вкусностей с собой – и так-то Сатору и сам бы их покупал, ему совсем не хочется возвращаться домой с пустыми руками, ничего не прихватив для Мегуми. Он же не чудовище какое! Но крайне уж занимательно наблюдать за тем, как Сукуна – тот самый парень с клыкастым оскалом и татуировками, который татуированный придурок – впихивает ему что-нибудь со злобным выражением лица и всем тем же яростным оскалом. Кто-нибудь другой и пересрал бы от такого вида и начал бы переживать, не отравлена ли еда. Но Сатору только веселится. Он абсолютно уверен – учитывая, как взгляд озлобленного цербера с каждым днем все яснее превращается во взгляд влюбленного щеночка, стоит только Сукуне на Мегуми посмотреть, ни о каком отравлении не может быть и не речи. Кажется, он скорее сам себе руку откусит, чем причинит вред Мегуми – наблюдение, которое совершенно определенно нравится Сатору. И для блага же Сукуны лучше, чтобы так оно и было. А то ведь предполагаемый разговор о дробовике, который Сатору уже начинает обдумывать – может превратиться в реальный дробовик. Но, при всем этом. Начал ли уже сам Мегуми хоть сколько-то подозревать, как сильно Сукуна в него явно вляпался по самую свою макушку? Ну, конечно же, нет. Конечно же.

***

Потому что сам Сукуна принялся снова и снова подтверждать, что звание татуированного придурка, как мысленно зовет его Сатору – чуть более, чем оправдано. На самом деле – еще слишком вежливо для этого татуированного еблана.

***

Первое взаимодействие Сукуны с Мегуми оказалось… Занимательным. Так-то Сатору думал, что он сам здесь – самый нелепый пиздец из возможных, но Сукуна быстро развеял это убеждением самим фактом своего существования. Татуированный придурок, ага. Как оказалось, смотреть на Мегуми мягким пришибленным взглядом влюбленного щеночка у Сукуны получается только со стороны – когда же он оказывается рядом с объектом своих страданий-воздыханий-или-что-там-у-него, то начинает вести себя, как грубый, неспособный связать пару слов в предложение еблан. Что просто уморительно. Первые же слова, который он сказал Мегуми – это буквально: – Ты так и будешь каждый день мозолить мне здесь глаза? Раздражаешь. Теперь, когда Сатору узнал этого татуированного придурка… в смысле, Сукуну… в смысле, все-таки этого татуированного придурка чуть получше. Когда у него уже есть некоторые время наблюдения за взаимодействием Сукуны с Мегуми и за всеми этими его тоскливыми взглядами влюбленного щеночка, бросаемыми на Мегуми со стороны – он предполагает, что в переводе с Сукуновского в тот день это значило что-то вроде… …ты так и будешь каждый день приходить сюда и радовать мои глаза своим прекрасным ликом? Скажи, что да. Умоляю. Ну, или как-то так. Но вот Мегуми явно тоскливо-влюбленных взглядов Сукуны на самого себя до сих пор не замечает – потому что он Мегуми, он невероятно умен, внимателен и проницателен ровно до тех пор, пока ему не нужно заметить, как другим людям на него не плевать. Так что и грубость Сукуны принимает Мегуми за, ну, реальную грубость – и соответственно на нее отвечает. В тот, первый раз, в ответ на мудацкую реплику Сукуны, Мегуми бросил на него холодный, острый взгляд, от которого эта гора татуированных мышц и концентрат опасности вздрогнул – Сатору совершенно уверен в том, что видел, и, на самом деле, его не винит. Это один из неоспоримых талантов Мегуми – заставить одним своим взглядом прочувствовать всю свою вину за какой-нибудь проеб или ощутить себя редкостным мудаком. А уж вот такие его холодно-острые взгляды – это отдельная разновидность персонального кошмара… Здесь сложно не вздрогнуть. Но стать свидетелем того, как этот обычно оскаленный озлобленным цербером татуированный придурок вздрагивает, стоит ребенку Сатору посмотреть на него своим фирменным холодно-острым взглядом – все же было так невероятно уморительно. А затем Мегуми еще и таким же холодным голосом парировал, припечатал: – Тебе придется как-то научиться справляться со своими страданиями, потому что да, планирую. И когда он тут же отвернулся с предельно безразличным, невозмутимым видом – Сатору успел увидеть, как на придурковатом татуированном лице все еще смотрящего на него Сукуны между собой боролись что-то, похожее на тень счастья. …вероятно, из-за подтверждения того, что, да, Мегуми определенно планирует и дальше здесь появляться. И совершенно отчетливый оттенок обреченности. …вероятно, из-за холодного ответа и в целом равнодушия Мегуми, которые были более чем оправданы. Учитывая, что Сукуна повел себя, как татуированный придурок. Хотя скорее все же, как татуированный еблан, ага.

***

В тот момент Сатору окончательно убедился. Да, весело совершенно определенно будет.

***

И весело было.

***

Потому что так все дальше и продолжилось. Каждое их взаимодействие – сначала грубость со стороны Сукуны и холодность со стороны Мегуми, а затем идущие следом тоскливо-обреченные взгляды Сукуны на игнорирующего его после всего этого дерьма Мегуми. Просто справедливости ради – если учесть тот факт, что как влюбленный щеночек Сукуна на Мегуми смотрел исключительно тогда, когда был уверен: тот ничего не заметит. То Сатору не может целиком и полностью винить своего ребенка за то. Что он действительно не замечает. Но при этом очень скоро выяснилось, что, когда Мегуми нет рядом, Сукуна вполне способен вести себя, как, ну, социально адаптированная личность или типа того. То есть, он, безусловно, тот еще татуированный мудак – язвительный, вечно скалящийся, на большинство людей смотрящий с пренебрежением, явно считая, что они недостойны даже его ненависти, и явно ненавидящий сам факт своего пребывания здесь. А еще – отменно готовящий. Как вскоре выяснилось – пока Сугуру занимается по большей части управлением пекарней и работой с посетителями, Сукуна занят готовкой. И, да, пусть Сатору и очень быстро убедился, что Сукуна действительно в готовке хорош – не смог скрыть некоторого своего удивления. Он ведь помнит моти Сугуру! Они были абсолютно восхитительны! Так почему?..

***

На этот закономерный, однажды все же заданный вопрос – Сатору попросту не смог удержаться! – Сугуру лишь пожимает плечами. – Сукуна может быть обаятельным, когда захочет – но ему не особенно нравится взаимодействовать с людьми. Мягко выражаясь. Для меня же это не составляет никаких проблем, а в готовке он лучше меня. Так что это просто логичное решение. – Но я же пробовал твои моти!.. – тут же бесконтрольно и возмущенно вскидывается Сатору, из-за чего глаза Сугуру едва уловимо смягчаются. У Сатору от этого вида каждый раз глупое сердце удар пропускает. Да у него от всего Сугуру сердце… Непонятно себя ведет. Истерит, с ритма сбивается, непонятно сжимается, сволочь такая, хоть в больницу идти – Сатору бы и пошел, если бы, во-первых, не ненавидел больницы, а во-вторых, не догадывался, что это все равно будет бесполезно. Ладно, нет, последний пункт отменяется – он все равно пошел бы, просто драмы ради. Но – больницы? Фу. – Да, кое-что у меня действительно неплохо получается готовить, наверное – но Сукуна все равно в этом лучше, – легко произносит Сугуру. А Сатору очень, так сильно хочется оспорить – но для того, чтобы его аргументы чего-то стоили, ему бы попробовать еще что-то, приготовленное Сугуру. Да, моти были восхитительны, это безусловно, творение рук божьих – то есть, рук Сугуру, что, конечно же, одно и тоже, – но они остаются лишь одним блюдом, чего для полноценной аргументации, увы, недостаточно. И, увы – Сатору это осознает. Так что пока что – только пока что – он от спора удерживается, вместо этого обдумывая другие слова Сугуру и фыркая. – Сукуна – и умеет быть обаятельным? В это сложно поверить. – Я же сказал – когда захочет. Большую часть времени он просто не хочет, – хмыкает Сугуру, а затем в его удивительных глазах загорается знакомое веселье, когда он говорит: – Хотя есть кое-кто, с кем Сукуна явно хотел бы быть обаятельным, но получается у него ровно противоположное. И именно в этот момент Сатору понимает, что явно не один он веселится, наблюдая, как Сукуна терпит фиаско за фиаско, снова и снова пытаясь привлечь внимание Мегуми. – То есть, хочешь сказать, он не всегда такой, – хмыкает Сатору, и Сугуру качает головой. – На самом деле, до сих пор я еще никогда таким его не видел. Не видел, чтобы его так кто-то… цеплял. Мне кажется, такого никогда и не случалось – поэтому Сукуна и не знает, что делать и как себя вести, и получается то, что получается. Сатору на секунду над этим серьез задумывается и осознает, что, ну, слова Сугуру имеют смысл. У него самого до Сугуру никогда не случалось… такого, так что Сатору и сам не знает, что с этим делать, как нелепый идиот себя ведя. И ему казалось, что еще большего нелепого идиота, чем он сам, быть уже не может. Но Сукуна, татуированный придурок этот – явно очень и очень успешно бьет все его рекорды. Вот Сатору даже в состоянии связно с Сугуру разговаривать – пусть иногда и все еще начинает заикаться и сбиваться в какую-то нелепую чушь, уже даже не пытаясь притвориться, будто все это часть какого-то плана, ага. Но на фоне Сукуны, который вообще не в состоянии нормально с Мегуми заговорить, не нагрубив ему, это уже невероятный успех! В голове вспыхивает мысль и, подавшись вперед, Сатору заговорщически улыбается Сугуру. Говорит: – Поспорим на то, чем попытки Сукуны закончатся? – Будешь спорить, когда дело касается твоего ребенка? – в ответ вздергивает бровь Сугуру. – Не боишься, что он разозлится, если узнает? Но Сатору на это только смеется. Мимо его внимания не проходит то, как Сугуру странно, чуть дезориентированно моргает, его смех слушая – а затем вдруг на секунду отводит взгляд, прикрывает глаза и шумно выдыхает. Подумав о том, как сам каждый раз на смех Сугуру реагирует, впадая в легкий восторженный ступор и думая о том, что всю жизнь слушал бы и слушал… …Сатору очень, ну очень старается не придавать этой реакции Сугуру значения. Очень, ну очень старается не слишком надеться. Очень, ну очень старается не видеть в этом того, чего там может и не быть. Может, ему опять просто мерещится, а? А еще существует вероятность того, что Сугуру всего лишь раздражает его смех, и он едва сдерживается, чтобы ничего на этот счет Сатору не высказать, чтобы его не заткнуть… На секунду последняя мысль немного омрачает веселье Сатору. Но он тут же от нее отмахивается. Раз уж задался целью не придавать значения – то лучше также не придавать значения и негативного. К черту это. К черту всякие гребаные рефлексии. Так что Сатору вновь концентрируется на их разговоре. – О, Мегуми совершенно точно меня за такое отчитает! – весело заявляет он, отсмеявшись – а затем добавляет с широкой ухмылкой: – После чего сделает собственную ставку. Не недооценивай моего ребенка. Это было бы так в духе Мегуми. Он, конечно, очень правильный, принципиальный и все такое… Но иногда может быть редкостным засранцем и на самом деле умеет веселиться, даже если на первый взгляд так не кажется. Его сухое и чуть мрачноватое чувство юмора – невероятно уморительно. А если он задастся целью устроить пранк и кого-то разыграть – то это будет попросту эпично. Такое случается редко – то крайне метко. При этом Мегуми, понимающий и вежливый, никогда не пересекает границ и его шутки или розыгрыши всегда остаются действительно смешными и тактичными. Сатору так, так сильно своим ребенком гордится. – Да, явно не стоит, – хмыкает добродушно Сугуру. – Кто еще смог бы выдержать все эти мудацкие попытки Сукуны к нему подкатить, и до сих пор не врезать? – Вот именно! – еще веселее отвечает на это Сатору. И дело в том, что если бы он пусть и на долю секунды предположил, допустил, заметил, что Сукуна может представлять для Мегуми хоть какую-то опасность – то уже давным-давно позаботился бы о том, чтобы тот к его ребенку не лез. Хотя, если уж на то пошло – то, да, сам Мегуми тоже более чем способен за себя постоять, Сатору знает это, и Сукуна узнал бы тоже, если бы попробовал сделать хоть что-то неправильное. Но это знание совсем не значит, конечно, что Сатору стал бы держаться в стороне. Вот только Сукуна не делает абсолютно ничего плохого. Да, он действует Мегуми на нервы и ведет себя с ним, как татуированный придурок – но явно просто из-за того, что понятия не имеет, как можно иначе. Просто ни черта не выходит у него иначе, лучше, мягче, хотя Сукуна явно старается – а вовсе не по каким-то мудацким причинам, вовсе не из-за желания причинить Мегуми вред. Просто Сукуна – татуированный неловкий придурок, когда дело доходит до Мегуми. И нихрена не получается у него с этим поделать. По крайней мере, пока что. Да и во всех этих его тоскливо-пришибленных взглядах влюбленного щеночка на Мегуми тоже нет ничего ужасного и настораживающего. Сукуна просто… Вляпался. А теперь явно пытается понять, что с этим вообще делать-то.

***

Так что, да – Сатору всего лишь веселится, за происходящим наблюдая с моти под рукой.

***

А попутно снова и снова убеждается – может, Сукуна и татуированный придурок. Но для Мегуми он явно не представляет никакой опасности.

***

Очень даже наоборот.

***

Это происходит в один из дней, когда они с Мегуми вместе приходят в кондитерскую. Все идет привычно хорошо, отлично даже – а затем Сатору ненадолго отлучается в уборную. Когда же возвращается – то на полпути к их столику останавливается. Хмурится. Потому что на глаза ему попадается картина, которая совершенно, абсолютно не нравится. Какой-то мудак с сальной, мерзкой ухмылочкой, настолько же мерзким, мнимо-самодовольным видом и глубоко посаженными, бегающими глазами, – из-за выражения в которых Сатору тут же ему врезать хочется, – наклонился над их с Мегуми столиком, глядя на него этим вызывающим омерзение взглядом, и что-то ему впаривает, пока тот смотрит хмуро и с намеком на отвращение на всегда невозмутимом лице. Но Сатору требуется всего доля секунды на то, чтобы происходящее осмыслить и осознать. Тут же он понимает, что уже вновь начал двигаться. Тут же он ощущает, как до этого хорошее настроение проваливается куда-то далеко в минус, а губы тянет в обманчиво-дружелюбной, угрожающей улыбке-оскале. Тут же он чувствует, как за ребрами просыпается, вскидывается, принимается рычать инстинктивная, абсолютная потребность своего ребенка защитить, выгрызать кому угодно за него глотку вполне буквально, если понадобится. И именно это, инстинктивная потребность защитить – заставила его ноги двигаться еще раньше, чем мозг успел целиком и полностью ситуацию осознать. По периферии зрения Сатору замечает, как туда же, к их с Мегуми столику, глядя на липнущего к нему мудака, уже движутся также Сугуру – с отточено добродушной улыбкой и стальным, арктически холодом в глазах; и Сукуна – с выражением абсолютной ярости на татуированном лице, бликующими мраком глазами с алыми, угрожающими искрами в них и злобным, концентрированно разъяренным оскалом. Всем своим видом он выражает опасность. Но Сатору быстро перестает обращать на них внимание – весь мир для него фокусируется на его ребенке и на ублюдке, который к нему лезет, рука которого, к все растущей внутри ярости, уже тянется к Мегуми, и который сейчас пиздецки огребет… …и ублюдок огребает. Вот только ни один из них троих так и не успевает до него для этого добраться – потому что Мегуми уже вздыхает тяжело и устало, будто его до пиздеца достало все это дерьмо. После чего поднимается со своего места, совершенно не меняясь в лице. И молниеносным, точным движением заламывает ублюдку руку, прижимая его к столу, из-за чего все мнимое самодовольство с того слетает тут же, и он моментально начинает выглядеть так, будто от страха сейчас высрет кирпичный дом, принимаясь издавать какие-то жалкие, хнычущие, до пиздеца перепуганные звуки. Рычащая ярость внутри Сатору никуда не испаряется, но принимается довольно скалиться. Да, его ребенок совершенно определенно умеет за себя постоять. Толика облегчения вспыхивает внутри – но злость на ублюдка и беспокойство за своего ребенка полностью, конечно же, не уходят. Так что он даже не притормаживает. Когда наконец добирается до столика – еще успевает услышать, как Мегуми монотонным, ничего не выражающим голосом с ничего не выражающим лицом говорит мудаку: – Если ты сейчас же отсюда не уберешься – я тебе руку нахрен сломаю, – но несмотря на то, что он до сих пор даже не меняется в лице, все в нем выражает чистое отвращение и концентрированную угрозу, которой от него фонит. После этого Мегуми мудака отпускает – и тот тут же спешно ретируется, едва не сбив по пути несколько столиков. Только после этого давление на ребрах Сатору все же немного отпускает, а беспокойство за своего ребенка и злость на мудака немного размываются – но до сих пор все же целиком и полностью не испаряются. А в это время Мегуми оборачивается. Удивленно моргает, оглядывая кондитерскую – и вдруг виновато морщится. И только тогда до Сатору наконец доходит, что все присутствующие замерли, наблюдая за происходящим с разной степенью охуевания – за что, в общем-то, их вряд ли можно винить. А еще с разной степенью отвращения – по отношению к мудаку, и с разной степенью восхищения – по отношению к Мегуми. Хах. Внутри Сатору тут же ощущает всплеск гордости за своего ребенка – да, он всегда отлично умел ставить всяких мудаков на место. Вот только сам Мегуми привлекать к себе внимание совершенно не любит, предпочитая держаться в тени. Так что он уже поворачивается к подоспевшему Сугуру и чуть кланяется ему, вежливо произнося: – Я прошу прощения за доставленные неудобства. А Сугуру, арктический холод в глазах которого уже успел оттаять – только фыркает, теперь улыбаясь уже куда более искренней, ясной улыбкой. И смотрит на Мегуми с отчетливыми искрами уважения и некоторого, мягкого веселья. – Тебе не нужно извиняться за то, что ты делаешь за меня мою работу. Было весьма впечатляюще. И это я прошу у тебя прощения за то, что тебе пришлось столкнуться с таким в нашей с Сукуной кондитерской, – добавляет он уже куда серьезней, твердо и уверенно. И сам коротко кланяется Мегуми. После чего поворачивается к остальным посетителям кофейни, вновь улыбаясь знакомой добродушной улыбкой, и принимается извиняться перед ними. А напоследок, не переставая улыбаться – но со сталью в глазах добавляет, что выставил бы этого мудака сам, если бы не Мегуми, припечатывая словами о том, что здесь таким не рады и уж точно никогда не будут. Вся ситуация на этом, вроде как, и завершается. Люди вокруг возвращаются к своим делам, в непривычно притихшей кондитерской вновь поднимается знакомый фоновый шум. А Сатору опять опускается на свое место за столиком, ощущая, как остатки ярости на мудака все еще щерятся внутри – и уже собирается расспросить Мегуми, какого черта тот вообще говорил ему и чего от него хотел, хотя в целом, конечно, догадаться можно, а его ребенок все равно вряд ли расскажет. Наверняка не захочет еще сильнее беспокоить, подобная ерунда очень в духе этого несносного ребенка… Когда до Сатору вдруг наконец доходит, что Сукуна, не сказавший ни слова за все это время – так и стоит посреди кондитерской, застывший, ошарашенный и смотрящий на Мегуми с выражением благоговейной пришибленности на его придурковатом татуированном лице. Ха. Как занимательно. Еще занимательнее становится, когда Сатору понимает, что Мегуми тоже этот взгляд заметил и теперь смотрит на Сукуну с чуть вздернутой бровью. На несколько секунд эти двое так и застывают, друг на друга глядя. Мегуми – непонимающий и удивленный. Сукуна – пришибленный и благоговеющий. А затем, наконец, этот татуированный придурок из ступора выпадает – чтобы выдохнуть таким же пришибленным благоговейным, а еще явно бессознательным шепотом, не переставая на Мегуми смотреть: – Какой же ты охуенный. Но проблема вот в чем. Говорит он это едва слышно, даже Сатору, сидящему ближе, едва удается слова разобрать – Мегуми же только хмурится сильнее и переспрашивает: – Я не расслышал?.. Лишь после этого до Сукуны, кажется, начинает доходить, что он только что сказал. Лишь после этого осознание сказанного медленно начинает проступать на его придурковатом татуированном лице, мешаясь со все растущим ужасом, и… Это Сатору показалось – или у Сукуна и впрямь покраснели уши? Нет. Точно не показалось. Ка-а-а-а-ак же любопытно!.. Тут же следом Сукуна уже выпаливает: – Я хотел сказать – нехуй махачи здесь устраивать. Я не собираюсь потом кровь от пола оттирать. И выходит у него больше панически, чем яростно, как явно планировалось – но ситуацию это нихрена, конечно же, не спасает. А Сатору едва удерживается от того, чтобы приложиться лбом к ладони. Или сразу к столу. Они с Сугуру, который не успел отойти далеко и тоже за происходящим наблюдает – синхронно издают звук обреченности, и тут же обмениваются такими же обреченными взглядами. Все-таки, Сукуна – татуированный придурок. Неисправимый татуированный придурок. Но, кажется, он и сам это отлично осознает – потому что на его придурковатом татуированном лице теперь появляется такое выражение, будто он с радостью проклял бы себя на всех существующих языках мира. После этого Сукуна тут же разворачивается на сто восемьдесят. И спешно ретируется, сверкая своими татуировкам и алеющими ушами. Провожает его удаляющуюся спину донельзя хмурый взгляд Мегуми и по-прежнему обреченные, но все же чуть веселящиеся взгляды – Сатору и Сугуру.

***

С одной стороны – ну правда весело. С другой стороны – ну какой же пиздец.

***

Но дело все в том, что Сатору, конечно, невероятно хорошо знает своего ребенка – но как следствие этого он также знает, насколько отлично тот умеет скрывать свои эмоции. Вот и сейчас некоторые время Сатору не может понять, что по отношению к грубым, ебланским подкатам Сукуны испытывает Мегуми. С одной стороны, если бы все это причиняло ему настоящий дискомфорт, действительно раздражало; если бы Сукуна просто бесил и ничего другого – Мегуми уже давно продемонстрировал бы это и прекратил все. С другой стороны – он абсолютно никак не выражает, что Сукуна ему интересен. Он холоден, отстранен, равнодушен. Но Сатору присматривается внимательнее, наблюдает пристальнее, на весь этот парад холода и равнодушия, на который явно ведется Сукуна – ведясь совсем не так легко. Потому что должно быть что-то еще. Должно…

***

И однажды они с Мегуми становятся свидетелями того, как в реальности подтверждаются слова Сугуру о том, что Сукуна может быть обаятелен, если захочет. Позже Сатору узнает от Сугуру подробности – это был важный клиент, потенциально готовый вложить в их кондитерскую деньги, который хотел поговорить с тем, кто здесь готовит, и было важно представить все для него в лучшем свете. Но в тот момент они с Мегуми об этом не знают. В тот момент они наблюдают, как Сукуна – этот татуированный придурок, который концентрат опасности, острых ухмылок и презрения ко всем вокруг – улыбается незнакомой приветливой улыбкой, спокойно отвечает на все, что ему говорят, поддерживает беседу и в целом прямо-таки источает обаяние. На которое сидящая напротив него женщина явно очень и очень охотно ведется. И пока брови Сатору все сильнее взлетают вверх, пока он все сильнее охуевает – не то чтобы у него были какие-то сомнения насчет слов Сугуру, конечно, но увидеть подтверждение собственными глазами это же совсем другое дело. Краем глаза Сатору также замечает, как Мегуми становится все мрачнее, как все сильнее сходятся его брови к переносице, как все крепче стискивается челюсть. О. О-о-о. Сатору понимает. Это, в общем-то, единственное подтверждение догадки, которое ему было нужно. – Если продолжишь так смотреть – просверлишь дыру в Сукуне. Не то чтобы он этого не заслужил… – весело заявляет Сатору, пытаясь своего ребенка отвлечь – но тот напрягается только сильнее и с явным усилием медленно выдыхает, будто пытаясь вернуть себе равновесие и отыскать терпение, при этом взгляда от Сукуны все еще не отводя. Так что Сатору смягчается, чуть подается вперед и осторожнее зовет: – Эй, ребенок. Отвернувшись от представившейся ему картины – Мегуми наконец все же переводит взгляд на Сатору, моргает раз-другой, будто возвращаясь в реальность. А затем вдруг, прежде чем Сатору успел бы еще что-то сказать. Сам говорит тихим странным голосом: – Я просто… Не понимаю. Что я сделал не так? То есть, да, я знаю, что Сукуна тот еще мудак, вечно скалится, язвит и смотрит на всех вокруг с пренебрежением и даже презрением. Но обычно ему просто плевать на большинство людей, а я… – и еще тише, с легким намеком на уязвимость во взгляде Мегуми продолжает: – Что я сделал не так, если он постоянно на меня словесно нападает? И – ох. Ох. Все-таки, его ребенок слишком, слишком уж в сокрытии своих эмоций хорош, раз так долго в себе это копил, держал, не позволял вырваться наружу. А Сатору так чертовски сильно ненавидит тот факт, что не заметил раньше, не понял раньше. Догадывался ведь, что все не так просто – вот только должен был не догадываться. Должен был знать. – Эй, ребенок, – вновь осторожно говорит он, и по его родительскому сердцу бьет эта уязвимость в обычно непроницаемых глазах Мегуми. – Я не думаю, что ты сделал что-то не так. Наоборот – я думаю, ты все сделал слишком так. Также Сатору думает обо всех тоскливо-пришибленных взглядах Сукуны на Мегуми, о том, каким искренне расстроенным взглядом смотрит Сукуна ему вслед, когда в очередной раз проебывается в своих попытках к нему подкатить; думает обо всех вкусностях, которые Сукуна с угрожающим видом впихивает в руки Сатору для Мегуми. Да, Сукуна, безусловно, татуированный придурок, и, кажется, умудрился сделать Мегуми больно, потому что ну татуированный придурок же, даже татуированный еблан – а от боли собственного ребенка больно уже самому Сатору и… Черт. Вся эта ситуация вдруг перестает казаться ему хоть сколько-то веселой и появляется настойчивое желание врезать по одной придурковатой татуированной роже. Но, тем не менее, Сатору осознает – он не может просто прямо сейчас сказать Мегуми, что Сукуна, кажется, попросту по самую свою макушку в него вляпался, но явно нихуя не знает, что с этим делать, и по итогу лишь по-еблански себя ведет. То есть, Сатору знает, что Мегуми доверяет ему – потребовались годы, чтобы это доверие заслужить, но теперь они в той точке, где его ребенок не подумает, будто он лжет. По крайней мере, точно не подумает, будто лжет осознанно. Но вот что неправильно все понял и чего-то надумал? Решит наверняка. А это значит – просто рассказать ему все, попытаться объяснить, абсолютно не вариант. Даже если хотелось бы, чтобы это вариантом было. Поэтому Сатору лишь говорит: – Послушай, Мегуми. Ты самый замечательный ребенок в мире, и я абсолютно уверен, что ты не сделал ничего неправильного и плохого, а проблема на самом деле в самом Сукуне. И это ведь правда. Абсолютная. Проблема уж точно в самом Сукуне, в этом татуированном долбаном придурке и в его неумении справляться с собственными гребаными, чтоб их, чувствами. Но Мегуми лишь смотрит в ответ со смесью мягкого, беззлобного и грустного несогласия. Мол, я ценю твои попытки – но ты несешь чушь. Сатору вздыхает. Да, вот чего-то такого он как раз и ожидал. Его слов недостаточно, просто не может быть достаточно, это не та ситуация – тут только сам Сукуна может все исправить и Мегуми убедить. Вот только Сукуна – татуированный придурок, который не в состоянии нормально общаться с Мегуми словами через рот так, чтобы из этого гребаного рта не вылетала очередная ебланская, грубая чушь, за которую он явно сам себя ненавидит. Ну. Пиздец. Вот только в самом этом пиздеце Сатору не знает, чем может помочь – поэтому он решает, что у него остается один вариант. Вновь попытаться своего ребенка от всего этого отвлечь. Так что Сатору расплывается в хитрой улыбке и вновь повеселевшим голосом заявляет: – Но я абсолютно уверен, что прямо сейчас Сукуна едва сдерживается, чтобы не сорваться и не начать привычно для него рычать. – Ты не можешь знать, – хмыкает Мегуми на это. Но в глазах его мелькает тень благодарности, явно за то, что Сатору все же немного перевел тему с тяжелого и уязвимого для Мегуми – на что-то более легкое, веселое. Все-таки, ребенку Сатору всегда плохо это давалось – показывать свою уязвимость и связанные с этим эмоции. Сатору понимает. Хорошо ведь своего ребенка знает. Но теперь в Мегуми наконец что-то наконец расслабляется, пусть и совсем немного – лучше, чем ничего – и Сатору вздергивает бровь, ухмяляясь шире. – Я уверен, что ты тоже это видишь. И намного лучше, чем я. Да, как сейчас выяснилось, Сукуна действительно может быть обаятельным, когда захочет – но даже Сатору замечает, что терпение этого татуированного придурка с каждой секундой истончается все сильнее, а его показательно-приветливая, фальшивая улыбка становится все напряженней. Хотя, наверное, тот, кто совсем Сукуну не знает, этого ни черта не заметит и на его обаяние продолжит вестись – ловящая каждое слово Сукуны брюнетка напротив него явное тому подтверждение. Но Мегуми, с его внимательностью и проницательностью, которому, очевидно, не настолько наплевать на Сукуну, как он пытался все прошедшее с их знакомства время демонстративно показать – уж точно должен был заметить. Подавшись вперед, Сатору говорит заговорщическим громким шепотом, не переставая ухмыляться: – Поспорим, выдержит ли он до финала их разговора или все-таки сорвется? Я вот ставлю на то, что сорвется. В ответ Мегуми бросает на него непроницаемый, совершенно невпечатленный взгляд. Проходит какая-то секунда-другая – а затем он все же отвечает монотонным сухим голосом, с абсолютно непроницаемым лицом: – Ставлю на то, что выдержит – но сорвется тут же, как только она выйдет за дверь. На что Сатору весело прыскает. Да, вот это – его ребенок!

***

В результате Мегуми выигрывает. Причем, выигрывает полностью, во всем, на что поставил – потому что Сукуна и впрямь выдерживает, а затем, когда дверь за брюнеткой закрывается, его фальшивая улыбка в то же мгновение соскальзывает с губ, превращаясь в злой оскал, в глазах алыми искарами вспыхивает раздражение и, запрокинув голову, он провозглашает на всю кондитерскую: – Как же она меня заебала! При этом перешарахав половину посетителей. Когда Сатору моментально начинает вовсю хохотать – Сукуна оборачивается на этот звук, явно машинально, но взгляд его тут же натыкается на Мегуми. На Мегуми, у которого дергаются уголки губ. На Мегуми, который опасно близок к улыбке. И вся злость Сукуны тут же растворяется, будто и не было. Он оторопело моргает и начинает выглядеть абсолютно завороженным, с придурковато-пришибленным выражением на татутирванном лице, с глазами, которые широко распахнуты, пока взгляд их направлен, прикован к одному лишь Мегуми. Уши Сукуны в это время принимаются уже знакомой заливаться алой краской. Просто уморительно. Но в следующую секунду этот татуированный придурок приходит в себя, весь встряхивается, будто сбрасывает оцепенение – и раздраженно рычит на Мегуми: – Нехрен на пялится. Что Сатору тут же переводит с Сукуновского как… …пожалуйста, никогда не переставай на меня пялится. Но вот Мегуми в Сукуновском явно пока что не разбирается – у него и шанса не было разобраться, если уж на то пошло. Так что он в ту же секунду заметно мрачнеет, а любой намек на улыбку моментально стекает с его губ. Смех Сатору тут же застревает в его глотке. Он ощущает, как собственная широкая улыбка уже обрастает фальшью. Ну вот что Сукуна все-таки за татуированный придурок такой, а? Как у него выходит так профессионально проебываться? Да ему бы вебинары какие-нибудь вести! Что-нибудь о «как проебывать все и быть редкостным ебланом». А брови Мегуми уже сходятся к переносице. А губы Мегуми уже поджимаются. А обращенный на Сукуну взгляд Мегуми уже обрастает льдом и безразличием – но прямо сейчас Сатору может разглядеть там, на самом-самом донышке, отголосок боли, который Мегуми не удается удержать. Вот же черт, а! – И чего я ждал вообще? – хмыкает Мегуми максимально холодно и равнодушно, после чего поднимается, говорит уже привычным спокойным, абсолютно ровным голосом, обращаясь теперь к Сатору и игнорируя Сукуну: – Я сейчас вернусь. После чего разворачивается – и уходит в сторону входной двери, явно подышать воздухом и предоставить себе минуту-другую передышки от… Ну. От одного татуированного придурка, ага. И как только его спина скрывается за дверью – перед Сатору разворачивается картина того, как любой намек на раздражение тут же испаряется из Сукуны, он, кажется, сдувается весь, начиная выглядеть абсолютно беспомощным, потерянным… И себя ненавидящим. – Да что за нахуй со мной не так? – глухо, себе под нос рычит он, с оттенком все такой же беспомощной, потерянной злости, направленной определенно куда-то вовнутрь и абсолютно бессильной. Это явно сказано бессознательно и обращено лишь к самому себе – но Сатору не может удержаться. Хмыкает. – Хороший, на самом деле, вопрос, – говорит он, не переставая улыбаться – но теперь это отрепетированная широкая улыбка, от которой неприятно ноют скулы и в которой нет ни капли искренности. Сукуна тут же оборачивается к нему. Пытается ощетиниться, бросить злобный взгляд, оскалиться своим привычным зубастым, угрожающим оскалом – но прямо сейчас выходит у него это совсем хреново, беспомощность, тоска и ненависть к себе продолжают проглядывать, как он ни пытается их скрыть. – Твое ебучее мнение вообще никто не спрашивал, Годжо, – рычит Сукуна. Пытается явно зло – выходит попросту никак. – Справедливо, – легко, со все той же улыбкой кивает Сатору в ответ – действительно ведь не спрашивал, чего уж там. Но тут же он добавляет: – Вот только речь идет о моем ребенке, которому ты, на секунду, делаешь больно. Так что, спрашивал кто-то мое мнение или нет – я вссе равно считаю себя очень даже вправе его высказать, – весело говорит Сатору, но и сам слышит намек на раздраженные нотки, непроизвольно скользнувшие в собственный голос. Сукуна тут же замирает. Моргает. Медленно на его татуированном лице проступает осознание услышанного, проступает намек на ужас от услышанного. Любые попытки Сукуны вновь отыграть всю эту свою показательную ярость и угрозу – тут же окончательно разбиваются, и он начинает выглядеть еще беспомощнее, потерянее прежнего, и из него вырывается глухое, виноватое: – А ему больно? – Очевидно, что да, – безжалостно припечатывает Сатору, и Сукуну, кажется, пришибает этим окончательно, как приговором. В нем начинает просматриваться что-то совсем разбитое, когда он хрипит: – Я этого никогда не хотел. Что-то в Сатору тут же непроизвольно и совсем немного, но все же смягчается – насколько искренне надломленным, кажется, уязвимым даже теперь выглядит Сукуна. В этот момент Сатору особенно отчетливо осознает то, что и так уже, в общем-то, знает. Двадцать пять – это никакая еще не взрослость. Двадцать пять – это еще непонимание, как вообще жить эту жить и чувствовать эти чувства, или, тем более, правильно их выражать. – Я знаю, – говорит Сатору уже без раздражения, с приглуившейся фальшивой улыбкой – но все же твердо, безжалостно продолжает: – И все-таки ты делаешь это. А мне, знаешь ли, очень не нравится, когда моему ребенку делают больно. В том числе ментально. В том числе неосознанно, – а затем он вновь широко улыбается и продолжает, поднимаясь с места: – Так что, еще немного – и я захочу что-то с этим сделать. Сделать так, чтобы от тебя даже косточки не осталось. И позволяет – в этот раз осознанно – скользнуть легкому намеку на угрозу в свой фальшиво-веселый глос. Не то чтобы Сатору сейчас всерьез угрожает… то есть, ради своего ребенка, ради его безопасности, он бы совершенно определенно без проблем любую возможную угрозу выполнил бы. Просто не думает, что в случае Сукуны это нужно. Он ведь просто татуированный придурок, у которого проблемы с тем, чтобы чувствовать чувства и правильно их выражать. И вот то, как этот самый татуированный придурок отрегировал на слова Сатору о причиненной его словами боли Мегуми – только все доказывает. Не хотел. Не осознавал. Не понимал. Сам себя за это ненавидит. Результат, конечно, от этого не меняется – зато можно увидеть, что Сукуна дейсвительно все это не от какой-то злости или жестокости; ну, разве что злости на самого себя. Не потому, что действительно хотел боль причинить. Но все же Сатору считает, что озвучить свою угрозу совсем не помешает – по крайней мере, чтобы посмотреть, какой будет реакция на его слова. В ответ Сукуна – вполне ожидаемо, в целом – испуганным совершенно не выглядит. Лишь бросает на Сатору хмурый взгляд, и вдруг говорит: – Я это заслужил, – и, хотя все еще выглядит разбитым – это он произносит куда решительнее, даже плечи распрямляет. А Сатору ощущает короткий укол уважения. Хороший ответ. …вот только Сукуна все еще остается татуированным придурком, а ребенку Сатору все еще больно. Что совершенно определенно тот еще пиздецовый пиздец. Поэтому Сатору хмыкает и говорит, в этот раз предельно серьезно, без улыбки: – Тогда сделай так, чтобы перестать заслуживать. Просто прекрати уже быть татуированным придурком, Сукуна, пока все окончательно не проебал. После этого Сатору опять широко, фальшиво улыбается, усаживается на свое прежнее место – и принимается за кусок торта, будто ни в чем не бывало. Часть его хочет пойти проверить, как там Мегуми – но Сатору знает, когда нужно предоставить своему ребенку возможность побыть наедине с собой. Так что остается сидеть и ждать. Когда Мегуми вернется, когда будет к этому готов – у него, конечно, окажется вся поддержка Сатору, которая только возможна. Как и всегда. Еще несколько секунд Сукуна сверлит его хмурым взглядом – а затем, ничего не ответив, разворачивается и уходит. Беспомощный, разбитый… И задумчивый.

***

Может, до чего-то путного все же додумается… …мысленно вздыхает Сатору.

***

Ну вот что Сукуна все-таки за татуированный придурок, а?

***

А тем временем Сатору с собственным гейским кризисом справиться бы. Потому что Сугуру… Ох. Сугуру. И этим уже так много сказано. Каждый раз, когда Сатору заваливается к нему в кондитерскую – Сугуру находит время, чтобы поболтать с ним хотя бы немного, даже если на работе ужасный завал. Сугуру улыбается ему искренней, яркой улыбкой, будто действительно рад его видеть. Сугуру подтрунивает, хитро ухмыляется, все сильнее искрит теплом в глазах, все чаще искрит весельем из-за дурацких шуток Сатору. А еще иногда Сугуру оказывается настолько близко – все еще без нарушения личной дистации, но отчаянно близко, – что дыхание перехватывает, сердце ломится в ребра и можно разглядеть оттенки темноты и света в его прекрасных глазах. И Сатору очень, очень пытается не принимать все это на своей счет, он же вечно тут мелькает, ошивается, Сугуру просто вежлив и все такое… Но не принимать на свой счет становится все сложнее и сложнее. Особенно, когда их разговоры становятся все более продолжительными, когда взгляд Сугуру на него становится все более мягким, когда они принимаются вступать в беззлобные перепалки, которые обоим явно в удовольствие. Сатору так, так сильно вляпался.

***

И понятия не имеет, что с этим делать.

***

И однажды, когда они как обычно, уже привычно разговаривают, а Сугуру задерживается у его столика так надолго, что даже присаживается рядом – посетителей сейчас почти нет, так что у него есть такая возможность. Сатору вдруг, неожиданно для самого себя – впервые снимает рядом с ним солнцезащитные очки. Это не то чтобы целиком и полностью осознанное решение, на самом деле – просто порыв, но он не стал себя от такого порыва останавливать. И, в целом, это не должно так уж много значит – казалось бы, ну просто солнцезащитные очки, ну что такого-то? Вот только все же значит, потому что для Сатору это определенная степень доверия, как бы глупо ни звучало. И Сугуру, впервые увидев его глаза – конечно же, тут же замирает. Деориентированно моргает. А улыбка Сатору, до этого абсолютно искренняя – тут же становится куда более напряженной, обрастает чем-то фальшивым; он сам почти физически может это ощутить. Собственный смешок тоже звучит абсолютно фальшиво, когда Сатору говорит: – Ага. Да. Знаю. Это… дезориентирует, а? И уже почти, почти жалеет о том, что очки все-таки снял… Но Сугуру в тот же миг весь встряхивается, временное оцепенение с себя сбрасывя, и, глядя куда более осознанным, пасмурным взглядом – интересуется, сведя брови к переносице: – Многие реагируют также по-мудацки, как я? Вырвавшееся из горла Сатору фырканье в этот раз звучит и ощущается уже чуть более искренним, когда он отвечает: – Да нет, ты еще ничего. И обычно мне абсолютно плевать, кто там и что обо мне думает – но в этом мало удовольствия, когда мне в глаза начинают пялиться с эмоциями в диапазоне от тошнотворного благоговения до неприкрытого ужаса. Конечно, Сатору пытается произнести свои слова легкомысленно, так, будто ничего особенно это не значит – и, конечно же, абсолютно в этом проебывается. Тут же напрягается сильнее. Ему совсем не хочется, чтобы Сугуру жалел его или что-то в этом роде – да и, черт, хорош повод для жалости: у Годжо Сатору эти его идиотские небесно-голубые глаза слишком уж красивые, всякие ебланы вечно на них пялятся, и как он только с этим живет-то, а? Где-то здесь должна быть огромная табличка «сарказм», ага. Секунду-другую Сугуру смотрит на него с морщинкой между бровей, ставшей еще глубже – но затем, кажется, улавливает напряжение Сатору. Потому что морщинка чуть разглаживается. Он фыркает. – А я-то все же время думал, что ты носишь солнцезащитные очки в помещении, потому что придурок, – а затем, спустя короткую паузу, задумчиво добавляет: – В целом, так оно и оказалось. Сатору удивленно моргает. После будто со стороны слышит непроизвольно вырывшийся из него смех, более хриплый и тихий, чем обычно – но полный облегчения и уже куда более искренний. Но этот смех резко обрывается, когда Сугуру вдруг подается вперед. Когда заглядывает ему в глаза своими – темными и ласковыми, серьезными и теплыми. Как морские воды, в любую секунду готовые обрушиться штормом – вот только завороженно глядящий в ответ Сатору откуда-то знает, что для него этот шторм совсем не угроза, что ему этот шторм совсем не навредит. Что для него эти воды – только ласка и тепло. Вот черт. – Твои глаза удивительны, Сатору, – вдруг произносит Сугуру немного сиплым, но абсолютно уверенным голосом – а затем добавляет мягче: – Но ты сам намного удивительнее. Секунду-другую они продолжают смотреть друг на друга. У Сатору перехватывает дыхание. У Сатору в горле становится суше, а сердце вдруг опять, как часто бывает в присутствии Сугуру – начинает выделывать штуки, для которых явно не предназначено, всякие сальхофы и лутцы, фигуристом себя возомнило, дурное. Но в следующую секунду Сугуру уже моргает. Уже отстраняется – к разочарованию Сатору, которому приходится приложить усилия к тому, чтобы не потянуться за ним следом. И не выглядеть совсем уж ебланом. А на лице Сугуру медленно проступает осознание того, что он сейчас сказал – и только тогда Сатору понимает, что это не было сказано осознанно. Прокашлявшись, Сугуру говорит более низким голосом, чем обычно: – Мне, пожалуй, нужно вернуться к работе. После чего он поднимается, отворачивается, начинает уходить… А Сатору ловит себя на том, что вдруг против воли прыскает, а у него в гортани вновь начинает ярко пузыриться смех. Так что он бросает Сугуру вдогонку весело: – Кажется, только что впервые из нас двоих ты был тем, что сказал какую-то нелепую чушь? Сугуру тут же останавливается. Оборачивается. Смотрит на Сатору нечитаемо, вздергивает бровь и говорит предельно серьезно: – Совсем не чушь и совсем не нелепая. Именно то, что сказал, я и думаю. Слова, из-за которых идиотское, совсем рехнувшееся сердце Сатору опять подпрыгивает – но в глазах Сугуру тем временем уже вспыхивает искрой что-то веселое, уголки губ его дергаются, и он продолжает тем же серьезным тоном: – Но, в целом, ты не так уж неправ. После чего Сугуру разворачивается – и опять начинает уходить, пока Сатору вновь удивленно моргает ему вслед. А затем вновь принимается хохотать.

***

И проблема вся в том, что стоит только решить, будто еще прекраснее Сугуру быть уже попросту не может, стоит решить, что еще сильнее вляпаться уже нереально – как, конечно же, выясняется, что Сатору идиот, который не понимает ни черта. Потому что это же Сугуру. Брутальный ангел, почти – или, может быть, совсем не почти – божество. Он каждый чертов раз находит, как стать еще прекраснее и невозможнее, как заставить Сатору еще сильнее внутреннее выть все громче и громче, все обреченнее и тоскливее. Радует хотя бы то, что лишь внутреннее. Как объяснял бы это дерьмо, начни он вполне буквально перед Сугуру выть – Сатору не имеет ни малейшего гребаного понятия. И. Черт возьми. Это ведь Сугуру! Горячий, как бог, талантливый, как бог, готовит, как бог, язвительный, как бог, брутальный ангел с божественной аурой. И Сатору… Ну, у него нет проблем с самооценкой, на самом деле. Он знает, что, несмотря на свой лишний вес, не перестает быть обаятельным и красивым – многие говорят, что его вес ему очень даже идет и ни капли не портит. Ну а мнение всяких мудаков-ебланов, осуждающих просто по факту того, что они могут, или какая там еще херня в их головах творится – Сатору не собирается в этой херне копаться-разбираться, нет уж, спасибо – его точно не волнует. Ему нравится еда, ему нравится сладкое – и он не видит ни единой гребаной причины, почему должен себе в этом отказывать. Из-за чужого осуждения? Пф, да пошли они со своим осуждением. До сих пор единственным человеком, чье осуждение могло бы Сатору задеть, чье мнение его по-настоящему волновало, оставался Мегуми – и он ведь как раз никогда, ни единой секунды не осуждал. Да, Сатору принимает себя таким, какой он есть, гордится с этим, считает себя шикарным. И ничего не хочет менять.

***

Нет, не хочет. Точно не хочет. Все еще не хочет. Или?..

***

Ну, не то чтобы сейчас он хочет, не то чтобы он вдруг начал ощущать себя неуверенным. Но просто… Достаточно же просто посмотреть на Сугуру! Чертов ходячий секс, острые скулы, крепкие бедра, накаченные бицепсы, шикарная, чтоб ее, задница. И тут – Сатору. Восхитительный, безусловно – но… Сложно ведь не сравнить и не понять, в чью пользу абсолютный перевес, а?

***

Черт.

***

Когда проходит уже несколько недель – а Сатору так ничего и не предпринимает, продолжая таскаться в кондитерскую, но не пытаясь каким-либо образом к Сугуру подкатить. Он начинает ловить на себе хмурые и непонимающие взгляд своего ребенка. Мегуми ничего не говорит – пока что не говорит – но день ото дня взгляды его становятся все более хмурыми и непонимающими. И однажды, когда после очередного похода в кондитерскую, Сатору принимается в очередной раз жалобно скулить и жаловаться на эту жестокую жизнь, создающую таких идеальных Гето Сугур и заставляющую всяких Годжо Сатор с этим справляться. Кажется, Мегуми наконец не выдерживает. – Слушай, – начинает он, теперь уже совсем, до крайности хмурый и непонимающий. – Я, кнечно, согласен с тем, что подкатывать к нему в самом начале было бы слишком, ты и без того вел себя, как придурок… – Эй! – тут же возмущенно вскидывается Сатору, прерывая его – и Мегуми невозмутимо вскидывает бровь. – Есть, чем оспорить? – …нет, – тут же сникает Сатору, и Мегуми хмыкает, невозмутимо продолжая говорить, будто никто его и не прерывал. – Но с тех пор прошло уже несколько недель, ты так и продолжаешь сохнуть по нему, ноешь мне о том, как сохнешь по нему, но абсолютно ничего с этим не делаешь. Я, конечно, не говорю тебе пойти и засоосать его – это уж точно было бы слишком, но хотя бы намекнуть на то, что ты заинтересован, мог бы. – Мне кажется, я и без всяких намеков достаточно очевиден, – бурчит недовольно Сатору. Не то чтобы он очевиден осознанно, конечно – но даже сам понимает, что его конкретную и беспросветную вляпанность в Сугуру должно быть видно из гребаного космоса. Вот где-то настолько Сатору нелеп, перед Сугуру беспомощен и абсолютно очевиден, ага. И это пиздец. – Это да, – кивает Мегуми сухо, и Сатору отзывается недовольным и неразборчивым даже для него самого бурчанием. Да, конечно, он сам это сказал и это правда… Вот только Мегуми мог бы и не соглашаться так легко, спасибо большое! – Но такое все же нужно проговаривать словами через рот, Сатору, – тем временем продолжает его абсолютно несносный ребенок. – Сугуру мог подумать, что такое поведение для тебя норма. И как придурок вести себя для тебя действительно норма – но не как по уши влюбленный придурок. Вот только откуда Сугуру-то это знать? Сатору открывает рот. И закрывает. И понимает, что аргументов против у него нет. – Но если все-таки есть хоть какой-то шанс, что Сугуру на мои попытки флиртовать положительно ответит – то он и сам мог бы сделать первый шаг! – спустя несколько секунд вскидывается Сатору, наконец найдя, что сказать. И – ха! И как Мегуми на это ответит? Вот это – точно аргумент! Правда, не из тех аргументов, которым Сатору мог бы порадоваться. Вот чему он действительно порадовался бы – так это флирту Сугуру, или намекам Сугуру, или если Сугуру просто схватил его и засосал… От последней мысленной картинки Сатору старательно отмахивается – в эту сторону уж точно лучше не думать. Потому что черт знает, как потом эти мысли – и всплывающие в сознании картинки – остановить-то. Ну, те картинки, где Сугуру все-таки целует его, его Сугуру прижимает его к стене, где он сам прижимает к стене Сугуру… Вот! Вот именно это Сатору и подразумевает! Стоит только позволить себе задуматься – и все, и воображение понеслось, и особенно трудно его остановить просто по той долбаной причине, что ни черта останавливать-то на самом деле совсем не хочется! Ух. Как сложно! Но у Мегуми, конечно же, ответ находится и на это – как и всегда. – Ты буквально посетитель в кондитерской, где он работает, – сухо произносит он, совершенно невпечатленно глядя на Сатору. – Слышал такое слово, как субординация, например?.. – Да-да, я тебя понял, – прерывает его Сатору ворчливо, потому что – ну вот что он за несносный ребенок, у которого всегда найдется, что сказать в ответ и как свести все аргументы Сатору на нет, заставив его заткнуться? Ух, как же раздражает! …тем, что совсем не раздражает. – Эй. Послушай, – произносит Мегуми уже мягче, глядя на Сатору с теплом и пониманием в своих обычно непроницаемых глазах. – Я видел, как он на тебя смотрит. И уверен на… ну, не буду говорить сто процентов, все же не настолько хорошо знаю, Сугуру, чтобы такое утверждать. Но судя по тому же взгляду… – на секунду он замолкает, задумываясь – а затем уверенно заявляет: – Я бы поставил на девяносто девять процентов того, что он будет только рад, намекни ты осторожно, что хочешь чего-то большего. – Оставшийся процент на что отводится? – фыркает Сатору, ощущая, как что-то, успевшее заледенеть от старательно игнорируемых мыслей о том, как Сугуру его отошьет – принимается медленно оттаивать, но одновременно с этим ощущая укол страха при мысли об ответе Мегуми. Но во взгляде его ребенка вдруг вспыхивает искра веселья, он вскидывает бровь и невозмутимо ответ: – Что он на тебя набросится тут же, стоит тебе только намекнуть, что хочешь этого. Я только надеюсь, что его выдержки хватит хотя бы отвести тебя для начала в какую-нибудь подсобку, а то моя бедная психика такого не выдержит, – демонстративно морщится Мегуми напоследок. Сатору моргает. А затем начинает хохотать. Льды внутри, кажется, оттаивают окончательно, пусть страх и не уходит полностью. – А если серьезно, Сатору, – твердо говорит Мегуми уже без следа веселья, когда смех Сатору наконец затихает. – Решение, безусловно, за тобой, я ни на чем не настаиваю и на тебя не давлю. Но я правда думаю, что тебе стоит попробовать. Не хочу потом видеть, как ты жалеешь об упущенной возможности и как тебе из-за этого больно. Ненавижу, когда тебе больно, – договаривает он тихо и чуть уязвимо, так невероятно искренне. Ох. Ох, вот же черт. Знакомое родительское дерьмо растекается за ребрами теплом и нежностью к своему ребенку. Есть огромная часть Сатору, которая хочет тут же своего ребенка в охапку сгрести – но он себя останавливает. Ведь Мегуми же не просто так все это говорит. Нужно подыскать ответ. И когда Сатору смотрит на него, серьезного, хмурого, то понимает, что в голове его уже против воли вспыхивает – это же Мегуми, рациональный и объективный, внимательный и проницательный. Он бы точно не стал Сатору лгать, не стал бы говорить ничего такого из жалости или чего-то подобного. Он бы не стал говорить ничего такого, если бы действительно не считал, если бы искренне не думал, что у Сатору… Есть шанс. И если уж Мегуми думает, что шанс есть… если… Где-то за ребрами, крохотная, несмелая – но все же искрой загорается надежда. Мнению своего ребенка Сатору совершенно определенно доверяет, доверяет ему, может быть, сильнее, чем собственному. Без может быть. Наверное, здесь бы сказать что-то серьезное, вдумчивое, решительное… но – Годжо Сатору и серьезность? Пф-ф. – Посмотрим, что я могу с этим сделать, – хмыкает Сатору с намеком на показательную, демонстративную чопорность – и Мегуми закатывает глаза. Чуть ехидно отвечает: – Вот уж благодарю. А то мне надоело уже наблюдать за твоими бессмысленными страданиями, которые ты даже не пытаешься прекратить. Вспомнив о Сукуне, Сатору открывает рот, готовый парировать… …и тут же вновь его закрывает. Нет, это не совсем справедливо – или даже совсем несправедливо. Потому что Сукуна так и продолжает вести себя, как мудак – а Мегуми явно до сих пор не понимает, почему он как мудак себя ведет. У него до сих пор не было шанса понять. Сукуна такого шанса ему не предоставил, черт возьми. Так что говорить, будто Мегуми тоже должен бы уже наконец что-то с этим сделать – попросту ни черта нечестно. Тут, скорее, должен что-то сделать Сукуна, этот татуированный придурок. Перестать вести себя, как мудак, например, ага, и научиться говорить гребаными словами через гребаный рот. Сатору так чертовски близок к тому, чтобы пойти и попросту наорать на него, лишь бы попытаться втолковать в эту дурную голову такую простую, чтобы ее, мысль… …но прежде, чем делать это, Сатору, пожалуй, и самому надо бы словами через рот научиться говорить. Так-то Мегуми ведь прав Иногда, когда Сугуру смотрит на него смягчившимися глазами, или смеется над его шутками этим своим низким, идеальным смехом, или даже когда попросту находит хотя бы пять минут для разговора с Сатору, даже если очевидно, что у него завал на работе… Ну Может, это все действительно что-то значит, а? Может, это не просто Сатору видит что-то большее тем, где этого нет, придает какое-то большее значение там, где этого значения нет? В голове отдается эхом… …твои глаза удивительны, Сатору. Но ты сам намного удивительнее… Так что, может быть, все-таки… может быть?.. В конце концов, что самого плохого может случиться? Сугуру откажет ему? Пф-ф, не проблема вообще. Ну, да, у Сатору к чертям разобьется сердце, потому что все это дерьмо с ним впервые, он будет страдать, ныть, может быть, и немного соли выльется из его глаз – Сатору отказывается говорить слово слезы или тем более безобразные-уродливые-рыдания, да и вообще никто ничего не докажет, потому что никогда и никто не увидит льющуюся из его глаз соль. Ну, кроме, может быть, Мегуми. Потому что – ну а кому еще ныть и кому еще рыдать… в смысле, умывать солью плечо Сатору будет? Но Мегуми – это ведь Мегуми, он разрешит залить себя слезами… солью, то есть; он терпеливо все выслушает; он обязательно поможет собрать себя обратно в относительно цельного человека; он попросту будет рядом и уж точно никому никогда не расскажет, какой развалиной почти всегда широко улыбающийся, швыряющийся ебланскими шутками и корчащий из себя придурка Годжо Сатору может быть. – А если вдруг – хотя в это не верю – выясниться, что он тебе откажет, я куплю ведро мороженого и даже соглашусь всю ночь есть его с тобой, пока ты будешь ныть мне о том, как жестока жизнь и топить меня в соли, – говорит Мегуми с ничего не выражающим лицом. И Сатору ощущает, как ему уже грозит пробить ребра всей этой родительской нежностью. Мимо его внимание не прошло ни то, что Мегуми использовал слово соль вместо слезы, ни то, но какой подвиг он готов пойти – есть ради Сатору мороженое, хотя никогда не был фанатом сладкого. – Мегуми-и-и! – наконец все же не выдерживает и скулит Сатору, ощущая жжение в глазах – дурацкая соль – и сгребает Мегуми в охапку. А тот только вздыхает тяжело, но разрешает себя обнимать, сам обнимая в ответ. – Спасибо, – хрипит разбито Сатору ему в темноволосую макушку, и Мегуми лишь мягко на это отвечает: – Тебе не за что меня благодарить. Конечно, Сатору категорически не согласен. Для начала ему нужно благодарить уже за сам факт того, что Мегуми есть в его жизни – а дальше список для этих благодарностей лишь разрастается и разрастается. Ну что за несносный чудесный ребенок. Лучше бы Сукуне поторопиться и отыскать свои мозги, куда бы он их там не запихнул.

***

Вот так Сатору решает, что все-таки стоит рискнуть. Что в данном конкретном случае риск того стоит – Сугуру совершенно определенно того стоит. И ладно бы он был просто горячим – Сатору уверен, что тогда смог бы выбросить его из головы, но ведь… он идеален! Язвительный, смешной, умный, умеющий поставить Сатору на место, когда тот начинает ебланить. Дурацкое совершенство. Так что, да, Сатору решает рискнуть. Он правда, правда собирается что-то сделать, пофлиртовать, намекнуть, что хотел бы чего-то большего, чем просто быть друзьями…

***

Но потом случается это. Случается Сукуна.

***

На самом деле, он не делает ничего ужасного – всего лишь приносит их с Мегуми заказ, что, на самом деле, весьма примечательно, потому что никому больше заказы Сукуна не разносит. Ну, за исключением тех случаев, когда агрессивно впихивает Сатору что-то для Мегуми, ага. Но даже тогда он ограничивается только тем, что для Мегуми принес – сам заказ Сатору при этом игнорируя, конечно же. И все же вот сейчас, неслыханное дело, Сукуна приносит им заказ – сладко сладкую сладость для Сатору, которую ему уже не терпится съесть, и какую-то очередную не сладкую ерунду для Мегуми. При этом Мегуми крайне старательно Сукуну игнорирует. Что справедливо, в общем-то. И краем глаза Сатору видит, как Сукуна искоса смотрит на Мегуми этим своим тоскливым заметь-меня-увидеть-меня-поговори-со-мной-просто-посмотри-на-меня взглядом, но в этот раз, кажется, решает со своей тоской смириться вместо того, чтобы швыряться в Мегуми очередной грубой ерундой, явно пытаясь его внимание привлечь. С одной стороны – успех, по крайней мере, теперь Сукуна обходится без ебланства. С другой стороны – крайне сомнительный успех, потому что как Сукуна вообще собирается убедить Мегуми в том, что заслуживает его внимания, если будет просто… Молчать. А в последнее время в присутствии Мегуми именно это он и делает – предпочитает помалкивать. Ровно с тех пор, как Сатору не выдержал и все же объяснил Сукуне, что своим мудачизмом тот причиняет Мегуми боль; все же сказал ему перестать вести себя, как еблан. Да, вроде бы, так Сукуна не усугубит ничего и хуже не сделает. Но ведь и лучше не сделает тоже! Да уж. Не на такой эффект от своих слов Сатору рассчитывал – с другой стороны, он в принципе понятия не имеет, а на что рассчитывал; не то чтобы он тогда планировал все это говорить. Против воли ведь вырвалось, ну. Сложно было и дальше просто наблюдать, когда Сатору сам осознал, сколько боли Сукуна причиняет Мегуми тем, как себя ведет. Но теперь – вот это… Черт. Все-таки Сукуна – сложная личность. Ну, или, если попроще и покороче – еблан. При этом Сатору замечает, как, стоит Сукуне, этому татуированному придурку, только отвернуться – и Мегуми, весь такой показательно равнодушный, бросает на него быстрый, короткий взгляд. Не удержавшись – Сукуна фыркает. Может, его ребенок и хорош в сокрытии эмоций – но если знать его достаточно хорошо и знать, куда смотреть… Все-таки, ему даже близко не настолько плевать, как он пытается показать. Вот только Сукуна в равнодушие Мегуми верит. А Мегуми верит, что Сукуна терпеть его не может и потому грубит. И тут – Сатору, наблюдающий за всей этой катастрофой. В целом, он, пожалуй, очень даже понимает, почему не любящий лезть не в свое дело Мегуми в этот раз все же чуть-чуть влезть решил и сказал Сатору сделать уже что-то со своей влюбленностью в Сугуру. С точки зрения Мегуми то, как Сатору ноет о Сугуру вот уже неделями, но ничего не делает, наверняка тоже выглядит той еще катастрофой. Уф. Ну и. Чисто технически. Сатору, высказавший тогда Сукуне кое-что по поводу Мегуми – тоже ведь не в свое дело влез и куда серьезнее влез, чем его ребенок, всего лишь посоветовавший ему перестать уже наматывать сопли на кулак, только в куда более вежливой и мягкой форме. То есть, Сатору обеспокоенный родитель и имеет право, считает он сам. И все-таки. Чисто технически… Черт. Но фырк Сатору, кажется, привлекает внимание Сукуны, который явно очень, очень старается не лезть к Мегуми с дурацкими репликами – но и уходить от него вот так сразу все-таки не готов. Так что Сукуна переключается на Сатору. Бросает на него взгляд, который вновь привычно остреет и вспыхивает опасностью, когда он перестает на Мегуми смотреть. А после смотри на все то, что Сатору заказал. Вздергивает бровь. Окидывает взглядом самого Сатору. Хмыкает и произносит в своих привычным, едких интонациях: – Надо было еще в первые день, когда ты сюда заявился, понять, что ты будешь обеспечивать нашей кондитерской едва не половину выручки. – Это сейчас осуждение того, как много я заказываю в вашей кондитерской, или осуждение моего веса? – весело интересно Сатору, которому, на самом деле, абсолютно плевать – его ведь в принципе никогда не волновало, кто там и что в нем осуждает. Но стоит краем глаза заметить, как Мегуми тут же напрягается после этого вопроса – и Сатору мысленно матерится. Часть его веселья моментально испаряется. Бля. Он уж точно не хотел бы усложнить случайно между Сукуной и Мегуми то, что, ну, и без того сложно. Может, Сатору на чужое осуждение и грязь в свой адрес плевать – а вот Мегуми никогда плевать не было. Он спокойно может вытерпеть любое дерьмо, адресованное ему самому – но стоит кому-нибудь сказать хоть одно плохое слово о Сатору, хоть о его весе, хоть о чем-либо еще в нем? Он знает, что, будучи младше, Мегуми неоднократно ввязывался в драки с теми, кто говорил о Сатору что-нибудь мерзкое – долгое время его ребенок отказывался признаваться, каковы причины некоторых из его драк. Но Сатору был слишком обеспокоен, потому что обычно у Мегуми как раз не было проблем с тем, чтобы о причинах рассказать. Поэтому он осторожно продолжал расспросы, не в состоянии свое беспокойство удержать – так что оно наверняка отражалось и у него на лице, и в его голосе. А Мегуми ведь – внимательный и проницательный. Он не мог это беспокойство не заметить. Поэтому в конце концов сдался. Так Сатору узнал об отвратительных комментариях в адрес своего веса, которые Мегуми терпеть не стал. Были не только комментарии о весе, конечно – но и в целом о том, что он ведет себя, как придурок. Но о весе все же говорили чаще всего, что, увы, совершенно не удивило. Сам Сатору бы отмахнулся и забыл – а вот Мегуми не отмахнулся и не забыл. Он всегда принимал Сатору таким, какой тот есть, и злился, если кто-то говорил в его адрес что-то плохое, по каким-либо причинам. Со временем вместо того, чтобы влезать в драки, Мегуми научился осаждать таких людей словесно – и Сатору видит, как он уже готовится так осаждать Сукуну. Просто это Мегуми. Мегуми – и его защитнические инстинкты по отношению к дорогим ему людям, которых он не позволит как-либо оскорблять и готов защищать абсолютно от чего угодно, как буквальной угрозы, так и словесной. И Сатору против воли ощущает, как сердце тут же сжимается родительской нежностью. В большинстве случаев Мегуми показывает свою привязанностью не словами – а в куда большей степени вот так, на деле, поступками, и эта его абсолютная готовность тут же броситься на защиту Сатору просто не может не греть. Но в то же время Сатору точно не хочет, чтобы у них с Сукуной из-за него все стало еще хуже, и черт знает, как теперь ситуацию исправлять-то… Ну вот нахуя он спросил, а?! Надо было просто отшутиться. Хотя дело в том, что Сатору и отшутился – всерьез его ответ не волнует. Просто, так уж вышло, что по итогу отшутился он до пиздеца неудачно. Вот же черт. Но тем временем обычный угрожающе-язвительный оскал Сукуны чуть приглушается, кажется, искренним удивлением, он моргает и отвечает неожиданно ровным голосом, без намека на обычную едкость: – Вообще нет, Годжо. Я ничего не осуждаю. Сюда буквально приходят поесть, и личное дело каждого, в каких количествах. Чем больше – тем лучше, это приносит мне деньги, а еще в очередной раз подтверждает, что я хорош в готовке. Твой же вес… – Сукуна окидывает его таким взглядом, будто вообще впервые замечает, что у Сатору есть лишний вес – и равнодушно отвечает: – Да мне вообще поебать, если честно. Это твое личное дело. И если тебя все устраивает – но это единственное, что имеет хоть какое гребаное значение. Сатору удивленно моргает – это… Не тот ответ, которого он ждал от резкого, язвительного Сукуны с его вечными оскалами и пренебрежением ко всем вокруг. С другой стороны – Сукуна ведь действительно никогда и ничем своего осуждения не выказывал, а он не то чтобы дохуя вежливый и тактичный… или вообще хоть сколько-то вежливый и тактичный, ага. Так что, пожалуй, это не должно так уж сильно удивлять. Краем глаза Сатору замечает, как рядом расслабляется Мегуми, как напряжение уходит из его плеч и из его глаз по мере того, как говорит Сукуна – а вместо этого во взгляде появляется что-то… пусть едва уловимо, но все же более мягкое, и вместе с тем внимательное, будто он смотрит на Сукуну по-новому. Сатору вновь фыркает – но в этот раз лишь мысленно. Стоит ли удивляться, что для того, чтобы привлечь внимание Мегуми с положительной стороны – Сукуне на самом деле совем не нужно было стараться, а лишь побыть какую-то минуту… искренним? Ведь Мегуми всегда ценил искренность и честность. – Хороший ответ, – тихо говорит Мегуми, внимательно глядя на Сукуну, и тот тут же переводит взгляд. Вдруг начинает выглядеть так, будто только теперь до конца осознает, что всю эту тираду слышал Мегуми. И это, на самом деле, многое объясняет. Так-то в присутствии Мегуми у него обычно огромные проблемы с тем, что связать два слова, и при этом не наговорить ему грубостей. – Я не пытался произвести впечатление, – бурчит Сукуна, отводя взгляд. И Сатору вновь замечает его покрасневшие уши – это никогда не перестанет веселить: огромный, угрожающего вида татуированный мудак, краснеющий из-за того, в кого так явно вляпался. С Сукуновского Сатору переводит эту фразу, как что-то вроде… …я не пытался – но очень рад, если у меня это случайно получилось. – Я знаю, – просто отвечает Мегуми, и Сатору вновь думает, что в этом вся суть. В том, что Сукуна не пытался. В следующую секунду Мегуми уже добавляет – и хотя голос его звучит привычно спокойно и ровно, Сатору может уловить почти незаметные потеплевшие интонации: – Пытайся ты произвести впечатление и говори все намеренно и фальшиво – это перестало бы быть хорошим ответом. Чем подтверждает мысли Сатору. Скажи Сукуна что-то подобное не потому, что искренне так считает – а чтобы произвести впечатление на Мегуми, то сам Мегуми… Определенно бы не впечатлился бы. Ха. Сукуна моргает. Его уши краснеют еще сильнее, а во взгляде проступает что-то уязвимое и знакомо, абсолютно Мегуми зачарованное. Но тут же он резко взгляд отводит и, пробурчав что-то неразборчивое, спешно ретируется с этими своими краснючими ушами. В этот раз Сатору вновь фыркает вслух. – Может, этот татуированный придурок не так уж безнаден, а? – весело говорит он, поворачиваясь к Мегуми – а тот с максимально равнодушным видом небрежно пожимает плечами, бросая показательно безразлично: – Не мое дело. Ну да, ну да, – продолжает мысленно веселиться Сатору. А с Мегумятинского переводит эти слова как… …не мое дело, но я был бы не против, если оно стало моим.

***

И, в целом, Сукуна ведь действительно не сказал ничего такого, не нагрубил даже, не наязвил. В тот самый момент Сатору и не понимает, что его слова, среди которых ни единое не было плохим по своей сути, вообще каким-либо образом задели – только искренне радуется тому, что между Сукуной и Мегуми наконец, кажется, наметилось хоть какое-то подобие чего-то положительного. И только, по приходу домой. Только после того, как Сатору смотрит на себя в зеркало. Смотрит на свои пухлые щеки, на свой выпирающий живот – и тут же вспоминает накачанного, стройного Сугуру… Ну, так-то у Сатору, конечно, тоже есть мускулы – он все же далеко не слаб физически, – но они, хм, не так заметны. Скрыты там, за выпирающим животом и таким прочим, ага. Поэтому Сатору даже близко не выглядит так, как выглядит Сугуру – очевидно. И Сукуна же точно не сказал ничего такого – но, тем не менее, он абсолютно случайно напомнил Сатору о том, как тот выглядит. И это ведь не должно абсолютно ничего значить. Не должно. Сатору все еще принимает себя таким, какой он есть. Сатору все еще уютно в своем теле, в своем весе, и он ничего не собирается, не хочет менять. Сатору все щее нравится есть вкусную еду и те, кто осуждают его за это, могут заткнуться. И все в порядке. Все просто отлично. И он абсолютно шикарен. И… …и Сугуру-то шикарен на совсем другом уровне. По-настоящему, концентрированно шикарен. Шикарен до невозможности. Шикарен, как божество. Шикарен так, что возвести бы ему алтарь и колени перед ним в молитвах сбивать. А что Сатору? Вся эти пухлые щеки и выпирающий живот… Зачем это Сугуру? Наверняка он захочет кого-то, кто выглядит близко к нему самому. С чего бы ему хотеть Сатору? Черт. Вот же черт! Сатору не привык о своем весе переживать – давно прошли дни, когда его хоть сколько-то это беспокоило. А теперь – вот. Он вдруг думает о том, что недостаточно хорош, недостаточно красив, недостаточно худой для кого-то вроде Сугуру – и стискивает челюсть крепче. Бля. Ну вот какого черта, а?! И ведь Сукуну во всем этом даже не обвинить – он не сказал ничего ужасного, наоборот, он даже в каком-то смысле поддержал Сатору на свой, Сукуновский манер. Но… В голове вдруг мелькает: а вот Сугуру, когда увидел Сатору – подумал ли о том, что он уж точно будет уйму всего заказывать и станет весьма выгодным посетителем для них?.. Нет, – тут же резко одергивает себя Сатору. Быть не может. Это ведь Сугуру – а он успел узнать Сугуру. Да, тот может быть колючим и язвительным – но не в каком-то бессмысленно оскорбительном, осуждающем смысле. В их перепалках с Сатору нет ни злобы, ни яда, а если для кого у Сугуру яд и припасен, то только для тех, кто этого заслужил. Так что – нет. Он не мог так думать. И все же… что в итоге ждет Сатору, если он попытается намекнуть на то, что хотел бы большего? Сугуру пошлет его сразу? Посмеется над ним? Или мягко, предельно вежливо откажет – это было бы куда больше в духе Сугуру? Но любой из этих вариантов оставит Сатору собирать осколки своего разбитого сердца, и… Что ему. С этим. Делать-то, а? В последние недели, после знакомства с Сугуру – в голове периодически мелькали мысли о собственном весе, мелькали все чаще. Но Сатору все же удавалось от них отмахнуться. Теперь же, после слов Сукуны… Черт. Теперь какого-то хуя это засело в голове – и отказывается выбираться оттуда, как ни прогоняй, как ни старайся к чертям выкорчевать. Сатору и до этого было не то, чтобы просто, черт возьми, решиться – но теперь… Вот какого? Он смотрит на себя в зеркало – и видит не уверенного, вполне довольного и очень даже гордого собой мужчину, которым был еще недавно. В зеркале которого видеть, в общем-то, давно привык. А лишь кого-то, кто ни черта не заслуживает человека вроде Гето Сугуру. Гето Сугуру, который больше брутальный ангел, чем человек. Больше бог, чем человек. Черт.

***

Черт. Черт. Черт.

***

Сатору принимает себя таким, какой он есть. Со всеми своими идиотскими шутками, извечными солнцезащитными очками и лишним весом. Да, ему нравится сладкое, да, его радует вкусная еда, да, он склонен к полноте. И, нет, он не собирается превращать свою жизнь в ад всякими кошмарными диетами и изматывающими занятиями спортом. Без всего этого Сатору – шикарен, о чем прекрасно знает. Но затем появляется кое-кто, шикарнее его. Брутальный ангел. Идеальное божество. Гето-чертов-Сугуру.

***

И не то чтобы Сатору начинает сомневаться в себе…

***

…но. Возможно. Все же немного начинает.

***

Блядь.

***

И, возможно – только возможно – по итогу на несколько дней Сатору впадает в легкую рефлексию и легкий ступор. Сам он абсолютно уверен, что отлично с этим справляется и еще лучше скрывает. Но Мегуми, конечно же, не согласен. Поначалу он просто посматривает на Сатору со все растущим беспокойством во взгляде, потому что этого несносного ребенка, конечно же, никаким фальшивыми улыбками не обманешь – а затем наконец не выдерживает. Наконец, в один из дней – спрашивает осторожно: – Что-то случилось? – Понятия не имею, о чем ты, Мегуми, – легкомысленно отвечает, отмахивается тут же Сатору, и, конечно же, конечно же, Мегуми тут же принимается хмуриться, совершенно на его фальшивое легкомыслие не ведясь. Никогда ведь не ведется. Но, потому что это Мегуми – пока что он лишь хмуро кивает, явно не веря в такой ответ, но все же временно принимая его. И докопаться до чего-либо, поковырять внутренности Сатору ржавым гвоздем не пытается, предоставляя ему время все обдумать и самому сказать. А Сатору…

***

Сатору попросту не знает, что говорить. Что отвечать.

***

Несколько дней он не ходит в кондитерскую – и это первый раз, когда он пропускает походы туда с тех пор, как в принципе впервые затащил в это место Мегуми. И даже сам Сатору от себя в ахуе. Он понятия не имеет, откуда берет на это выдержку. И в то же время понятия не имеет, каким образом вновь туда заявиться. И это так глупо. Совершенно по-идиотски. Ведь ничего же и не случилось! Ничего не изменилось, ничего ужасного и катастрофического не произошло. В сущности, Сатору просто буквально разводит бессмысленную драму на ровном месте – и обычно он хотя бы делает это осознанно, чтобы повеселиться, но на этот раз все происходит против его воли. Но вот Сатору открывает холодильник, смотрит на свои любимые моти, всегда служащие ему утешением – и… Закрывает холодильник. И затем оборачивается – и видит, как Мегуми наблюдает за ним уже даже не с беспокойством, с почти неприкрытым ужасом. Ну, то есть, Сатору опять немного драматизирует – но всегда невозмутимое лицо его ребенка совершенно отчетливо выражает некоторую степень ахуя, и Сатору фыркает. Ну, его нельзя за это винить. Годжо Сатору, отказывающийся от моти? Добровольно? Что это за альтернативная вселенная? Мне она не нравится. Можно сойти на следующей остановке? …думает Сатору почти истерично и не ржет только потому, что это наверняка напугает его ребенка еще сильнее. Он уверен, что искреннего, веселого смеха у него сейчас не выйдет. Только истеричный ржач. – Сатору. Я понимаю, что это не мое дело… – начинает Мегуми, наконец вновь не выдерживая и предпринимая еще одну попытку поговорить. Вид Сатору, отказывающегося от моти – явно последняя капля даже для невероятного терпения этого невероятного ребенка. И здесь его очень даже можно понять. А внутри что-то неприятно, болезненно сжимается при мысли о том, что его ребенок до сих пор может думать, будто есть что-то, касающееся Сатору, что может быть не его делом. При мысли о том, что в интонациях Мегуми проскальзывает что-то неуверенное – будто он и впрямь думает, что влезает туда, куда не просят; что Сатору… Что Сатору недостаточно ему доверяет для того, чтобы открыто и честно рассказать о происходящем с ним. Боль внутри становится мощнее. Боль внутри лишь нарастает и нарастает, пока Сатору понимает, что только сам во всем этом виноват – он вот уже несколько дней странно себя ведет, ни черта не объясняет. Что его ребенку остается думать-то, а? Неприятное сжатие в грудной клетке становится сильнее и сильнее, боль давит на внутренности все мощнее и мощнее, и Сатору уже открывает рот, чтобы объяснить – сам не зная, как весь этот ебанизм объяснять-то, – но Мегуми его опережает. Хмурая складка между его бровей становится отчетливее. – Но… Ты все же признался Сугуру и все… Прошло плохо? – все еще предельно осторожно и непривычно для себя немного сбивчиво говорит Мегуми, и пока Сатору еще только осознает этот вопрос – он уже добавляет с появившейся ощутимой виной и в голове и во взгляде: – Если так, то мне очень жаль. Мне не нужно было что-либо советовать и влезать в это. Я был уверен, что он… – тут Мегуми резко замолкает и мотает головой. – Неважно, в чем я был уверен. Я, очевидно, ни черта в этом не понимаю. Но я обещал тебе ночь мороженого и возможность затопить меня солью, если все пройдет плохо. Это общение в силе. Если ты хочешь. Сердце вновь сжимается – но теперь родительской нежностью и теплом. А еще – виной. Черт. Мегуми такой… Мегуми – самый несносный и самый чудесный ребенок, а Сатору ведет себя, как идиот, еще и отказывающийся что-либо объяснять идиот, и заставляет его переживать. – Нет, Мегуми. Я не признавался, – торопливо говорит Сатору, прежде чем Мегуми успеет еще в чем-нибудь себя обвинить. – Ничего действительно не случилось. Это все только… Ну, вроде как, в моей голове. И ведь правда же. Ничего не случилось – Сатору просто сам себе какой-то херни накрутил, и теперь не знает, как из нее вырваться. Привычка драматизировать обернулась против него. Ничего необычного. Ничего нового. Едем дальше. Еще секунду-другую Мегуми внимательно на него смотрит, будто пытается убедиться, что Сатору ему не лжет, но в конце концов наконец кивает и совсем немного расслабляется, но беспокойство и хмурая складка между бровей никуда не деваются. – Ты можешь рассказать мне, если захочешь, – продолжает все так же осторожно говорить Мегуми. – Я все еще готов пойти ради тебя на подвиг с поеданием мороженого. – Несносный ты, самый лучший ребенок, – фыркает Сатору, притягивая его к себе. И Мегуми вновь это позволяет, обнимая в ответ. – Тот факт, что ты уже несколько дней не был кондитерской, как-то связан с этими твоими мыслями? – в конце концов, осторожно и тихо спрашивает Мегуми, и Сатору удерживает вздох – ну конечно, конечно, его ребенок заметил. Как он мог не заметить? Ну… Справедливости ради – такое в принципе сложно было бы не заметить, учитывая, что раньше Сатору носился туда каждый день, и в большинстве случаем тащил Мегуми с собой. – Ты можешь не говорить, если не хочешь, – тут же добавляет Мегуми. И тот факт, что он оставляет Сатору выбор, оставляет Сатору возможность отмолчаться, если тот захочет – вновь сжимает его сердце родительской нежностью и подталкивает к тому, чтобы признать. – В каком-то смысле. – Мы можем сходить, если вдруг ты… передумаешь, – еще осторожнее говорит Мегуми, и Сатору фыркает. – Причина того, что ты вдруг впервые сам предложил туда сходить, не заключается ли случайно в кое-ком татуированном, злобном и не умеющем говорить о важных вещах словами через рот? – Я не исключаю это, как один из возможных вариантов, – улрончиво отвечает Мегуми, и Сатору фыркает громче – во лжи его ребенок абсолютно ужасен, зато невероятно хорош в уклончивых ответах. А затем Мегуми вдруг осторожно отстраняется – Сатору с ворчанием, и все же его отпускает – и, заглянув ему в глаза, говорит серьезно: – Но на самом деле мне кажется, что ты грустишь без кого-то длинноволосого и готовящего отличные моти, и единственный способ избавить тебя от этой грусти – вновь притащить туда, – после чего он на секунду задумывается – и добавляет ничего не выражающим голосом: – Ну или, может, скучаешь по самим моти. Здесь сложно сказать точно. – Вот же паршивец, а, – в этот раз Сатору не сдерживает смех, и хотя он все же чуть отдает истерикой, впервые за несколько дней у него выходит вполне искренне. Его ребенок, со своим невозмутимым лицом, спокойным голосом и сухим, уморительным юмором, всегда отлично это умел. Заставлять его искренне смеяться. И Сатору очень хочется думать, что за эти годы он тоже научился заставлять Мегуми искренне смеяться, пусть его ребенок смеется и редко. Куда реже, чем хотелось бы – но безмерно драгоценно. Ну и, в общем-то, он прав. Сатору действительно грустит, тоскует, скучает по кому-то длинноволосому, глядящему темными, искристыми глазами, добродушно улыбающемуся и готовящему отменные моти – ну, или по самим моти. Тут уж как посмотреть. В голове вдруг мелькает вопрос – а вот Сугуру в принципе заметил-то, что Сатору несколько дней в его кофейне не было? Может, не заметил. А может, все же вполне заметил, но лишь выдохнул с облегчением – ну наконец-то этот придурок перестал глаза мозолить. Ни один из этих вариантов Сатору не нравится – так что он решает попросту о них не думать. Суть в том, что сам действительно скучает и все его нутро туда, в кондитерскую рвется – и как бы ни хотелось убедить себя в обратно, совсем не из-за моти. Ну, то есть, ладно, и из-за них тоже – но не в первую очередь. И у них ведь с Сугуру получалось быть друзьями, верно? И если даже Сатору не светит ничего большего… Это ведь уже должно быть достаточно, а? Да и Мегуми, чтобы он там ни говорил, наверняка скучает по кому-то татуированному и мудоковатому, по кому-то конкретному татуированному и мудаковатому – но вряд целиком и полностью признает это даже перед самим собой, и один уж точно в кондитерскую не пойдет. Еще одна причина все же перестать страдать херней и сходить туда.

***

Так они с Мегуми идут. И переступить порог этой кондитерской еще никогда не было так сложно – Сатору не думал, что это в принципе когда-нибудь будет сложно хоть сколько-то. И, когда их с Сугуру взгляды пересекаются – Сатору, почти уверен, что видит на лице напротив облегчение. Что его темный взгляд ощущается теплее прежнего, а улыбка кажется еще искренней, чем раньше. Дурацкое сердце спотыкается, рушится, падает, падает, падает. И Сатору едва успевает его подхватить, чтобы не разбилось. …или не успевает. Бля. – Я уж думал, ты забыл дорогу сюда, – хмыкает подошедший Сугуру, когда они с Мегуми усаживаются за свой привычный столик – и Сатору фыркает в ответ. – Один несносный ребенок напомнил мне дорогу, – выдает он некую полуправду. Мегуми на это сухо произносит: – Ну да. У тебя ведь уже старость и память ни к черту, пора бы начинать кое-что напоминать. – Ну вот же несносный ребенок, а! – ржет Сатору. А у Сугуру в это время взгляд теплеет еще сильнее, еще отчетливее, и в нем загорается веселье, пока он наблюдает за их беззлобной, семейной перепалкой, к которым уже, вероятно, должен был привыкнуть. Затем вдруг слышится какой-то грохот, привлекающий внимание, кажется, половины кофейни – и Сатору в том числе. Он смотрит в ту сторону. И видит Сукуну, взъерошенного и с огромными глазами, взгляд которых впивается в Мегуми так, будто пытается насмотреть на пару веков вперед. Сатору и Сугуру синхронно фыркают – и тут же переглядываются. Да уж. Кое-кто здесь абсолютно очевиден в том, насколько скучал Но Мегуми вот не фыркает – только закатывает глаза и отпивает воду из стакана, спокойный и невозмутимый, и лишь линия его губ почти неуловимо смягчается. И снова – да уж. Ну, умеющий отлично скрывать свои эмоции Мегуми уж точно не настолько очевиден – но все же, если достаточно хорошо его знать… А затем Сукуна, явно едва не распластавшийся по полу и едва удержавший равновесие – делает шаг вперед, и еще один, при этом продолжая на Мегуми пялится и будто сам едва осознавая, что вообще делает то. Наконец, он перед Мегуми замирает. Моргает. И Сатору впервые за последние несколько дней от своих идиотских переживаний отвлекается, концентрируя внимание на своем ребенке и этом татуированном придурке – кажется, сейчас что-то крайне любопытное будет происходить. А в следующее мгновение именно так и случается. Взгляд Сукуны так и остается прикован к Мегуми, зачарованный и ошарашенный – кажется, будто он попросту не в состоянии отвернуться, – когда этот татуированный придурок вдруг бормочет что-то себе под нос, обращаясь при этом к Мегуми. Но Сатору не удается расслышать, что именно. Похоже, Мегуми это не удается тоже – потому что он лишь хмурится и чуть склоняет голову набок, переспрашивая: – Что? После этого Сукуна шумно, глубоко вдыхает и с крайне решительным видом вдруг рявкает так, что подпрыгивает, кажется, половина кондитерской – даже Сатору едва не вздрагивает: – Скучал я по тебе, говорю, придурок! Но Мегуми вот не подпрыгивает, не вздрагивает – не дергается даже. Пока уши Сукуны в очередной раз краснеют, и он выглядит так, будто изо всех сил пытается не прикрыть лицо рукой, не сбежать или не ляпнуть опять что-то грубое – Мегуми лишь пару раз моргает и на его лице проступает осознание. – О, – удивенно выдыхает он. А Сукуна все-таки не выдерживает – наконец прикрывает лицо рукой и с ушами, которые, кажется, сейчас испепеляться, такие они красные, протяжно, жалобно скулит. – Бля. Ну какого хуя рядом с тобой я постоянно веду себя, как нелепый мудак? – Ну. Сейчас вот было не так уж плохо, – мягко отвечает Мегуми – и Сукуна бросает на него осторожный взгляд сквозь собственные растопыренные пальцы, из-за чего Сатору уже едва удерживается от веселого фырканья. Но, убедившись, что Мегуми предельно серьезен – Сукуна наконец ладонь убирает. Взгляд отводит. Затем опять смотрит на Мегуми – будто попросту не в состоянии долго на него не смотреть – и неловко откашливается. – Ну. Если так – то не буду портить эффект, – сипло говорит он. – Мудрое решение, – не удержавшись, все же фыркает Сатору, не особенно-то успешно приглушая свое фырканье и свое комментарий прижатым ко рту основанием ладони. И Сукуна бросает на него взгляд, явно запланированная злобность которого выглядит… Не такой уж злобной. Будто прямо сейчас Сукуна попросту не в состоянии заставить себя злобно на кого-либо смотреть. После этого он разворачивается на сто восемьдесят – и наконец спешно сваливает, сверкая своими татуировками и краснючими ушами, и Сатору успевает заметить напоследок, что вместо обычного злобного оскала его губы изгибаются в короткой, искренней улыбке. А затем он поворачивается к Мегуми. И видит, что у того тоже уголки губ ощутимо дрожат, совершенно определенно норовя в любой момент обернуться улыбкой, а взгляд, провожающий Сукуну, едва уловимо тлеет мягким теплом и чуть-чуть искрит беззлобным весельем. Сатору ловит себя на том, что и сам начал улыбаться, счастливый за своего ребенка. Похоже, Сукуна наконец делает успехи. Но затем Сатору отводит от Мегуми глаза, пересекается взглядом с Сугуру – и ощущает, как собственная улыбка тут же соскальзывает с губ, когда переживания последних дней, временно отодвинутые на задний план, пока он за происходящим наблюдал, опять на него наваливаются. Кажется, еще сильнее, чем прежде. А Сугуру, у которого тоже губы были в легкой улыбке приподняты – тут же хмурится, явно заметив его реакцию. Мысленно Сатору выругивается.

***

Вот же черт.

***

А затем Сугуру все же спрашивает их заказ. Говорит что-то о том, что у них в ассортименте новые сладости и Сатору наверняка понравится – и тот совершенно уверен, что действительно понравится. Абсолютно все, что Сатору ел в этой кондитерской, было прекрасно, хоть и с теми моти Сугуру ничего не может сравниться… Но его горло вдруг пережимает, не давая вдохнуть. Сладкое. Еда. Чертов лишний вес. Пока Сугуру говорит – взгляд Сатору блуждает по строкам меню, непроизвольно выискивая что-нибудь… наименее калорийное. Вот же бля. Ну что за?.. – Знаешь, я, наверное, не голоден, – произносит Сатору максимально небрежно и легкомысленно, будто это совершенно обыденное для него заявление. Особенно, когда он сидит в полной сладостей и вкусностей кондитерской. Обыденное, ага. Сугуру замирает. Мегуми замирает. Сукуна замирает. Кажется, весь гребаный шар земной замирает. Годжо Сатору – и не голоден? Вот это новости! Тем не менее, Сатору старательно делает вид, что не замечает всеобщего удивления, улыбается пошире и добавляет: – Может, мне пора наконец попробовать ту ерунду, которую ест Мегуми. Хотя он и несносный ребенок, не почитающий сладкое, но я могу попробовать то, что нравится ему. Потому что – ну не может же он прийти в кондитерскую и совсем ничего не есть, а? Это было бы до пиздеца странно. Так что он ест – совсем немного, и это хоть и не сладко, все же действительно вкусно, но каждый чертов кусок застревает у Сатору в горле. Мегуми тем временем смотрит с неприкрытым, все нарастающим беспокойством, но ничего не комментирует – как всегда понимающий и вежливый, он не устраивает Сатору допрос здесь и сейчас, прямо в кондитерской. А вот Сугуру, со сведенными к переносице бровями – менее тактичен и все же спрашивает немного тревожно: – Все нормально? Тут же ощутив вспышку раздражения – он что, и впрямь не может просто не хотеть есть, а? – Сатору все же проглатывает едкий комментарий и отвечает фальшиво-легкомысленно: – Абсолютно. – Может быть, это невкусно? Я мог бы принести что-то другое… – продолжает Сугуру, и в этот раз сдержать свое раздражение оказывается сложнее. – Я просто действительно не голоден, – отвечает Сатору, надеясь, что внутреннее напряжение не скользнуло в голос – и, кажется, полностью в этом проебываясь. Тревога в глазах Сугуру сгущается еще сильнее, но больше он ничего не спрашивает и не говорит. Лишь кивает.

***

С тех пор так и продолжается. Да, Сатору вновь ходит в кондитерскую – но заказывает каждый раз по минимуму; не заказывал бы вовсе, не будь это слишком уж странным. Зачем вообще ходить в кондитерскую, если ничего не заказывать, да? Но он в принципе начинает есть по минимуму, а когда Мегуми, мимо внимания которого это, конечно же, не проходит, спрашивает, ел ли он, или предлагает что-то приготовить, что-то заказать – отмахивается и говорит, что уже поел, что не голоден, еще что. Подобные вопросы Мегуми становятся регулярными, все более частыми, и хмурая морщинка между его бровей, кажется, вовсе больше не разглаживает – а Сатору, придумывающий все новые и новые нелепые отмазки, чтобы не есть, игнорирует это, равно как игнорирует и чувство вины из-за явного беспокойства своего ребенка. Еще параллельно с этим он принимается куда активнее заниматься спортом. Вроде как, по-настоящему заниматься спортом. Теперь регулярно бегает каждое утро, записывается в спортзал. При этом бегает отдельно от Мегуми, пытаясь притвориться, будто это происходит не каждый день, а в спортзал записывается и ходит по возможности тайком, на вопросы о том, где он пропадает, отмахиваясь все более и более нелепым образом. Чувство вины из-за этого становится только сильнее и острее. Ему совсем не хочется что-либо от своего ребенка скрывать, и Сатору доверяет ему, безусловно, доверяет – просто из-за всего этого у Мегуми наверняка возникнет еще больше вопросов, на которые он не знает, как отвечать… Так что, по итогу – получается то, что получается. Хуйня какая-то получается, ага. Но Сатору знает, что может похудеть – всегда знал – просто не хотел этого делать, просто его все устраивало, просто он нравился себе таким, какой есть. Теперь же… Ну, даже если ему в любом случае ничего большего, чем дружба, с Сугуру не светит – одна мысль о том, что, глядя на него, Сугуру может испытывать отвращение, оседает горьким комом в горле, который не выходит сглотнуть, как бы Сатору ни пытался. А в это время тревога Мегуми нарастает все сильнее, он пытается осторожно, со свойственной ему тактичностью расспросить, в чем дело, пытается исподволь накормить чем-нибудь. Но Сатору от расспросов уклоняется, снова и снова говорит, что не голоден, что уже поел. И постепенно, с течением дней, он начинает замечать, как устает все быстрее, как начинает чувствовать себя абсолютно выжатым круглые сутки, как начинает кружиться голова, как перед глазами появляются черные точки, как даже на привычные фальшивые улыбки сил не остается. Но Сатору списывает это на то, что отвык от таких физических нагрузок и занятий спортом. Но Сатору говорит себе, что нужно просто привыкнуть к этому, новому ритму – и все будет нормально, отлично просто. Но Сатору говорит себе, что он в порядке. В порядке.

***

В полном гребаном порядке.

***

В полном гребаном порядке – до тех пор, пока по темечку наконец не прилетает реальностью и осознанием, как прикладом. Нахрена он не в порядке.

***

Это происходит однажды, когда после душа Сатору выходит в коридор, с полотенцем на все еще влажных полосах, в свежих штанах и футболке, старательно избегавший собственного отражения в зеркале – в последнее время последнее стало привычным. И вдруг он ощущает, как его начинает вести в сторону. На самом деле, это Сатору почувствовал еще в душе – но списал все на слишком горячую воду. Решил, что скоро пройдет. А теперь… Перед глазами вдруг темнеет. Может, это от перепада температур, горячий воздух ванной – прохладный воздух коридора? – думает Сатору, и смутно осознает то, как вяло ощущаются мысли. Он моргает раз. Второй. Хватается за стену. Горло вдруг сжимает паникой, когда Сатору понимает, что сморгнуть подступающую темноту не выходит, что она становится все плотнее, что окружающий мир за ней разглядеть все сложнее. И ему нужно сесть, бля, ему нужно срочно сесть… В тот момент, когда Сатору успевает лишь смутно осознать, что сейчас к хуям просто обрушится, не успев даже самостоятельно сесть на пол – его вдруг подхватывают чужие руки, надежные, крепкие и знакомые. Руки, которым он безоговорочно, инстинктивно доверяет. Руки, которые бережно, но твердо поддерживают его за спину и плечи, перенося изрядную часть веса тела на себя, и принимаются куда-то вести. А Сатору доверительно за ними идет. Наконец, его усаживают на диван, и он вновь моргает – раз, другой, темнота постепенно растворяется, тяжесть в голове медленно растворяется следом, паника отпускает свою хватку на горле, и Сатору с облегчением выдыхает, понимая, что в обморок падать, кажется, больше не собирается. Перед глазами появляется кружка с водой – Сатору механически обхватывает ее пальцами, забирая. А затем встречается взглядом с тем, кто воду принес. Глаза Мегуми – беспокойные, испуганные, что-то среднее между абсолютным ужасом и абсолютной решимостью, готовностью куда-то бежать, кого-то спасать. Сатору спасать. Черт. Конечно же, это руки Мегуми его подхватили – в тот момент, на грани обморока, Сатору был не в состоянии целиком и полностью понять происходящее, осознать реальность, но даже тогда подсознательно знал, что этим рукам доверять может без каких-либо сомнений. Инстинкты Сатору безоговорочно настроены на его ребенка даже тогда, когда мозг ни черта не в состоянии хоть сколько-то связно соображать. – Ты как? Нужно вызвать скорую? – тем временем уже спрашивает Мегуми, внимательно, пристально глядя на него, будто Сатору все еще может в любую секунду рухнуть, и нужно быть готовым его подхватить. Сердце сжимается родительской нежностью и чертовой виной. Сатору заставляет себя сказать: – Нет, Мегуми. Я в порядке. Правда, – ненавидя то, как рвано, чуть слабо звучит собственный голос. – Ну, эта явная ложь, потому что ты очевидно ни черта не в порядке, – припечатывает Мегуми, в голос его пробивается намек на раздражение – но такое, обеспокоенное раздражение, в котором все еще слышится испуг, только что им испытанный. Вина подскакивает выше, перетягивает горло, как удавкой. – Ну, по крайней мере, подыхать прямо сейчас я не планирую, – пытается Сатору сказать весело, но от этого глаза Мегуми лишь сильнее сужаются, а его легкое раздражение перетекает в злость. – Это нихрена не смешно, Сатору, – жестко припечатывает он – и Сатору морщится, потому что нужно очень постараться, чтобы заставить всегда сдержанного, терпеливого Мегуми материться и говорить этим резким и жестким, чуть грубоватым голосом, в котором слышится острота. Но также слышится и уязвимость. Очевидно, Сатору вот как раз очень сильно постарался, чтоб его. И испугал своего невозмутимого ребенка настолько, что тот все еще с последствиями этого испуга справляется. Но тут же Мегуми прикрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов-выдохов, будто пытаясь успокоиться – а когда вновь открывает, на самом донышке его радужек виднеется вина, и он говорит уже куда более собранным, привычно-ровным голосом: – Прости. – Я здесь единственный, кто должен извиняться, Мегуми, – тут же хмурится Сатору. Потому что это в принципе ужасно несправедливо – то, что Мегуми извиняется перед ним, когда буквально не сделал ничего плохого. Когда он имел бы полное право на Сатору наорать, может, даже врезать ему. Но вместо этого лишь на волне своего испуга ответил чуть грубее обычного. – Вероятно, ты только что спас меня не только от обморока, но, может, и от проломленной головы. Так что – спасибо, – фыркает Сатору мягко, как что-то среднее между искренней благодарностью и неловкой попыткой пошутить. Но, очевидно, шутить еще рано. Потому что слова Сатору действуют ровно противоположно тому, как он рассчитывал, надеялся, и беспокойство Мегуми становится лишь сильнее. – Что происходит, Сатору? – спрашивает он тихим, одновременно упрямым и уязвимым голосом, и беспокойство в его глазах граничит со страхом, и Сатору, конечно, мог бы сделать вид, что сам не знает, мог бы убедить в этом даже самого себя – но… Он и без того уже доставил своему ребенку достаточно неприятностей и переживаний, а если сейчас опять примется лгать и нести всякую неправдоподобную нелепицу. Сделает и без того ужасную ситуацию еще ужаснее. Мегуми же наверняка сразу ложь распознает. Мегуми же наверняка станет чувствовать себя еще хуже, очередную ложь услышав – и увидеть в его глазах из-за этого разочарование, или боль, или вновь отголосок неуверенности, потому что ребенок Сатору может опять решить, будто он ему не доверяет… Ощущение, что из-за этого Сатору может сейчас к чертям рассыпаться. Нельзя так. Нельзя заставлять Мегуми продолжать беспокоиться. Так, может, пора уже прекратить, а? И сказать все, как есть? Потому что, возможно, Сатору и твердил самому себе все это время, будто не знает, откуда эта усталость, слабость, черные точки перед глазами. Твердил себе, будто это все из-за непривычки к занятиям спортом – и, может, частично действительно из-за этого, но ведь Сатору не совсем запущенный случай и дело не может быть только… Конечно, он уставал бы от таких, новых для него нагрузок – но все было бы гораздо лучше, если бы только не… Сатору медленно выдыхает, глубоко вдыхает. Морщится. А затем, не позволяя себе взгляд от тревожных глаз Мегуми отвести, не позволяя себе вновь передумать и струсить – наконец тихо признает: – Думаю, это был голодный обморок. Такой ответ не заставляет Мегуми выглядеть удивленным – что очень логично, учитывая, что он постоянно спрашивал, поел ли Сатору или уговаривал его поесть, – а вот обреченным и невыносимо грустным? Очень даже. На секунду Мегуми прикрывает глаза, тоже глубоко вдыхает. А когда вновь открывает их – смотрит еще грустнее и еще тише спрашивает: – Почему? – Это глупо, – вновь морщится Сатору в ответ. – Ты и есть глупый, – легко парирует Мегуми, пожимая плечами – и Сатору фыркает, очень даже оценив эту попытку пошутить, не шутя при этом. Потому что, ну, действительно же глупый. Да и его ребенок произносит это так – без осуждения, без злости, с толикой грустной мягкости, что оскорблением оно совсем, даже близко не ощущается. Родительская нежность сильнее давит на ребра. А уже в следующую секунду взгляд Мегуми ощутимо серьезнеет, когда он добавляет с той же толикой мягкости, а одновременно с этим предельно уверенно: – Но ты же знаешь, что я не буду осуждать, какую бы глупость ты мне сейчас ни сказал. Конечно. Конечно же, Сатору знает. Знает, что у него – самый замечательный и самый понимающий ребенок во вселенной, который в ответ на любую глупость, какую бы Сатору сейчас ни сказал, осуждать ни за что не станет. Так что Сатору вновь глубоко вдыхает. Вновь медленно выдыхает. Пытается отыскать силы и подобрать слова, чтобы наконец сказать то, что даже в его собственной голове звучит, как какая-то невероятная чушь… …и все равно отказывается наконец отпускать. И все равно из этой головы не уходит. Черт. Поняв, что, кажется, никакие гребаные слова не заставят эту чушь звучать более внятно и адекватно, менее глупо – Сатору все же заставляет себя просто сказать то, о чем все это время, все последние недели молчал. Решив начать объяснения с того момента, где вся эта ерунда, в общем-то, и началась. – Ты помнишь, наверное, тот комментарий Сукуны о моем весе? Это было несколько недель назад… Секунду-другую Мегуми непонимающе в ответ на эти слова хмурится – но затем в его глазах появляется осознание, вспышка воспоминания, после чего он начинает хмурится лишь сильнее, но просто коротко кивает. Не прерывая, не задавая вопросов – и просто предоставляя возможность продолжить. Что за чудесный тактичный и понимающий ребенок. А Сатору, пытаясь не думать о том, насколько по-идиотски все это сейчас прозвучит – тут же продолжает, не оставляя себе возможности отступить: – Ну так вот. Он тогда не сказал ничего плохого, конечно, очень даже наоборот, так что ни в чем не виноват. Просто мой мозг зацепился и… надумал. Раздул целую маленькую вселенную из всего одной фразы. Я просто… Я пришел в тот день домой, посмотрел на себя в зеркало – и вдруг… Ты сказал, что я должен что-то сделать со своими чувствами к Сугуру, намекнуть ему на них – но я смотрел на себя, и… Ты же видел, какой Сугуру. Просто чертов бог. А тут я. Со своими щеками и животом, и… И я вдруг задумался – что он думает, когда смотрит на меня? Презирает? Жалеет? Может, он-то как раз при первом взгляде на меня и подумал, что я уж точно буду кучу всего в кондитерской заказывать, а значит, стану отличным посетителем? Я знаю, что это несправедливо. Я знаю, что Сугуру не такой человек – и все равно. Какие у меня шансы с ним, когда я выгляжу вот так, а он – вот так? И даже если шансов не будет в любом случае… Вдруг он со мной общается, потому что жалеет? Вдруг ему неприятно смотреть на меня? Вдруг… На этом моменте Сатору, выпаливший всю эту речь практически на одном дыхании – наконец запирается и глубоко вдыхает. Он осознает, что говорил все более сбивчиво, рвано, бессвязно, слова просто принялись беспорядочно вылетать изо рта, будто давно хотели быть сказанными, будто давно хотелось наконец всю эту копившуюся в голове чушь выдохнуть – а стоило Сатору начать говорить, и остановиться он уже попросту не мог. И в глазах Мегуми с каждым его словом загоралось все больше понимания, все больше беспокойства, ужаса, сочувствия… Но – абсолютно никакой жалости. Ни единого ее следа. Он сам не выносит жалось и никогда не жалеет Сатору; да, конечно, может искренне сочувствовать – но не жалеет. И это то, что Сатору так, так чертовски сильно ценит. Хотя в его ребенка в принципе нет ничего, что можно не ценить. Ощущая, как губы тянет в кривой, горчащей улыбке, Сатору пожимает плечами и напоследок уже спокойнее, ровнее произносит: – В общем, мой мозг отлично дальше все надумал, а об остальном ты в целом можешь догадаться и сам. Самое смешное – вот только нихуя как-то не смешно, – что Сатору даже сбросил немного. Но, как и ожидал, это был попросту гребаный ад. Совершенно того не стоит. Мгновение-другое Мегуми просмотрит на него своим внимательными и понимающими, грустными глазами, и произносит с отчетливым отголоском боли и в голосе, и в оттенках ярких радужек: – Догадаться о том, что ты почти перестал есть, начал каждый день бегать по утрам, записался в спортзал?.. – Ну, конечно же, ты заметил, – хмыкает Сатору. И чего он вообще ожидал? Но если то, что Мегуми заметил его идиотскую голодовку, совершенно не удивляет – учитывая его регулярные вопросы и попытки Сатору накормить, – то вот остальное… Выходит, попытки быть скрытным ни черта не сработали, а? Сатору псевдо-недовольно ворчит себе под нос – но, на самом деле, этому тоже не особенно удивлен. Да и не так уж недоволен, как хотел бы продемонстрировать – напротив, родительская нежность царапает ребра при мысли о том, насколько его ребенку не плевать. – Ты не так хорошо умеешь что-то скрывать, как, видим, думаешь, – пожимает плечами Мегуми, а затем задумчиво добавляет: – Ну, или, может, это просто я хорошо тебя знаю. Родительская нежность царапает ребра сильнее – да, Мегуми совершенно определенно хорошо его знает. Может быть, лучше всех. Может быть, лучше, чем Сатору знает самого себя. – В любом случае, – продолжает тем временем Мегуми, – на самом деле хорошо, что ты был достаточно очевиден. Ты вдруг начал куда-то пропадать и… Я, конечно, понимаю, что ты не обязан мне все рассказывать, это нормально, просто… – брови его сходятся беспокойно к переносице, и он продолжает тише, уязвимее: – Я переживал. Да, быстро понял, в чем дело, что ты просто начал заниматься спортом и что ничего ужасного у тебя не случалось – но облегчение не длилось долго. Потому что… ты не ел, вдруг начал загонять себя до жуткой, очевидной усталости, отмахивался от моих попыток поговорить, и я просто… ощущал себя ужасно беспомощным… не знал, что делать… а сегодня, когда я увидел, как ты хватаешься за стену в коридоре, явно готовый вот-вот упасть… черт, я так испугался, Сатору… И он обрывает сам себя, шумно, с силой выдыхая, выглядя беспомощным и уязвимым, вновь с оттенком того испуга, который испытал; выглядя куда младше… нет, выглядя как раз на свои восемнадцать – просто обычно Мегуми, невозмутимый, спокойный и ответственный, выглядит и ведет себя куда старше своих лет. Смотрит глазами куда более взрослыми, чем у него должны быть. Но прямо сейчас он кажется просто ребенком, который ужасно испугался за своего бестолкового родителя – и чувство вины горечью топит внутренности Сатору, и он сипло выдыхает: – Эй, ребенок… Следом изо горла рвется нелепое, бессмысленное прости – но застревает где-то в трахее, потому что на самом деле Сатору прекрасно знает: никакими извинениями здесь ничего не исправить. Не нужны Мегуми его идиотские извинения. И все, чего Сатору на самом деле прямо сейчас хочется – это сгрести своего ребенка в охапку и спрятать его от последствий собственной глупости Сатору, столкнуться с которыми пришлось Мегуми. Но его ребенок – его невозможный, сильный, чудесный ребенок – уже весь встряхивается. Уже распрямляет плечи. Его взгляд уже знакомо твердеет, серьезнеет, такой невыносимо, страшно взрослый – и у Сатору болит сердце. Болит сердце за своего ребенка. Болит сердце от осознания того, как сильно заставил его переживать. А Мегуми уже хмурится, в глазах его вдруг мелькает какая-то догадка и взгляд на секунду заостряется, в нем появляется настороженность, когда он говорит более привычным, твердым голосом: – Сугуру как-нибудь давал тебе понять, что он имеет что-то против твоего веса? Какие-нибудь случайные комментарии?.. – Нет. Никогда, – тут же уверенно качает головой Сатору. Потому что уж Сугуру здесь точно ни в чем не виноват – и это Сатору может заявить с абсолютной уверенностью, точно убирая хотя бы один повод для возможного беспокойства своего ребенка. Часть напряжения тут же уходит из Мегуми, острота в глазах смягчается. Он кивает. После чего забирается на диван к Сатору, садится к нему боком – и Сатору зеркалит его, тоже боком поворачиваясь и опуская кружку, которую так и сжимал в руках, на кофейный столик. В глазах Мегуми появляется знакомая решимость. Знакомое упрямство. А вместе с тем там светится и знакомая мягкость, пока он секунду-другую просто внимательно смотрит на Сатору – не колеблясь и не сомневаясь, но будто подбирая слова. Его ребенок редко проговаривает важные слова вслух, большую часть времени говоря поступками. Но если уж это делает… – Послушай, Сатору, – наконец начинает говорить Мегуми одновременно осторожно, но со все теми же упрямством и решительностью, удерживая своими, серьезными и уверенными, но мягкими глазами взгляд Сатору. – Я уже говорил это когда-то – но готов говорить снова и снова, если нужно. Готов повторять столько раз, сколько нужно. Ты замечательный такой, какой ты есть. Со всеми своими идиотским шутками, неспособностью заткнуться, извечными солнцезащитными очками и в том весе, в котором уютно тебе самому. Ты можешь быть придурком – но ты чудесный придурок, который не должен меняться ни ради кого, кроме себя самого. Единственная причина, по которой я мог бы о твоем весе заговорить – это если бы из-за этого у тебя были проблемы со здоровьем, но у тебя их нет. Тебе уютно в твоем весе, ты принимаешь себя таким, какой ты есть – по крайней мере, до недавних пор принимал. На последних словах в голос Мегуми на секунду проскальзывает горечь, в глазах мелькает тень боли – но он тут же встряхивается. Вновь начинает выглядеть уверенным и серьезным, когда твердым. Решительным голосом продолжает: – И никто, абсолютно никто не имеет права тебе говорить, что делать или как выглядеть. А если кто-то попытается – ты можешь послать их к черту, у тебя отлично это выходит. И если вдруг окажется – я не думаю, что так будет – но если вдруг окажется, что Сугуру один из тех, кто попытается тебя изменить, кто захочет заставить тебя перестать по-дурацки шутить, или похудеть, или еще что-то – то он совершенно определенно нихрена того не стоит. Ты замечательный. Ты лучший отец, который у меня мог бы быть. И я очень уважаю то, что ты нравишься себе таким, какой ты есть – потому что это более чем заслуженно. Я не хочу, чтобы это менялось. Я не хочу, чтобы кто-то заставил тебя сомневаться в себе, ломать себя ради других. Если бы ты сам, исключительно сам захотел похудеть и делал это здоровыми методами, а не грохаясь в голодные обмороки – я бы ни единого слова против не сказал. Но не так, Сатору. Не по таким причинам. Пожалуй, прекрати делать это с собой. Голос Мегуми – искренний, уязвимый, уверенный. Глаза Мегуми – искренние, уязвимые, уверенные. Весь Мегуми – искренний, уязвимый, уверенный. И на последних слова в его голос, в его взгляд опять проскальзывают отчетливые горечь и боль. Ну что за дурацкий, несносный, прекрасный, попросту самый лучший ребенок. И Сатору ощущает, как к финалу его речи дурацкие глаза жжет дурацкая соль. И Сатору грудную клетку приливом родительской нежности затапливает так мощно, что он попросту не представляет, как ребра не превратились в сплошные сколы. И Сатору попросту не может удержаться. Да и не пытается, если уж честно. Все же наконец сгребает Мегуми в охапку, ощущая, как тот тут же обнимает в ответ, перехватывая поперек спины своими крепкими, надежными руками, которые недавно не позволили Сатору расшибить себе к чертям голову. И ему хочется так много, много, много сказать в ответ. Хочется сказать о том, как невероятно ему повезло, что в его жизни есть Мегуми; хочется сказать о том, какой Мегуми замечательный, чудесный, самый лучший ребенок в мире; хочется сказать о том, что день, когда Сатору решил его усыновить, пребывая в ужасе от собственного решения, но все равно в нем не сомневаясь – лучший, черт возьми, день в его жизни. Лучшее решение в его жизни. Хочется объяснить, как много значит для него все, что он только что услышал – хотя на самом деле Сатору, конечно, ни секунды не сомневался, что именно так его ребенок и считает. Но прямо сейчас. После всех этих недель, которые Сатору провел наедине с херней, творившейся в его собственной голове и заставляющей его херней страдать – было так невероятно важно и нужно все это услышать. Он сам даже не подозревал, насколько. И Мегуми такой Мегуми – говорит о важном редко, но если уж говорит… Попадает прицельно. Именно туда, куда нужно. Но в эти самые секунды Сатору оказывается попросту не в состоянии все это сказать, слова подобрать. Ощущая себя немного разбитым, немного надломленным, будучи немного превратившимся в проливающую соль размазню – Сатору понимает, что прямо сейчас это совсем не плохо. Это – как шаг на пути к исцелению после того, как он наконец отпустил на волю все, что жрало изнутри его неделями, а в ответ получил столько поддержки и понимания, которых, может быть, совершенно не заслужил. Но они все же есть. Мегуми, его несносный, самый лучший ребенок – все же есть, и, может быть, Сатору совсем не заслужил его, но так этому счастлив. В результате все, на что его хватает – это шмыгнуть носом Мегуми куда-то в висок, хрипя: – Ты должен мне чертову ночь мороженого. – Конечно, – без каких-либо сомнений мягко отвечает на это Мегуми, обнимая крепче.

***

И Сатору осознает, что, может, прямо сейчас он не совсем в порядке. Но совершенно определенно будет.

***

С такой прекрасной и абсолютной поддержкой, как в принципе возможно по итогу в порядке не быть?

***

И они действительно устраивают ночью мороженого. И они смеются, и они улыбаются, и они смотрят какие-то дурацкие фильмы, кутаясь в пледы, и, может быть, только может быть, Сатору проливает еще немного соли – никто все равно не узнает, кроме его несносного, чудесного ребенка, который ни секунды не осуждает и уж точно никому не скажет. И Мегуми безропотно поедает мороженое вместе с ним, даже не жалуясь и не ворча. И к мороженому быстро присоединяются другие вкусняшки – а Сатору, наконец, после всех этих недель идиотских голодовок, позволяющий себе есть, что хочется и сколько хочется, ощущает, как жизнь перестает напоминать ад. – Завтра заставишь меня есть всякую полезную зеленую дрянь? – спрашивает Сатору в какой-то момент, бросая на своего ребенка переполненный фальшивой подозрительностью взгляд. Но тот лишь снисходительно машет рукой. – Ладно уж. Могу предоставить тебе один день передышки. И когда довольный Сатору принимается сиять – Мегуми бросает на него псевдо-строгий взгляд и предельно-серьезным голосом добавляет: – Но только один. А иначе ты вовсе отучишься хоть что-то полезное есть. – Ну Мегуми-и-и!.. – принимается тут же донельзя драматично и жалобно скулить Сатору. Потом они пересекаются взглядами. Смотрят друг на друга секунду-другую – и одновременно прыскают. После чего начинают смеяться. Есть в этом смехе что-то немного истеричное, будто напряжение, сковывавшее внутренности все эти недели – наконец начинает отпускать. Но в то же время этот смех очень искренний и очень настоящий. А Сатору смотрит на своего ребенка, счастливо слушая звук его тихого смеха – и ощущает как внутренности скручивает всем этим прекрасным родительским дерьмом. Как мир наконец возвращается на положенную ему орбиту.

***

Потому что один несносный, самый лучший ребенок мир на положенную ему орбиту вернул.

***

После такого Сатору попросту не может продолжать страдать всей этой херней дальше, тем более что то время, пока он морил себя голодом и издевался над собой спортом, действительно оказалось гребаным адом. Так что в следующий раз, когда они с Мегуми приходят в кондитерскую, а взгляд Сатору тут же находит Сугуру – то он моментально расплывается в широкой, искренней улыбке. На которую Сугуру реагирует секундным удивлением. И это заставляет Сатору вдруг остро, с приливом вины осознать: в последние недели его едва хватало даже на фальшивые улыбки, что уж говорить об искренних, так что удивление это очень даже обосновано. А уже в следующее мгновение удивление Сугуру сменяется тем, что расплывается в улыбке собственной. Искренней и прекрасной. Дурацкое сердце Сатору замирает, удар пропускает – и тут же срывается в бешеный ритм, сходя с ума.

***

А сам Сатору вдруг отчетливо осознает – он ни на что это не променял бы. Даже если его чувства останутся безответными навсегда.

***

Вот черт.

***

И когда они с Мегуми устраиваются за привычным столиком, а Сугуру подходит к ним принять заказ – Сатору тут же без сомнений довольно говорит: – Итак. Ты говорил, у вас есть что-то новенькое, что мне совершенно определенно нужно попробовать. Сугуру ошарашенно моргает. А затем опять расплывается в улыбке, теперь уже настолько широкой, яркой и искренней, что Сатору уверен – такую улыбку в исполнении Сугуру он вовсе не видел никогда. Такой улыбкой, по ощущениям, можно было весь долбаный мир осветить. Такая улыбка слепит ему глаза, заставляет его сердце совсем уж истерично колотиться в ребра – но Сатору все равно ни за что бы ни отвернулся, даже если смотреть на эту улыбку грозит ему сожженной сетчаткой и пробившим ребра к хуям сердцем. – Не представляешь, как я рад это слышать, – отвечает Сугуру с отчетливым, ясным теплом в голосе. Но Сатору смотрит в его искрящиеся, мягкие глаза, смотрит на его светлую, искреннюю улыбку – и с удивлением понимает, что, кажется, отдаленно представить все же может. Потому что Сугуру действительно выглядит так, будто рад. Да он же радость попросту излучает – и наблюдать за этим, как ощущать себя, черт возьми, благословленным. Сами собой вспоминаются все эти дни, пока Сатору приходил в кондитерскую и почти ничего не заказывал. Пока едва выдавливал из себя фальшивые улыбки; пока не заказывал почти ничего и уныло ковырялся в крохах того, что все же заказывать себя заставлял; пока их с Сугуру разговоры начали сводиться лишь к каким-то официальным обменам репликами, от чего тошнота застревала в горле булыжником, не позволяя проглотить даже крохи того, что он все же ел, и появлялось страшное ощущение, будто что-то разбилось. Будто Сатору что-то невероятно важное к чертям разбил – и теперь не знает, сможет ли склеить обратно. Вспоминается, что в эти чертовы дни Сугуру смотрел с каждым из них все обеспокоенней, все встревоженней – хотя с расспросами все же больше не лез, вероятно, решив не лезть, куда его не просили; решив, что это не его дело. Хотя вообще-то Сатору так, так сильно хотел бы быть гребаным делом Сугуру. И сейчас, когда они вновь разговаривают – по-настоящему разговаривают, а не предельно вежливо обмениваются абсолютно пустыми, дежурными словами; когда Сугуру вновь искренне, так по-настоящему, так восхитительно ему улыбается – а у самого Сатору тоже наконец есть силы, есть энергия на ответную искреннюю улыбку, а самому Сатору вновь искренне улыбаться попросту хочется. Он осознает, как сильно скучал. То есть, чисто технически, они все же виделись, конечно – за исключением тех первых нескольких дней, случившихся до того, как заметивший все Мегуми вновь осторожно не предложил в кондитерскую вместе сходить. Но… Между ними с Сугуру в эти, последние недели установилось расстояние – ментальное расстояние – виноватым в появлении которого был, конечно, Сатору. И теперь, когда это расстояние вновь если не исчезает, то изрядно сокращается. Когда они вновь говорят, и улыбаются друг другу, и темные глаза Сугуру так прекрасно искрят теплом, искрят искренней радостью. Сатору осознает, что ему вдруг становится легче дышать. Но вместе с тем, глядя на то, насколько Сугуру, кажется, искренне счастлив, что Сатору вновь готов в его кондитерской что-то закатывать – сам Сатору также ощущает короткий, но острый всплеск заслуженной вины. И с чего он вообще решил, что Сугуру стал бы его за лишний вес осуждать? Почему из-за таких идиотских мыслей чуть не разрушил то, что у них уже есть – вот это, искреннее и теплое, с дружеским подтруниванием и настоящими улыбками? Какого черта чуть настолько сильно не проебался?! Какой идиот!

***

Может, ему ничего с Сугуру и не светит. Может, он никогда и не захочет ничего большего с Сатору. Но все же Сугуру совершенно определенно не из тех мудаков, которые стали бы как-либо его вес осуждать. А еще у Сатору есть это – есть адресованные ему искренние улыбки Сугуру и их замечательная дружба, которая уже стоит того, чтобы ценить ее и оберегать. Чтобы не проебать ее к чертям из-за всяких глупостей в собственной голове. Да, может быть, немного и больно от осознания того, что, вероятно дружба так просто дружбой и остается… Но это вполне можно вытерпеть.

***

Улыбка Сатору становится еще шире и еще искренней.

***

А затем Сугуру приносит их с Мегуми заказ – и то, что предназначено Сатору, действительно оказывается чем-то новым, он этого еще не пробовал. Но даже выглядит просто прекрасно. Так что Сатору уже ощущает предвкушение при мысли о том, как прекрасно оно будет на вкус. И вместо того, чтобы тут же уйти – Сугуру почему-то останавливается рядом. Смотрит на Сатору одновременно светло, но с каким-то странным, вдруг появившимся напряжением, которое не ощущается плохо – и все же остается напряжением, чем-то немного нервозным. Что в исполнении обычно спокойного и стойкого Сугуру крайне редкое явление. – Попробуй и скажи, что думаешь, – говорит он, и в голос тоже толика напряжения проскальзывает, но при этом улыбается Сугуру все еще абсолютно искренне. Так что Сатору не спешит начинать паниковать и переживать. По крайней мере, эту просьбу Сугуру он может без проблем выполнить – к чему решает тут же и приступить. Черт, помимо прочего Сатору все-таки и жутко скучал по здешней еде. Так что он тут же с готовностью пробует – и… на секунду застывает ошарашенно. О. О-о-о! Абсолютно идеально! Даже идеальнее, чем те самые моти! Из его горла опять непроизвольно вырывается такой же звук, который вырвался и в тот, первый его визит сюда, когда он также впервые те моти попробовал – и глаза Сугуру, кажется, темнеют еще сильнее, чем в тот раз, и взгляд его совершенно определенно на секунду прикипает к губам Сатору. В этот раз Сатору, хоть и отвлечен на идеальность вкуса в собственном рту – но все же совершенно уверен в том, что видит. Правда, взгляд Сугуру тут же возвращается к глазам Сатору, пока напряжение в нем сходит на нет, утягивая за собой отголоски нервозности, и его искренняя улыбка вновь становится широкой и счастливой, а радужки самым прекрасным образом загораются. – Я приму это за комплимент, – мягко, тепло и явно довольно говорит Сугуру. И Сатору требуется мгновение, чтобы наконец отмереть от своего восторженного ступора, прожевать и отыскать связь с реальностью. Тут же хочется отправить в рот следующий кусок – но для начала он все же просто обязан восторженно выпалить ответное: – Комплимент – это очень мягко сказано! Черт возьми, Сугуру. Это идеально. Восхитительно. Я уже знаю, что закажу еще, хотя успел только попробовать. Заранее зачинаю тосковать, представляя, как моя тарелка опустеет. Вероятно, я буду много ныть и жаловаться, пока передо мной не появится следующая порция. Я думаю, это лучшее, что я ел в своей жизни. – Даже лучше, чем мои моти? – произносит Сугуру с мягким поддразниванием и восхитительным веселым блеском в глазах, на который Сатору очень старается не пялиться, заставляя себя сконцентрироваться на разговоре. Что, в общем-то, становится все труднее и труднее, учитывая, что с одной стороны рядом с Сатору весь такой идеальный, сверкающий глазами и улыбкой Сугуру. А с другой стороны прямо перед ним тарелка невероятной вкусности, требующей тут же себя съесть. И в это время ему приходится разговоры разговаривать?! Жизнь – такая ужасающе сложная и жестокая штука! Но, так уж и быть – Сатору готов пройти через эти сложности и столкнуться с этой жестокостью, если речь идет о разговорах с Сугуру и о том, чтобы петь оды вкусности, находящейся перед ним. Так что Сатору все же заставляет себя кое-как сконцентрироваться – и чуть виновато морщится. Обиженным при этом Сугуру совсем не выглядит, вообще-то – но до сих пор Сатору был невероятным поклонником его моти, а теперь вот, кажется, появился достойный конкурент им. – Кажется, так и есть. Прости… – начинает Сатору Но тут он вновь прокручивает в сознании все, что сказал Сугуру, и в голове его бестолковой наконец вспыхивает догадка, из-за которой Сатору почти физически ощущает, как собственные глаза распахиваются шире. Недоверчиво уставившись на Сугуру со все нарастающим восторгом, он свою догадку выпаливает: – Это же ты приготовил, да? Светлая улыбка Сугуру становится короче, приглушеннее, и будто бы… застенчивее? Еще одно крайне, крайне редкое явление для него, настолько редкое, что до сих пор Сатору становиться его свидетелем не приходилось. И пока он на эту улыбку пялится, ощущая внутри что-то, сродни нарастающему благоговению. Сугуру тихо отвечает: – Ну… да. И я, вроде как, очень надеялся, что ты попробуешь, когда все же решился внести это в меню, на что Сукуна без проблем согласился – но потом ты почти перестал у нас есть и… О. О, черт. Тут же Сатору ощущает, как вина сжимает ему горло ощутимее, сильнее – мешаясь со вспышкой раздражения на самого себя. Что же это получается. Он уже давно эту вкусность мог бы есть – но только по собственной глупости столько времени потерял?! Когда Сатору думает, что невозможно быть еще большим идиотом – вдруг выясняется что-то вот такое и… ну, продолжать и дальше убеждать себя и весь гребаный мир в том, что у него всегда все по плану, становится попросту невозможно. Хотя, нет, мир-то он убеждать продолжит, определенно. А вот с убеждением самого себя – проблемы, да. Перед Сугуру, кажется, он попросту обречен всегда себя идиотом выставлять. Вот только сам Сугуру все еще совсем не выглядит обиженным, обвиняющим не выглядит тоже – в его глазах лишь вновь появляется уже очень знакомое Сатору беспокойство, когда он колеблется долю секунды прежде, чем предельно осторожно спросить: – Что бы ни происходило с тобой в последнее время… сейчас все в порядке? Ох. Сердце Сатору принимается ломиться в ребра, дурное и чуточку обезумевшее, просящееся в сильные руки напротив. И это так глупо. И Сатору такой глупый. Знает ведь – безусловно знает, как может не знать? – что Сугуру совсем не все равно. Все эти недели наблюдал же, как лишь увеличивалось его беспокойство при взгляде на Сатору, как оно все настойчивее плескалось в радужках темных прекрасных глаз. Но все равно, когда Сугуру спрашивает – да еще вот так, осторожно, тактично, будто ему очень важно узнать, убедиться, но он все же без проблем отступит, если Сатору не захочет отвечать. Если, по какой-либо причине – не сможет ответить… Ну, дурное сердце – в ребра, да. А сам Сатору – немного в конечную от того, как же он вляпался в прекрасного мужчину напротив. Как же он абсолютно, пугающе, но чудесно беспомощен перед этим мужчиной – перед брутальным ангелом, божеством. В результате все, на что Сатору хватает – это лишь прохрипеть: – Да, в порядке. Проходит мгновение, другое, третье – и они оба в них вязнут, застывают в каком-то моменте, ощущающемся чем-то будоражащим и прекрасным, и Сатору смотрит в темные глаза напротив, и видит облегчение в них от такого ответа, видит, как уходит беспокойство, как оно вновь сменяется теплом, мягкостью. И чем-то. Чем-то, для чего он не может найти подходящих, нужных слов – и все же от чего ощущает, как дыхание перехватывает, как по венам проходятся разряды тока невероятно приятным образом. По краю сознания проходится мыслью о том, что, если так продолжится – Сатору может сотворить какую-нибудь глупость. Сказать какую-нибудь глупость, которая может разрушить дружбу, и так им чуть не проебанную. Что-нибудь о том, как прекрасны глаза Сугуру, например. Или о том, как Сатору нравится в них тонуть. А может и вовсе какую-нибудь глупость сделать – например, подавиться вперед, и обхватить ладонью затылок Сугуру, выпутывая его волосы из пучка, чтобы наконец увидеть их, свободно спадающими на плечи, как давно хотелось, и запутаться в прядях пальцами, и притянуть ближе, и поцело… …нет уж. Нет. О поцелуях с Сугуру ему точно лучше не думать. Дерьмо. Так что Сатору все же заставляет себя взгляд отвести – и скольких же усилий ему это стоит, черт. Он осталяет себе секунду на то, чтобы выдохнуть, чтобы отвесить себе ментальную оплеуху, чтобы в себя хоть немного прийти. А затем вновь смотрит на Сугуру, растягивая губы в ухмылке – и, чтобы разбавить момент, чтобы вновь научиться, черт возьми, дышать. Говорит: – И я совершенно определенно хочу еще. В первую секунду Сугуру только моргает как-то немного оторопело – словно и он тоже этот недавний момент ощутил, словно и ему тоже нужно мгновение, чтобы в себя после такого прийти. Но Сатору очень, очень, черт возьми, старается не слишком на это надеяться. А тем временем взгляд Сугуру уже становится осознаннее и в его удивительных радужках яркими искрами вспыхивает веселье, и он смеется, смеется, и это такой искренний, такой чистый, такой прекрасный звук. Всю жизнь Сатору слушал бы – чудесная была бы жизнь. Отсмеявшись – Сугуру тепло отвечает: – Я надеялся, что ты это скажешь.

***

…и Сатору так. Так невероятно в нем пропал, черт возьми.

***

А дальше все возвращается к тому, как было раньше – но вместе с тем отличается от того, как раньше, невероятно важными мелочами, бесконечно ценными деталями. Да, Сатору вновь не просто ходит в кондитерскую – а еще и опять нормально что-то заказывает. И выясняется, что Сугуру включил в меню еще несколько своих прекрасных десертов – а Сукуна, как оказывается, всегда был только за это. Но по какой-то причине Сугуру медлил – Сатору не уверен, по какой именно, но кажется, он и впрямь искренне считает, будто существенно хуже Сукуны в готовке. Ну, они оба в готовке хороши, если говорить объективно, может, Сукуна и впрямь в чем-то лучше – но Сатору сложно быть абсолютно объективным. Потому что он, кажется, неисправимый фанат десертов Сугуру. О чем не устает ему восторженно говорить – и ощущает, как сердце заходится в истерике, как за ребрами ярко вспыхивает счастье, когда Сугуру реагирует на это искренними улыбками и собственным счастьем. И Сатору, конечно, от каждого из новых десертов Сугуру остается в абсолютнейшем восторге. Если же он еще несколько раз издает тот самый звук, когда их пробует – исключительно случайно, Сатору попросту не в состоянии это контролировать, слишком вкусно же, ну! – и замечает, как Сугуру вновь реагирует, как темнеют его радужки Как взгляд этих радужек на одну мимолетную, прекрасную секунду прикипает к губам Сатору… Ну, эти моменты Сатору жадно высекает в своей памяти, складывает их на отдельную полку – особо важное, бесценное или вроде того. Но при этом очень, очень старательно о них не задумывается. Очень пытается не придавать им того значения, которого в них может не быть – но которого так отчаянно хочется… Впрочем, не придавать значения становится все сложнее и сложнее, потому что те самые невероятно важные мелочи, бесконечно ценные детали – они же все копятся, и копятся, и копятся, и от них не выходит отмахнуться, как ни пытайся. Да Сатору и не слишком-то пытается, если уж честно. И моменты, подобные тому, что случился недавно – они не то чтобы повторяются, потому что каждый из них уникален, но все же случаются. Иногда осколками рассыпаются тут и там. Это правда мелочи, правда детали, которые, наверное, в принципе не стоит даже толком замечать, на них концентрироваться. Но Сатору ведь не замечать, не концентрироваться не может. То они случайно соприкоснутся пальцами – и Сугуру не одергивает руку тут же, и касание задерживается дольше нужного. А Сатору ощущает себя идиотом из-за того, как такая мелочь заставляет его дыхание сбиться. То, увлекшись своей болтовней – Сатору вдруг осознает: вместо того, чтобы заткнуть уже, ну или как минимум попытаться, как сделало бы подавляющее большинство – Сугуру лишь смотрит на него с теплой какой-то чуть пришибленной улыбкой. И действительно внимательно слушает, какую бы ерунду он ни нес. То Сатору ловит на себе знакомый темный взгляд, в котором виднеется что-то нечитаемое, но такое, что жар приятно и будоражаще бежит по позвонкам. И Сугуру обычно тут же тепло, добродушно улыбается, тут же светлеет глазами, как только замечает внимание Сатору на себе – и та тень во взгляде изрядно приглушается. Но все же не исчезает полностью. Из-за всего этого Сатору ощущает себя каким-то долбанутым драконом, который собирает все такого рода мелочи, как небольшие сокровище, жадно их оберегая. Но ничего не может с собой поделать. И не пытается, ага. И ему кажется – так отчетливо, с каждым днем лишь отчетливее кажется – что между ними что-то накаляется, нарастает. И Сатору говорит, говорит, говорит себе не надумывать, не придавать этому слишком большого значения, не строить каких-то воздушных замков – хотя в принципе никогда не был к такому склонен, – чтобы по нему потом не ебнуло осколками. И Сатору так боится верить, что все-таки не кажется. Но ощущение, будто взгляды Сугуру все чаще задерживаются на его губах, будто в глазах Сугуру при взгляде на него все чаще мелькает нежность – но параллельно с ней мелькает и то самое, нечитаемое, что-то более темное, что-то, заставляющее кровь кипеть. Но ощущение, будто воздух перед ними принимается искрить статикой, как предгрозовой. Но ощущение, будто взрыв неизбежен. Будто этот взрыв может оказаться в числе самого прекрасного, что с Сатору случалось, если только ему не мерещится.

***

Либо стать попросту самым ужасным. Если все же мерещится.

***

И тем временем Сатору замечает, как между Сукуной и Мегуми тоже что-то… Меняется. Кажется, после того раза, когда Мегуми несколько дней не появлялся в кондитерской – из-за Сатору, ага, – после чего Сукуна во всеуслышание признался, что по нему скучал, между ними все же что-то меняться начало. И меняться в лучшую сторону. Но Сатору, слишком занятый глупостями в своей голове, попросту ни черта не замечал. Ну, или почти не замечал – но был слишком занят собственными страданиями, чтобы по-настоящему на этом сконцентрироваться. Зато теперь, когда он от своих бессмысленных страданий наконец – наконец! – свободен. У него появляется время и возможность, чтобы сконцентрироваться, чтобы понаблюдать, чтобы начать очень многое замечать. И вот, теперь, Сатору становится свидетелем того, как Сукуна действительно пытается с Мегуми разговаривать – то есть, вот прямо разговаривать, вот прямо словами через рот, вот прямо будто он социально приспособленный татуированный придурок… то есть, человек… то есть, все же татуированный придурок. То есть, социально приспособленный по его татуированно придурошным меркам, конечно. Да все еще с грубостями и колкостями – но все же такими, что они совсем не ощущаются злыми и ядовитыми. Такими, что Мегуми отвечает на них в своей обычной саркастично-сухой манере, явно больше не воспринимая это на свой счет, не воспринимая, как оскорбление. Совсем не выглядя больше так, будто ощущает потребность обороняться и защищаться. Так что, все-таки – прогресс очевиден. А наблюдать за этим сродни какому-то чертову чуду, считает Сатору.

***

Ладно, может, он чуть-чуть драматизирует – ну учится один татуированный придурок говорить словами через рот, перестав наконец каждым вылетающим из этого рта грубым, ебланским словом причинять боль ребенку Сатору. Абсолютно обыденная ситуация. Ничего особенно. Вполне ожидаемо. Ну какое уж тут чудо, а?

***

…но Сатору все-таки настаивает – очень даже чудо.

***

Ну кто бы мог подумать, что этот татуированный придурок наконец найдет свои мозги там, куда он их запихнул. Чем не чудо, а?

***

И однажды, в один из дней, Сатору наблюдает за тем, как Сукуна подходит к их столику под каким-то абсолютно очевидно выдуманным дурацким предлогом, до того несвойственно этому татуированному придурку вежливым, что немного не по себе. Хотите-еще-что-то-заказать-принести-вам-воды-может-что-нибудь-нужно, и прочее неловкое бла-бла-бла, которое ему крайне хреново в присутствии Мегуми удается. Ну или, если переводить всю эту чушь с Сукуновского… …Мегуми-Мегуми-Мегуми-посмотри-на-меня-Мегуми-я-соскучился-по-тебе-Мегуми-обрати-на-меня-внимание-Мегуми-попроси-меня-хоть-о-чем-нибудь-Мегуми-нужна-звезда-с-неба-так-я-ее-тебе-вместе-с-куском-неба-вырву-только-заметь-меня-Мегуми-Мегуми-Мегуми. В целом – как-то так. И вот притихший Сатору становятся свидетелем того, как эти двое разговаривают. Вполне естественно разговаривают – как только этот татуированный придурок прекращает свои попытки вежливую чушь выдать, – будто это для них совершенно обыденно и в этом нет абсолютно ничего особенного. Сукуна бросает что-то беззлобно-колючее – Мегуми легко парирует. Мегуми хвалит то, что заказал и только что съел – Сукуна, который, конечно, это готовил, тут же знакомо краснеет ушами и смотрит в ответ так, будто не только звезду с неба для него вырвет. Будто отыщет способ подарить ему весь чертов космос. А Сатору ощущает, как у него тепло дергаются уголки губ – все-таки, чтобы он ни думал драматично о каком-то там чуде, на самом деле это выглядит очень естественным и правильным, будто вот так все всегда и должно было быть. Просто кое-кому нужно было уже достать свои мозги оттуда, куда он их там запихнул, ага. Ну что за придурок татуированный. И в следующее мгновение Сатору уже вдруг видит, как этот самый татуированный придурок, явно бессознательным жестом, тянется к лицу Мегуми, а затем присаживается перед ним на корточки – и бережным, неприкрыто нежным касанием смахивает крошку с уголка его губ. Тут же Сукуна застывает. Глаза его медленно расширяются по мере того, как до него явно доходит, что именно он только что сделал – и на придурковатом татуированном лице появляется выражение, смешивающее в себе благоговение и ужас. Сатору приходится прижать ладонь к лицу, чтобы не заржать во весь голос. Но при этом Сукуна и не спешит руку убирать – явно вовсе не дыша, а Мегуми, в свою очередь, не спешит от касания отшатываться. Они так и замирают, друг на друга глядя. У Сукуны на придурковатом татуированном лице – восторг и благоговение все же перекрывают ужас, когда он явно осознает, что к чертям ничего все же не испортил. У Мегуми на всегда невозмутимо, нечитаемом лице – едва уловимо смягчаются углы, обычно напряженные и острые. Вдруг у Сатору появляется ощущение, будто он оказался прямо в центре какой-то романтической дорамы, где главный герой – его ребенок, достался которому один татуированный придурок. А сам Сатору – второстепенный персонаж. Обеспокоенный родитель, готовый в любую секунду достать дробовик для того самого татуированного придурка, если вдруг что. Приходится прижать ладонь к лицу сильнее, чтобы не фыркнуть вслух. – У тебя здесь… какая-то крошка… была, – наконец сбивчивым, сиплым шепотом выдыхает Сукуна, прерывая повисшую тишину. А Мегуми невозмутимо, ничего не выражающим голосом на это отвечает: – Я догадался. Опять повисает тишина. Сукуна все еще не спешит ладонь убирать, пока Мегуми все еще не спешит от этой ладони отшатываться. Пожалуй, прямо сейчас Сатору потребовал бы у Сугуру попкорна – и неважно, что у них тут такого не водится, ему вполне подойдет альтернатива в виде его фирменных прекрасных моти, так уж и быть, – если бы все же главным героем не был его ребенок. А так вместо попкорна – или моти – Сатору скорее затребует, опять же, дробовик. Вроде бы, потребность в нем пока что не ощущалась – но на всякий случай, чтобы один татуированный придурок не расслаблялся. Да и просто чтобы над его реакцией на дробовик поржать… Самого дробовика он, конечно, вряд ли испугается – а вот перспективы того, что Сатору может быть против всего того дорамно-романтического дерьма, которое у них с Мегуми явно намечается и которое уже проскальзывает? А сам Мегуми к нему прислушается? Очень даже. Должно быть весело! – Ты сегодня не брился, – тем временем еще более хриплым голосом выдыхает Сукуна, с пришибленно-восторженным видом, и ладонь его мягко, предельно осторожно и медленно скользит на скулу Мегуми. А тот в ответ чуть хмурится. – Эм, да, не было времени. Обычно я не… – Мне нравится, – тут же быстро продолжает Сукуна, поясняя и не оставляя Мегуми возможности договорить – тот, кажется, решил, словно это был упрек, хотя даже Сатору очевидно, что не был. – Это приятно. Тебе очень идет. Хотя тебе все идет, – произносит Сукуна явно бездумно. И глаза его опять распахиваются шире, а на придурковатом татуированном лице проступает испуг, когда до него определенно наконец доходит, что именно сейчас вырвалось изо рта. Следом он спешно произносит: – Я не это хотел сказа!.. И Сатору уже почти прикладывается лицом к ладони – или сразу к столу… Но тут этот татуированный придурко резко обрывает самого себя. Брови его сходятся к переносице. Губы его поджимаются. Испуг на придурковатом татуированном лице Сукуны сменяется решимостью, уши уже так знакомо вспыхивают алым – и он, серьезно глядя Мегуми в глаза, уверенно заявляет: – Нет. Это именно то, что я хотел сказать. И хотя очевидно, что Сукуна дохрена смущен – все эти пылающие уши, все такое, – он все равно заставляет себя не сбегать и продолжает на Мегуми смотреть. Против воли Сатору ощущает укол уважения – определенно же прогресс, ну! А тем временем Мегуми удивленно моргает. Затем взгляд его теплеет, пока он беззлобно, мягко хмыкает: – Ты становишься в этом все лучше и лучше. В комплиментах и всем таком. – Я просто говорю тебе то, что думаю, – еще сильнее хмурится Сукуна, будто ему совершенно не нравится предположение Мегуми о том, что все это могут быть какие-то отрепетированные комплименты. После чего он чуть морщится и добавляет тише, виноватее: – Приятно наконец говорить тебе то, что я действительно думаю, вместо всякой грубой тупой херни, которую не думаю абсолютно. Ненавижу то, что я все равно продолжаю временами лажать, – произносит Сукуна совсем тихо, неприкрыто виновато и попросту чуть убито. Взгляд Мегуми теплеет еще сильнее, но вместе с тем в нем вспыхивает знакомое беззлобное веселье; уголки его губ дергаются в намеке на улыбку, когда он невозмутимо отвечает: – Ну, если ты совсем перестал лажать – это был бы уже не ты. На это Сукуна сначала моргает удивленно, но тут же смеется – не гогочет злобно, что было единственным подобием смеха в его исполнении, который Сатору уже слышал. А по-настоящему, искренне, чуть пораженно смеется, будто от себя этого не ожидал. Полуулыбка Мегуми перерастает в короткую, но полноценную улыбку. Смех Сукуна моментально затихает. На придурковатом татуированном лице вновь появляется знакомое выражение восторженного, пришибленного благоговения, пока он на улыбку Мегуми смотрит. Они опять замолкают. Застывают. Друг другу в глаза смотрят так, будто в них пропадают. В воздухе между ними, кажется, что-то начинает искрить, момент тяжелее, вязнет… …ну уж нет. Нетушки. Это уже точно слишком. Потому что эти двое, кажется, вовсе забыли, что находятся прямо посреди переполненной кондитерской – забыли о Сатору, который прямо здесь, прямо перед ними, прямо на них смотрит. Э-э-эй! И когда Сатору замечает, что эти двое, кажется, начали медленно, но все же подаваться навстречу друг другу – он осознает: пусть и безусловно рад, что у этих двоих все начинает налаживаться, рад за своего ребенка, который выглядит счастливым. Но все-таки его бедные родительские глаза, его бедное родительское сердце совершенно не готово к зрелищу того, как его ребенок с этим татуированным придурком целуется… Да Сатору чуть не взвизгивает испуганно, стоит только об этом задуматься! И все-таки вместо визга ему удается выдать тактичное: – Кхм-кхм. Которое тут же возвращает этих двоих в реальность, заставляя их друг от друга отшатнуться, а Сукуну в этими его полыхающими алым, готовыми сгореть ушами моментально вскочить на ноги. Следом Сатору, в этот раз куда менее тактично – удержаться выше его сил! – добавляет чуть ехидно, глядя при этом на выглядящего основательно пришибленным, с абсолютно нелепым придурковато-татуированным лицом Сукуну: – Я бы предпочел, чтобы определенные татуированные придурки держались от моего ребенка на расстоянии ярда. Трех. Трех городов. Краем глаза Сатору замечает, как куда быстрее пришедший в себя Мегуми крайне демонстративно закатывает на это глаза – но Сукуна еще несколько раз моргает дезориентированно, явно до сих пор не пришедший в себя, пребывающий где-то там, в моменте, который у них с Мегуми сейчас случился. Но затем в его глазах наконец появляется осознанность. Появляется намек на раздражение, когда он бросает на Сатору взгляд – эффект совершенно смазывается, потому что тут же Сукуна опять смотрит на Мегуми, будто удержаться не может, и его искрящие алым радужки моментально теплеют. После чего он, еще раз попытавшись обдать Сатору раздражением – и вновь провалившись в этом. Разворачивается и молча уходит. Тот факт, что Сукуна так и не сказал ничего едкого в ответ – очень многое говорит о том, насколько же его мощно пришибло этим их с Мегуми моментом. – Не обязательно быть таким засранцем, – ворчит Мегуми, когда Сукуна скрывается из поля зрения. Обращается он, конечно, к Сатору, глядя на него при этом с легким прищуром и намеком на не злую, но все же остроту в глазах. И Сатору тут же псевдо-возмущенно вскидывается, восклицая: – Ну конечно обязательно! Это мой родительский долг – портить тебе всякие вот эти ваши романтические моменты и засранцем быть! На это Мегуми опять закатывает глаза, еще демонстративнее прежнего. Вот только острота из радужек, и без того совсем не острая – исчезает полностью, сменяясь чуть раздраженным семейным теплом. Что фыркающий Сатору, у которого ответное семейное тепло растекается за ребрами. Засчитывает себе за победу.

***

– Так кто из нас выиграл в споре? – интересуется Сугуру несколько дней спустя, пока они с Сатору наблюдают за тем, как Мегуми и Сукуна перешептываются в отдаленном уголу кондитерской – у ребенка Сатору светятся глаза, а на губах татуированного придурка ошарашенная нежная улыбка. Ух. Эти двое до того сладкие, что даже сложно отыскать, с чем бы их сравнить – а ведь они буквально в кондитерской, и Сатору чертов эксперт по части сладкого, а! – Какой спор? – тут же оживляется он, бросая взгляд на Сугуру. Неопределенно поведя рукой в воздухе, тот объясняет: – Ну о том, сможет ли Сукуна однажды вообще сказать Мегуми несколько связных слов и не нагрубить или что-то такое. – А-а-а… – тянет Сатору, принимаясь копаться в памяти… и тут же сдуваясь: – Мы так и не поспорили. – Жаль, – флегматично отзывается Сугуру. – Жаль, – принимается дуться Сатору. Но тут ему в голову приходит мысль – и он опять чуть оживляется. Уголки губ дергаются в ухмылке, когда Сатору смотрит на Сугуру и интересуется любопытно и немного беззлобно-насмешливо: – А на что ты поставил бы, если бы мы все-таки поспорили? В ответ Сугуру бросает на него невозмутимый, ничего не выражающий взгляд – но Сатору замечает, как в его темноте что-то вспыхивает. А затем все также флегматично отвечает: – Ты будешь редкостным придурком, когда они начнут встречаться – вот, на что. – Эй! – тут же вскидывается Сатору возмущенно, пусть отыграть это возмущение и стоит ему немалых усилий. – Я, вообще-то, во всем поддерживаю своего ребенка, и сильнее всего хочу, чтобы он был счастлив и в безопасности, – что, конечно же, абсолютная правда. – Это безусловно, – без каких-либо сомнений кивает Сугуру. А затем вспышка в его взгляде разгорается сильнее, уголки губ дергаются, и он добавляет с легким беззлобным ехидством: – Но это не мешает тебе быть редкостным придурком. Не выдержав и не в состоянии дальше отыгрывать свое возмущение – Сатору принимается во весь голос хохотать. Отсмеявшись же – он фыркает: – Ладно, да, справедливо. После чего вновь переводит взгляд на Мегуми и Сукуну – губы тут же растягиваются в теплой улыбке и Сатору фыркает: – Кто бы мог подумать, что они будут таким сладкими и идеальными вместе, а? То есть, технически, они все еще не вместе… – исправляется он, хотя очевидно, что до этого осталось уже недолго – если, конечно, один татуированный придурок опять не засунет свои мозги туда, откуда их едва вытащил. – Но ты понял мысль. – Я уверен, что ты думал, – легко, но серьезно отвечает на это Сугуру, и Сатору удивленно моргает. Потому что, ну… Вообще-то, да, так оно и есть. По какой-то причине он никогда не сомневался, что все эти влюбленные щенячьи взгляд Сукуны на Мегуми по итогу обернутся чем-то прекрасным; что его ребенок по итогу всего этого будет счастлив. Но вот как понял Сугуру? – На самом деле, да, так и есть, – все еще немного удивленно отвечает Сатору. В ответ Сугуру бросает на него взгляд, теплый и мягкий, понимающий, с искрами ласки среди оттенков темноты, от чего глупое сердце Сатору опять. В очередной чертов раз. Сбивается с ритма. – Ты хороший отец, Сатору, – говорит Сугуру так, будто это что-то очевидное, само собой разумеющееся. Будто поэтому он и решил, что Сатору всегда знал – его ребенок с Сукуной однажды будет очень счастлив. Потому что Сатору хороший отец, потому что родительское чутье ему подсказало или еще что-то в этом духе. Что-то в грудной клетке сжимается, вдох застревает в трахее. Ему часто кажется, что он как родитель с Мегуми постоянно проебывается; что его ребенок, которого Сатору совсем не заслуживает – сам заслуживает намного, намного лучшего. И самому хочется быть ему этим лучшим, лучшим родителем. Но Сугуру говорит так, будто Сатору уже им есть. Говорит так, будто правда, по-настоящему верит в это. Ощущение благодарности затапливает грудину, и Сатору приходится раз-другой моргнуть, когда в глазах появляется странное жжение. Какой же Сугуру все-таки. Какой же… – Ну, конечно же, иначе и быть не может. Ведь я абсолютно во всем идеален, а? – ухмыляется Сатору криво, пытаясь отшутиться – то дерьмо, которой он иногда делает, когда начинает ощущать себя уязвимым. Но Сугуру только мягко улыбается в ответ, будто знает, что именно Сатору делает – и отвечает: – А особенно идеален ты в том, чтобы быть редкостным придурком. Сатору моргает. И опять принимается ржать.

***

Вот кто действительно идеален – так это Сугуру. Брутальный ангел. Божество. Был ли у Сатору хоть один шанс против него?

***

И хотелось ли хоть немного этого шанса?

***

Глядя на Сугуру и ощущая как сбивается с ритма сердце – Сатору вскользь задумывается о том, что, может быть, он главный герой в своей собственной романтической дораме. Вопрос только, уготовал ли этой дораме сладко-счастливый финал.

***

Правда, Сатору совсем не против быть второстепенным героем в дораме Мегуми – но только при условии, что уж для него-то с его татуированным придурком точно сладко-счастливый, максимально приторный финал уготован. При условии, что и после финала у них все обязано быть максимально сладко, притворно-счастливо. Потому что его ребенок так чертовски сильно этого заслуживает. А Сатору более чем хватит и второстепенной роли – он и во второстепенной роли определенно будет шикарен. Только пусть у него тоже счастливый финал будет, а? И обязательно…

***

…с Гето Сугуру. Брутальным ангелом. Идеальным божеством.

***

Вообще-то, Сатору абсолютно уверен, что осталось еще совсем немного, чуть-чуть, каких-то полшага – и тогда наконец Мегуми с Сукуной окончательно превратятся в самое невозможно сладкое, что только можно в кондитерской отыскать. Наконец начав встречаться. Но, несмотря на его уверенность – это вдруг затягивается. И затягивается. И затягивается. Эти двое продолжают все также разговаривать, продолжают стрелять друг в друга тоскливо-вляпавшимися взглядами – абсолютно очевидными со стороны Сукуны, куда более сдержанными со стороны Мегуми. И все же, тем не менее, дальше ничего не продвигается. Сатору хмурится. Уже начинает думать, что один татуированный придурок все же опять засунул свои моги туда, где вновь никак не может их отыскать. Но затем. Однажды…

***

Это происходит случайно. Ну правда случайно, Сатору просто вышел из кондитерской воздухом подышать! Вот только, стоит ему на улице оказаться – как до него вдруг доносятся приглушенные, знакомые голоса. Наверное, рациональным, здравым решением было бы тут же развернуться и уйти, чтобы не мешать и не лезть, куда не просили… Но не то чтобы Сатору когда-нибудь был рациональным и здравомыслящим. Да кому вообще это скучное дерьмо нужно? Но он все еще не виноват. Он же не специально. Он не пытался подслушивать – он всего лишь… ну, знаете, случайности случаются, совпадения совпадаются или что-то в таком духе. Не суть. Если же вдруг ноги сами понесли его навстречу голосам вместо того, чтобы отравиться в противоположную сторону – то это все еще не вина Сатору! Это все его ноги. Кто вообще управляет своими ногами?! Эти сволочи куда хотят, туда и идут. Ух. В любом случае – вот Сатору уже ни-капли-не-любопытно-и-совершенно-не-заинтересованно-и-вообще-абсолютно-случайно выглядывает за угол. Чтобы увидеть Сукуну, этого татуированного придурка, который, знакомо краснея ушами, запинаясь, кажется, на каждом слоге, нервно дергая подол футболки с одновременно до пиздеца испуганным, но отчаянно-решительным выражением на своем придурковатом татуированном лице. Говорит, глядя куда угодно, но только не на стоящего напротив, невозмутимо смотрящего на него Мегуми: – Послушай… Я подумал, может, ты согласился бы сходить со мной куда-нибудь… Я имею в виду, не как свидание, а просто… Или все-таки как свидание, если ты захочешь… Не то чтобы я хочу… Да бля, я до пиздеца хочу… Но я понимаю, если ты нет… Тогда мы можем просто по-дружески… Бля, почему я превращаюсь в такой пиздец, когда говорю с тобой? – наконец отчаянно скулит Сукуна, выглядя уже так, будто готов от этого отчаяния волосы на себе рвать. Целиком и полностью, всем своим видом подтверждая свое звание самого настоящего татуированного придурка. Глядя на эту катастрофу, Сатору едва удерживается от хихиканья. И то удерживается только потому, что оно его выдало бы. Но это все же крайне, крайне занятно – наблюдать, как этот татуированный придурок с этими его вечными угрожающе-ядовитыми оскалами и горой чертовых мышц, краснеет и запинается, пытаясь пригласить на свидание того, в кого так очевидно вляпался. После всех прошедших месяцев это не что-то новое, конечно – ну, за исключением части с приглашением на свидание, безусловно. Сатору уже переставал надеяться, что у него хватит мозгов наконец додуматься до этого. Зато веселить это зрелище все-таки не перестает, не перестает оставаться занятным и забавным – да еще и кажется, что прямо сейчас Сукуна добрел до каких-то новых вершин своей придурковатости и нелепости перед Мегуми. Но, по крайней мере, теперь уж точно обходится без всяких еблански-грубых слов, причиняющих ребенку Сатору боль. Успех, ага. Да чего уж там, совершенно определенно прогресс – все-таки начинал-то этот татуированный придурок с того, что вовсе едва мог хоть слово в присутствии Мегуми сказать, и не выставить себя грубым ебланом! Можно ли это назвать личностным ростом? Сатору считает, что да – но не то чтобы он собирается говорить об это Сукуне, конечно же. А в это время у Мегуми наблюдающего за всей нелепой катастрофой перед ним, которую сейчас предсатвялет из себя один татуированный придурок – мягкие искры в глазах и уголки губ ласково дергаются. Все-таки абсолютно очевидно, каков его ответ – но, потому что это Мегуми, который иногда может быть тем еще засранцем. Он сохраняет это свое невозмутимое выражение на лице и сухо говорит: – Мне казалось, что ты меня на дух не переносишь. А Сатору совершенно определенно отчетливо видит, что он не всерьез, видит все ярче вспыхивающие беззлобно-веселые, ласковые искры в его глазах – и фыркает в основание ладони, которую прижимает ко рту. Да уж, его ребенок действительно может быть засранцем, когда захочет. Как же чертовски сильно Сатору им гордится! Тем более, что Сукуна заслужил. Уж после всего-то, что Мегуми от него в начале их знакомства наслушался, ну. Но, кажется, уже зная его достаточно хорошо, Сукуна тоже не ведется на всю эту показательную сухость, которую Мегуми не очень-то и пытается отыграть. По крайней мере, этот татуированный придурок не начинает выглядеть совсем уж отчаявшимся и до летального перепуганным – как можно было бы ожидать, восприми он такое заявление целиком и полностью всерьез. Действительно реши он, будто Мегуми до сих пор считает, что этот татуированный придурок на дух его не переносит. Но вот вина отчетливо и ярко проступает у Сукуны в бликующих алым глазах, и он морщится. Говорит тише, с той же виной в голосе, с оттенком отвращения. Явно к самому себе. – Бля… Я плох в этом, ладно? Пиздец полный. Я никогда не хотел грубить тебе – просто открывал свой идиотский рот, хотел сказать что-то хорошее, что-то о том какой ты охуенный. Ну, или хотя бы нейтральное. А получалось…. То, что получалось. Не знаю, какого хуя. У меня раньше так, как с тобой, не было. Ни от кого никогда так не крыло. Никто никогда так до пиздеца не восхищал. Ни с кем никогда настолько сильно не хотелось не проебаться – а по итогу я, бля, только и делал, что проебывался. Ты же такой… – на секунду Сукуна замолкает, будто захлебывается словами. Будто то ли нужных отыскать не в состоянии, то ли не знает, какое из важных выпалить первым – то ли попросту нужных слов еще не придумали. Но затем он медленно выдыхает. И в глазах алым вспыхивает решимость, смешанная с уязвимостью. И та же смесь решимости и уязвимости отражается у него на придурковатом татуированном лице. Когда Сукуна продлолжает – он звучит уже уверенней, тверже. И вместе с тем до уязвимого искренне. – Ты же такой красивый, умный и дерзкий. Язвительный и сильный. Способный постоять за себя и словесно, и физически. Гребаное совершенство, черт! Я от тебя взгляд отвести не могу с тех пор, как впервые увидел – а уж когда узнал, что за всей этой охуенной картиной скрываются чертовы охуенные галактики, так и вовсе окончательно в тебе пропал. У меня от тебя так крышу сносит, Мегуми, что как говорить забываю и превращаюсь в полнейшего… – …еблана, – невозмутимо подсказывает Мегуми с оттенками мягкости, с оттенками нежности, которая все сильнее, все отчетливее плескалась в его направленном на Сукуну взгляде с каждым новым словом этого татуированного придурка. На это сам Сукуна фыркает. Смотрит на Мегуми одновременно виновато – и все же с тенью несмелой, едва уловимой, но отчаянной надежды в глазах. – Охуеть, как мягко сказано, бля, – сипло отвечает он. На какое-то время они опять замолкают, а Сатору, прокручивая в голове все то, что Сукуна сейчас сказал, просто не может не подумать. Прогресс ведь правда же, ну. Вот он, Сукуна, который наконец может сказать то, что правда о Мегуми думает, выглядя при этом жутко искренним и чертовски уязвимым. Так, будто ребра себе ломает, сердце вытаскивает и протягивает его Мегуми, мол – вот, бери, твое, а если не нужно, можешь просто вышвырнуть, растоптать, под локомотив бросить. Мне не нужно тоже, если не нужно тебе. А в это время Сатору с каждым услышанным словом лишь убеждается все сильнее и сильнее – да, этот татуированный придурок скорее и впрямь сердце себе вырывает и сам растопчет, чем причинит Мегуми хоть какую-то боль. И вот эти двое стоят там, смотрят друг на друга с теплом и нежностью, а у Сукуны глаза неуверенные и уязвимые. Будто Мегуми вот-вот подпишет ему приговор. Будто он правда ждет, что Мегуми в любой момент может его сердце растоптать – не намеренно, не чтобы боль причинить, а вежливо и тактично, а просто потому, что не чувствует того же, потому что иначе из-за этого просто не выйдет. И Сукуна готовится это принять. Готовится принять – потому что совершенно очевидно, что навязываться Мегуми и мудозвонить он точно не собирается. Будто не понимает, что Мегуми ведь сам – в этом плане такой же. Скорее уж вырвет собственное сердце и растопчет, чем причинит Сукуне боль. Но Сатору понимает. Сатору видит. Сатору знает. Сатору ощущает, как в подреберье у него океаном растекается тепло. Все у этих двоих будет хорошо. Может, Сукуна и татуированный придурок – но ради Мегуми, ради счастья и безопасности Мегуми он явно. На все. А это самое важное. Когда ребенок Сатору счастлив – Сатору счастлив тоже. И вот Сукуна наконец спрашивает тихо, осторожно, глядя все также неуверенно и уязвимо, лишь с несмелой надеждой: – Подаришь мне шанс? В ответ Мегуми на него, как на самого невозможного татуированого придурка в мире – то есть, в его случае это значит: с легким раздражением и с безграничной нежностью. А затем говорит сипло, с той же нежностью: – Ты такой идиот. Когда он подается вперед и ладонью обхватывает Сукуну за затылок, притягивая его к себе ближе – все, что еще успевает заметить Сатору, это то, как неуверенность и уязвимость на придурковатом татуированном лице сменяются недоверчивым восторгом, сменяются пришибленным восхищением. Сменяются разгорающейся все ярче и ярче надеждой. После чего Сатору тут же отворачивается и уходит.

***

Остальное ему все еще лучше своими бедными родительскими глазами не видеть. Лучше свое бедное родительское сердце пощадить от таких травм.

***

А по лицу Сатору тем временем уже расплывается злорадная ухмылка. Что ж. Совершенно определенно наконец пришло время для того самого, угрожающе-родительского разговора с Сукуной. Включающего в себя угрозы дробовиком.

***

Ну наконец-то!

***

– Ну как, ребенок? Твои вкусы еще не изменились? Не стал вдруг фанатом сладкого? – несколько дней спустя интересуется Сатору с ухмылкой, обращаясь к Мегуми. Попросту не может удержаться. После того разговора Мегуми с Сукуной у этих двоих все, кажется, наконец налаживается, и Сатору искренне радуется за своего ребенка – но просто не может его не поддразнить. – И с чего бы мне им стать? – невозмутимо и непонимающие вздергивает бровь Мегуми. И Сатору фыркает, произнося как бы легкомысленным тоном: – Ну, знаешь. Вы с Сукуной сладкие настолько, что это даже для меня слишком. Во всей кондитерской теперь ничего слаще не отыскать – а ты ведь понимаешь, что уж я-то говорю это со знанием дела. Ну вот я и подумал… – и он замолкает, ухмыляясь еще шире. Ничего не выражающее лицо Мегуми остается… Ничего не выражающим. Ну конечно. В ответ он только вздергивает вторую бровь в компанию к первой и хмыкает: – А у тебя все, как и всегда, к сладостям сводится, да? И почему я абсолютно не удивлен? На это Сатору не удерживается – и принимается громогласно ржать. Ну что за несносный ребенок, а! Кажется, попросту невозможно его хоть сколько-то смутить. Не то чтобы Сатору всерьез на это рассчитывал. – Я рад видеть тебя таким счастливым, ребенок, – искренне говорит он, отсмевшись. И Мегуми, глядящий куда-то перед собой, реагирует на эти слова дернувшимися уголками губ и искрой упомянутого счастья, смешанного с нежностью – в глазах. Будто прямо сейчас одного татуированного придурка вспомнил. Но затем он поворачивается к Сатору. Нежность в его глазах становится другой – знакомо-семейной, на Сатору обращенной, и Мегуми произносит в ответ с теплом, проскользнувшим в его обычно невозмутимые интонации: – Уверен, тебя самого очень скоро ждет что-то невероятно сладкое, что тебе понравится. Если только вы двое это не упустите. Конечно же, Сатору понимает, кто эти двое. Он сам, очевидно. И. Конечно же. Гето Сугуру. Брутальный ангел. Идеальное божество. Сатору шумно, с присвистом выдыхает, ощущая, как внутри просыпается что-то уязвимое, как робкая надежда пытается разгореться сильнее – но Мегуми смотрит на него с искренней, теплой уверенностью, будто ни секунды не сомневается, что так и будет. Ну, если они двое не упустят, ага. А своему ребенку Сатору привык доверять сильнее, чем самому себе. Он фыркает: – Ну, уж я-то совершенно определенно буду рад вместе с ним стать такими невыносимо сладкими, что у всех сахар будет срепеть на зубах. – Даже не сомневаюсь, – мягко улыбается ему Мегуми. И Сатору, почувствовав мощный прилип семейного тепла к своему ребенку, почувствовав, как от знакомого родительского дерьма защемило приятно сердце из-за этой тактичной, но абсолютной поддержки Мегуми – не может удержаться и сгребает его в охапку. В ответ его ребенок вздыхает, но обнимает в ответ, и Сатору выдыхает ему куда-то ему в макушку: – Ты – лучшее, что случалось со мной, несносный ребенок. Так всегда будет. Даже встреча с Сугуру, брутальным ангелом, божеством – этого не изменила. Этого ничто не сможет изменить, потому что Мегуми – его прекрасный, замечательный, самый лучшиий ребенок, и Сатору попросту не знает, где был бы без него, без его поддержки, без самого факта его существования в собственной жизни. В ответ Мегуми обнимает его крепче и ворчит: – Да, я тоже большую часть времени в состоянии тебя терпеть. На это Сатору приглушенно смеется в темноволосую макушку, ворча: – Вот ведь паршивец. Но прекрасно, прекрасно зная, как много семейной привязанности за словами Мегуми скрыто. Прекрасно зная, потому что его ребенок всегда это демонстрирует поступками, потому что его ребенок пусть редко, но всегда прицельно об этом говорит, потому что прямо сейчас в голосе его ребенка звучит тонна семейного тепла и все той же семейной привязанности, а его объятия. Крепкие и надежные. И Сатору верит ему. Верит, как не верит себе. Верит, что все у них с Сугуру будет хорошо.

***

Обязательно будет.

***

И, пока у Мегуми с Сукуной, кажется, все становится попросту идеально, пока они смотрят друг на друга пришибленно-вляпавшимися взглядами, и переплетаются пальцами, и улыбаются друг другу нежными улыбками. Пока один татуированный придурок выглядит абсолютно оглушенным собственным счастьем, на Мегуми глядя благоговейными восторженными глазами, будто не может в его реальность поверить. Пока Сатору репетирует свою угрожающе-родительскую речь для этого татуированного придурка… У Сатору с Сугуру все накаляется, и накаляется, и накаляется… …а Сатору терпит, и терпит, и терпит.

***

До того момента, когда наконец осознает, что больше терпеть не может.

***

Ну, то есть, не то чтобы прямо осознает. Ни черта Сатору не осознает на самом деле – это просто… Случается. Неконтролируемо. Абсолютно неосознанно. Просто у Сатору ведь всегда были проблемы с фильтром между мозгом и ртом, когда он находится рядом с Сугуру. Но, потому что Сатору идиот. Он, кажется, успел об этом забыть.

***

И за свою идиотскую забывчивость ему приходится расплатиться. Очень даже логично.

***

Черт.

***

Все случается, когда Сугуру опять вносит изменения в меню – вновь это что-то, приготовленное им самим, и вновь это что-то абсолютно восхитительное. Так что Сатору не виноват. Абсолютно. Совершенно. Винить во всем следует Сугуру и его божественный талант к готовке! А Сатору ведь всего лишь простой смертный. Простой смертный, у которого огромная слабость к сладкому. И еще большая слабость – к Гето Сугуру. Дерьмо. Поэтому, стоит Сатору попробовать очередную вкусность от Сугуру – которой ему, конечно, тут же сносит крышу. Поэтому, стоит Сатору посмотреть после своих восторженных восклицаний в довольное лицо Сугуру, такого очевидно счастливого от того, что ему понравилось. Поэтому, стоит Сатору ощутить, как дыхание перехватывает, как глупое сердце в очередной раз пытается проломить ребра, как внутренности ему топит в абсолютной. Невыносимой. Безусловной вляпанности в Гето, чтоб его, Сугуру… Ну… все просто складывается, вроде как? Накладывается одно на другое. Пазл сходится. Картина наконец полностью проясняется. Или еще какое прочее дерьмо. Если попроще – фильтр между мозгом и ртом Сатору нахрен отшибает, пока он восторженно смотрит на Сугуру, на искры счастья в его глазах, на его ласковую, светлую и искреннюю улыбку. При этом ощущая себя таким в нем пропадающим. И… – Я люблю тебя, – вдруг будто со стороны слышит Сатору, как кто-то говорит его голосом. С восторгом, который он ощущает. Пока его собственный рот шевелится. Кто бы это мог быть? Кто бы это мог сказать? Ну уж точно ведь не Сатору, верно? Уж ему-то хватило бы мозгов не выпаливать абсолютно внезапно даже для самого себя подобные признания, которые он даже мысленно до сих пор еще не произносил… За исключением того, что, конечно же, это делает именно он. Кто, блядь, еще-то, а? Кому еще в принципе мозгов на такую хуйню хватило бы? И Сатору медленно, несколько заторможенно осознает, что именно сейчас ляпнул. И Сатору медленно, несколько заторможенно ощущает, как его внутренности начинает топить в ужасе. И Сатору медленно, несколько заторможенно поворачивается в сторону окна. Еще не поздно из него выйти и него, а?.. Но затем он вспоминает, что это первый этаж и выход получится совсем не эпичным… Вот же черт! Весь мир против него, не так ли? Даже собственный чертов рот, который вот так его подставил, сволочь эдакая! Сатору замирает. Весь мир замирает. Даже дурное сердце за его ребрами, регулярно в присутствии Сугуру с ума сходящее – тоже, в виде исключения, решает замереть. А следом замирает и Сугуру. Его яркая, солнечная, восхитительная улыбка стекает с его губ – и Сатору мысленно скулит, когда в его голове мелькает ужасающая, оторопелая мысль о том, какова вероятность, что больше он эту не увидит, что больше Сугуру ему так не улыбнется. Уж после таких-то ебанутых признаний! Лишь едва и черт знает какими силами не заскулив жалобно вслух – Сатору заставляет себя отмереть, после чего усилием воли отводит от Сугуру взгляд, не в состоянии сейчас на него смотреть. Боясь того, что может в его глазах увидеть. Но тут же начинает по его лицу скучать. Вот же черт! Но он не позволяет себе обурнуться, вместо этого спешно, панически принимаясь тараторить в попытке хоть как-то идиотскую ситуацию исправить: – То есть, я не это имел в виду… – и тут же понимает, что со лжи начинать как-то не очень – так что исправляет уже свое исправление: – Хотя нет, именно это я и имел в виду… Черт, – все же срывается Сатору в легкий, беспомощный скулеж – и пытается опять: – И я сказал это не потому, что ты шикарно готовишь – хотя бы совершенно определенно шикарно готовишь. А потому что ты – это ты. Горячий, как бог, готовишь, как бог, язвителен, как бог, и вообще гребаный идеал, понятия не имею, как ты такой существуешь. С первой нашей встречи не могу понять, и чем дальше – тем понимаю хуже. Но то, что я не понимаю, не мешает не невероятно радоваться тому, что ты все-таки существуешь. Что спустился к нам, простым смертным, с небес или откуда ты там, весь такой брутальный и весь такой ангел. И я в тебе так тотально по уши. Лишь отдаленной частью сознания Сатору понимает, что нихрена не исправляет – а только усугубляет. Что он, кажется, только что почти признался во второй раз… Да черт! Вот только остановить себя Сатору уже не может. Его уже несет. Слова вырываются из него уже сами собой, абсолютно бесконтрольно. И остается лишь им это позволять. Так что Сатору продолжает: – Но я не планировал это говорить, не собирался вываливать на тебя всякие признания… и все равно не могу же я теперь начать тебе врать и утверждать, будто это неправда, верно? Потому что это правда. Ужасная и прекрасная правда. Вообще не представляю, как я мог бы в тебя не вляпаться. И, черт возьми, я хотел все как-то исправить после этого идиотского признания – но, кажется, с каждым гребаным словом только закапываю себя все глубже и глубже. Фильтр между моим ртом и мозгом, похерен, похерен окончательно. Я буду по нему скучать, хотя было бы, по чему скучать. Рядом с тобой он и так работал очень хреново, – вновь принимается скулить Сатору, теперь уже совсем неприкрыто и совсем жалобно. Нет, Годжо Сатору не позорится. Никогда. Ни за что. …за исключением того, что перед Сугуру он регулярно, с первого же дня их знакомства позорится снова, и снова, и снова. За исключением того, что прямо сейчас Сатору просто концентрат крижа и позора, под землю бы провалиться – но его и в аду, такого пиздецового, вряд ли примут. Хотя нет, примут. Куда они денутся? Сатору ведь охуенный и шикарный – для ада это был бы невероятный гребаный подарок, за который они должны были бы стать настолько благодарны! …но еще он – гребаный пиздец. Бля. Краем глаза Сатору все же решает осторожно зыркнуть на Сугуру, с ужасом ожидая отвращения, или презрения, или равнодушия, или долбаной жалости… Но ничего из этого не находит. Позволяет себе чуть-чуть выдохнуть – не с облегчением, конечно, какое уж тут облегчение, но хотя бы выдохнуть. Правда, понять выражение лица Сугуру целиком и полностью он сейчас не в состоянии, слишком ужасом и паникой внутренности топит, чтобы разобрать – может уловить только, что тот в изрядном ахуе. За что его, безусловно, нельзя винить. Сатору вот и сам от себя в охуеть, каком ахуе. Он глубоко вдыхает. И медленно выдыхает. Заставляет себя продолжить – ненавидя то, что собирается сказать, но осознавая, что сказать это должен. – Я понимаю, если ты не чувствуешь того же, – произносит Сатору уже более спокойным, ровным голосом, так уверенно, как может, игнорируя оттенки боли и грусти, против воли в интонации скользнувшие. – Я просто надеюсь, что мы сможем и дальше быть друзьями. Что тебе не слишком… Ну, знаешь… Мерзко. – Почему мне должно быть мерзко? – вдруг оторопело переспрашивает Сугуру, и Сатору понимает, что тот, кажется, все еще в некотором ступоре и в процессе осознания всего услышанного. Но, по какой-то причине, на последние слова не отозваться не смог. Сатору морщится. Наверное, эти самые последние слова вовсе не стоило говорить – но фильтр между мозгом и ртом, опять же, похерен, а внутри после собственного неожиданного признания вновь всколыхнулась, принялась настойчиво царапаться вся та ерунда, которая изъедала ему мозг, пока он страдал херней со своими идиотскими голодовками. Это глупо. Это бессмысленно. Это затолкать бы обратно, далеко и глубоко – туда, где идиотские мысли достать даже сам Сатору никогда больше не сможет… Вот только нихрена не выходит. И назад вернуть то, что сказал, он уже не может; отмахнуться и сделать вид, словно просто ничего не значащую ерунду ляпнул – тоже вряд ли выйдет. У Сугуру вон уже хмурая морщинка между бровями появилась. Так просто он это не оставит. Хотя тот факт, что Сугуру не понял, о чем Сатору говорит, из-за чего ему должно быть мерзко… Ну, сам Сатору очень, очень старается не придавать этому слишком большого гребаного значения – мог бы стать за последнее время в этом долбаным профессионалом, если бы не тот факт, что слишком большое гребаное значение мелочам, связанным с Сугуру, все же снова и снова придавал. Дерьмо. Что ж, ладно. Что-то сказать все же нужно. Так что, приняв настолько максимально небрежный и легкомысленный вид, насколько вообще возможно – и догадываясь, что совершенно в этом провалился - Сатору хмыкает, криво и фальшиво улыбаясь. Указывает сначала на Сугуру, говоря: – Ну, просто посмотри на себя. После чего – указывает на самого себя. – А затем на меня. Это стоит Сатору гораздо больших усилий, чем можно было бы ожидать – горечь поднимается в горле, боль колет по изнанке. Собственная фальшивая улыбка становится все кривее и грозит вот-вот соскользнуть с губ. Но в это время отчетливое непонимание в глазах Сугуру так никуда и не уходит, становясь лишь мощнее, а брови его сильнее сходятся к переносице. – Ну, я смотрю на тебя прямо сейчас, – отвечает он твердым, спокойным голосом, а затем, звуча одновременно невозмутимо и предельно искренне, добавляет: – И вижу шикарного мужчину, которого я до одури хочу уже черт знает сколько времени. Сатору удивлено моргает. Пытается осознать, пока бедные ржавые шестеренки его мозга скрипят. Сердце сбивается с ритма раньше, чем до него доходит, что именно он сейчас услышал. А затем… Ох. О-о-ох. У Сатору слуховые галлюцинации? Он ослышался? Все происходящее на самом деле – сон, который вдруг из кошмара обернулся чем-то до нереального прекрасным? Звучит правдоподобно… Правдоподобнее версии, что это и правда – реальность. Не удержавшись – Сатору оттягивает кожу на предплечье и непроизвольно вскрикивает, когда это оказывается до пиздеца больно; силы он не пожалел, считая, что все равно ничего не почувствует. Сон же, ну. Брови Сугуру теперь взлетают вверх с легким намеком на беспокойство – да уж, выставлять себя перед ним идиотом определенно неоспоримый талант Сатору. И все же… Все же, похоже, не сон. Все же, похоже, реальность. Сердце за ребрами принимается сходить с ума, истерить, грохочет так, что почти заглушает окружающие звуки. В том, что Сугуру не лжет, что это не какая-то шутка или розыгрыш, что это сказано не из жалости или чего-то подобного – Сатору не сомневается ни секунды. Это же Сугуру. Он доверяет Сугуру. Сугуру бы никогда такого не сделал. Да и сказал он эти слова так уверенно, искренне, как что-то невероятно очевидное… Ох, черт. Ох. – Я думал… – беспомощным хрипом вырывается из Сатору, пока он все еще пытается в реальность происходящего поверить. Но кое-какой фильтр между мозгом и ртом наконец все же включается – охуенно, блядь, вовремя, – и Сатору каким-то гребаным образом удается остановить себя до того, как стал бы объяснять, а что же он, черт возьми, вообще думал-то. Уж о ерунде в голове Сатору точно не нужно Сугуру знать. Вот только сам Сугуру, конечно же, без внимания это не собирается оставлять – так что переспрашивает, все еще хмурый, непонимающий: – Ты думал?.. В этот раз Сатору пытается ухмыльнуться, отмахнуться, притвориться, будто ничего особенного за его словами не скрывается, будто ничего особенного сказать он и не хотел. – Да так, неважно. – А я думаю, очень даже важно, – все же настаивает Сугуру – и тут же принимается хмуро перечислять свои догадки: – Ты думал, меня отпугнут твои идиотские шутки? Или эти дурацкие солнцезащитные очки? Или…. И вот тут, к ужасу Сатору, непонимание в глазах Сугуру наконец сменяется намеком на гребаное понимание, когда он предполагает тише: – Твой вес? Сатору немного цепенеет. Бля. Ну вот и что на это ответить? Начать отрицать? – на такое Сугуру точно не поведется. Попытаться отшутиться? – на это он не поведется тем более. Искренне рассказать обо всей херне в голове Сатору, которая не так давно едва не довела его до голодного обморока? От одной только мысли об этом Сатору – в ужасе… В итоге он лишь молчит – и это молчание, кажется, все равно служит ответом лучше любых слов. Потому что в глазах Сугуру вдруг загорается какая-то новая догадка – и тут же, за ней следом, появляется ужас и вина, когда он выдыхает тихо, сипло и чуть-чуть надломленно: – Сатору. Те несколько недель, когда ты почти ничего не ел в кондитерской и постоянно утверждал, будто не голоден… Это… Ты… Ты думал, я стану осуждать тебя за твой вес? И из-за этого пытался похудеть? – и с каждым словом он звучит все тише, все более непривычно для себя сбивчиво, и в глазах его появляется все больше ужаса и вины. Хотел бы Сатору начать отрицать. Хотел бы, чтобы Сугуру никогда об этом не узнал. Хотел бы притвориться, будто понятия не имеет, о чем Сугуру говорит… Но поздно уже притворяться, а? Черт возьми! Ну конечно же, Сугуру догадался. Он ведь так невероятно умен, ему достаточно было всего одной нити, к догадке ведущей – чтобы все понять. Сдерживая потребность огреть себя по дурной макушке чем-нибудь потяжелее – Сатору отчаянно выдыхает, на секунду прикрывает глаза, собираясь с силами и со словами. А когда открывает их – заглядывает в полные ужаса и необоснованной вины радужки Сугуру и принимается объяснять. Потому что больше ему ничего не остается, кроме как попытаться объяснить. – Я знаю, что это было невероятно глупо, – говорит Сатору сипло, ощущая, как сжимается горло. – Я знаю, что ты не такой человек. Понимаю, что ты не стал бы меня за мой вес осуждать. Но это было… Я привык принимать себя таким, какой есть, и гордиться собой. А здесь меня вдруг накрыло. Потому что ты ведь такой… идеальный нахрен. Брутальный ангел. Божество. И тут я – со своим животом, пухлыми щеками и всем остальным. Я такой херни натворил, Сугуру. Ничего не ел, изнурял себя спортом, игнорировал беспокойство Мегуми и его вопросы. Только благодаря ему не грохнулся в голодный обморок – мой несносный, самый лучший ребенок меня подхватил и не позволил упасть. Он же вправил мои идиотские мозги, сказав много чудесных и искренних слов о том, что я замечательный такой, какой есть, и мне не нужно так над собой издеваться. И что ты наверняка примешь меня таким, какой есть, а если вдруг нет, хотя он в это не верил – то ты того не стоишь, – фыркает Сатору напоследок, но выходит как-то совсем не весело. Видимо, потому что ему самому как-то нихуя не весело. – Он прав, – осторожно произносит Сугуру, с грустью и болью в глазах, и искренне добавляет: – У тебя чудесный ребенок, и он абсолютно прав. Если бы я и впрямь начал тебя осуждать – то я того не стоил бы. Но я бы никогда, Сатору. Я… – с каждым словом хмурая морщинка между бровей Сугуру становится все отчетливее. А сам он смотрит и говорит все тверже, все серьезнее. – Я знаю, – мягко перебивает его Сатору. – Да, у меня действительно самый чудесный ребенок, и я понятия не имею, что делал бы без него. И, да, ты никогда не стал бы меня осуждать за мой вес. Я понимаю это. Я знаю это. Я знаю, что ты замечательный человек, Сугуру, и никогда ничего подобного не сделал бы. Я просто… натворил херни. Мы с моим мозгом натворили лютой херни, – смеется он напоследок чуть горько, чуть болезненно. Все еще без следа веселья. А Сугуру уже скользит чуть ближе. А у Сугуру уже радужки смягчаются, оплывают чем-то, так страшно и так прекрасно похожим на нежность. А Сугуру уже, удерживая взгляд завороженного Сатору своими, уверенными и теплыми глазами. Говорит серьезно и мягко. Так искренне, что от этого почти больно – но в хорошем смысле больно. – Сатору. Ты абсолютно восхитительный. Даже когда ведешь себя, как нелепый идиот – ты восхитительный. Я совершенно ничего в тебе не хотел бы менять, ни твои дурацкие шутки, ни твои очки, ни твой вес. А если бы я захотел и приказал бы тебе что-то в себе изменить – то ты должен был бы меня послать. Но я не хочу этого. Никогда не хотел и не захочу. Я люблю тебя, даже когда ты меня бесишь, и… ох. В его глазах загорается осознание, когда Сугуру прерывает сам себя – он явно лишь теперь понимает, что сейчас сказал, пока у Сатору мир слетает с орбиты, сердце с ума сходит и дышать ему нихрена нечем. – Я люблю тебя, – повторяет Сугуру тише, будто примеряется к этим словам, будто пытается осознать… А затем его губы расплываются в улыбке – яркой, солнечной и прекрасной. Его темные радужки вспыхивают – нежностью, теплом и счастьем. Такое прекрасное, такое восхитительное зрелище – Сатору остается лишь завороженно, восторженно смотреть, пока Сугуру говорит, уже уверенней, громче, с тонной сквозящей в словах нежности: – Ты охеренно горячий, умный, смешной идиот, и я пиздец как сильно тебя люблю. Уголки губ Сатору непроизвольно дергаются вверх, за ребрами сердечная мышца пытается их проломить, легкие требуют кислорода, пока вдох стопорится и стопорится, пока мир начинает искрить совершенно новыми, прекрасными красками. Медленно до Сатору начинает доходить реальность происходящего. Медленно до Сатору начинает доходить, что его случайное признание – никакой не проеб и не катастрофа. Медленно до Сатору начинает доходить, что его дурацкие безответные чувства… Что они совсем не безответны. Что Сугуру его тоже… Вот черт! В голове мелькает мысль о том, что Мегуми-то был прав, когда советовал перестать уже наматывать сопли на кулак и намекнуть наконец как-то Сугуру на свои чувства к нему – только в более вежливой и тактичной форме, ага. Что Мегуми-то был прав, когда верил – все у них с Сугуру будет хорошо, если только они сами это не упустят. Потому что его несносный, прекрасный, самый лучший ребенок всегда прав. Из горла рвется счастливый, радостный смех – и Сатору его отпускает. И Сатору видит, с каким теплом и какой нежности Сугуру смотрит на него, хохочущего. Будто смеющийся Сатору – в числе самого прекрасного, что он видел в жизни. Ну, или вовсе самое прекрасное. От этого смех застревает в горле – но приятным образом. И от улыбки ноют скулы. И Сатору так, так сильно хочет поцеловать стоящего напротив восхитительного мужчину – брутального ангела, идеальное божество… А затем он вдруг осознает, что, вероятно, теперь может это сделать. Так что Сатору тянется вперед, и все, на что его еще хватает – это только тихое и немного беспомощное, пока улыбка стекает с губ, и сердце колотится в ребра, и в горле выстилаются пески: – Я могу?.. – Да, черт возьми, да, – тут же без сомнений хрипит Сугуру в ответ с вспышкой той, нечитаемой темноты в глазах, которую Сатору иногда замечал обращенной на себя. И которая заставляет его кровь восхитительно кипеть. И которая, кажется, является желанием, жаждой, голодом – направленными на него, Сатору. Что совершенно, нахрен, восхитительно. Это – весь ответ, который ему нужен.

***

А затем они целуются. И гребаные звезды охуенно взрываются.

***

Спустя несколько дней они вчетвером смотрят какой-то дурацкий фильм у Сатору и Мегуми дома. А Сатору в этот самый момент сидит, откинувшись на крепкое, такое невероятно удобное плечо Сугуру, и наблюдает за тем, как Сукуна смотрит пришибленным, вляпавшимся взглядом на расслабленного, умиротворенного Мегуми в его руках. И до сих пор Сатору так и не поговорил с ним в угрожающе-родительском стиле. Одновременно он совсем не хочет этого делать, попросту не видит надобности, глядя на то, как бережно этот татуированный придурок держит ребенка Сатору в своих руках, с каким мягким и абсолютным, искренним благоговением на него смотрит. Глядя на то, как Мегуми расслаблен в этих руках, как доверительно к грудной клетке Сукуны спиной прижимается – а ведь Сатору знает, как многого стоит доверие его ребенка, как сложно его завоевать. И ощущает, как теплеет за ребрами. Потому что Сукуна, может, и татуированный придурок, но одного его мягко-пришибленного, влпавшегося взгляда влюбленного щенка на Мегуми достаточно, чтобы понять – это доверие совсем не безосновательно. Он действительно пойдет ради Мегуми, ради его счастья, ради его безопаности – на все. Буквально – на все. А вместе с тем Сатору абсолютно точно жаждет свою родительско-угрожающую речь озвучить и повеселиться за счет Сукуны, этого татуированного придурка. Определенно хочет увидеть его реакцию на свои слова. Но потом Мегуми поворачивается к Сукуне, бросает на него полный нежности взгляд, коротко и мягко целует куда-то в подбородок – и Сатору так счастлив видеть своего ребенка счастливым. И Сатору достаточно уже того, какое абсолютное, теплое обожание отображается на обычно угрожающем – но сейчас совсем, даже близко нет – татуированном лице Сукуны при взгляде на Мегуми… Ладно. Может быть, он снова отложит этот разговор. Совсем немного. Но затем Сатору поворачивается к Сугуру – и видит, что, пока он сам наблюдал за Мегуми и Сукуной, своим ребенком и тотально вляпавшимся в него татуированным придурком. Сугуру наблюдал за самим Сатору теплыми, нежными и жаждущими глазами. Внутри что-то плавится и рушится таким прекрасным, таким исцеляющим и абсолютно идеальным образом. – Мой брутальный ангел, – хрипит Сатору. – Твой, – шепчет Сугуру в ответ. И прямо здесь, прямо сейчас, когда на фоне идет какой-то никому не нужный фильм, когда на кофейном столике валяются остатки пиццы, когда недалеко счастливый ребенок Сатору свернулся в руках татуированного придурка по имени Рёмен Сукуна, который, кажется, разрушит ради него мир, если понадобится. Прямо сейчас, когда брутальный ангел Сатору по имени Гето Сугуру смотрит на него так, будто он что-то прекрасное, будто он – центр всей гребаной вселенной. Все в мире становится на свои места. И все вдруг становится именно так, как и должно быть.

***

Становится идеально.