Обиды

Звук стремительно-гневно распахнувшейся двери в кабинет директора отдаëтся мысленной пощëчиной по фарфоровой щеке сидевшего за столом Сапогова, который не спешил разворачиваться к вторгнувшемуся в его золотое личное пространство и позолоченное сердце Грачевичу. На долю секунды Ричард ощутил себя загнанным в клетку собственного кабинета, стены которого вдруг стали неприятно сужаться. Он почувствовал себя овечкой, которая всё это время сидела в загоне, только и ждала своей участи — участи, наступившей в виде разъярëнного серого волка, проломившего железные прутья и готового оставить от этой овечки только белый пух, который в будущем будет украшать воротники зимних пальто жителей Катамарановска. — Well, well, well. Ричард неспеша поднимается со стула и закидывает подбородок, когда Юра сжимает дрожащие от злобы руки в кулаки, оставляя на коже белые следы от н (к)огтей. Весь нахохлившись, со сбитым дыханием, он позвышался тëмной тонкой тенью, сливаясь со мглой неосвещёного коридора. Будто это был его способ маскировки; его — хищного зверя — в любую секунду готового кинуться на Сапогова из своей засады и впиться острыми клыками в тëплую плоть. — Как вы… вообще… посмели! — последнее слово Грачевич процедил сквозь зубы, выплëвывая вместе с ним желчь и кислый яд, — Удалить мой репортаж! Мой! — журналист ударил себя в грудь, и в жесте этом читалась такая боль и чувство обречённости на гибель, словно у Юры отобрали родного ребёнка, которого он растил с неимоверной любовью, — Вы не имеете права! Просто не имеете права на подобное… — тяжëлым вдохом он набрал воздух в лёгкие, и могло показаться, что сказанные следом слова стоили ему огромных усилий, — Хамство! Гадство! Неимоверная подлость! Грубить своему начальству — смелый поступок. Возможно, ещё и опрометчивый, но не в этом случае. По крайней мере, так считал сам ведущий «Загадки Дыры», который последние три недели не покидал свой кабинет, целиком зарывшись в сенсационный материал, запутанное расследование и сотни бумаг, из которых уже можно было сшить хорошее одеяло, да и наволочку вместе с ним — всë же было бы лучше, чем в полудрëме больно ударяться лбом о стол, а остаток ночи вертеться на скрипучем сыром диване. И этой работы больше нет. Работы, которой журналист посвятил самого себя. Всё это — и ничего в итоге. — Юрий, успокойтесь, — самовлюблённая улыбка расползлась на лице Ричарда, и вмиг стало понятно, что Сапогов презирает, брезгует и ни во что не ставит ни стоящего перед ним ведущего, ни его старания, — Разве это такая большая problem? Не хотите лучше опрокинуть стопочку виски? У Грачевича больно свело скулы. Клыки никогда не резались так сильно. Больше всего он ненавидел обесценивание своего труда, чем директор промышлял чересчур активно, а теперь и вовсе выразил это в лицо своему работнику. — Единственное, что я хочу сейчас опрокинуть — эту тяжëлую бутылку прямо вам на голову. В следующие секунды время за стенами кабинета явно остановилось, когда в нëм самом события развивались с бешеной скоростью. Охваченный порывом животного гнева и окончательно проснувшимся инстинктом хищника, Грачевич вцепился в шею Сапогова, царапая её и сжимая настолько сильно, чтобы ни одно едкое словцо больше не слетело с этих губ, чтобы они никогда вновь не сложились в обжигающую холодом улыбку, чтобы ни одна молекула воздуха не просочилась теперь к лёгким. Он хотел убить его прямо здесь. В офисе собственного канала, на глазах нарисованных лиц, пристально следивших за ними с полотен развешанных в кабинете картин. Ричард схватился за сжимающую его шею ладонь, начал бить по крепкой руке и отчаянно хватать ртом воздух. Страх охватил всё его тело, резко парализовал конечности. Белки глаз покраснели, янтарь потускел, а губы, минуту назад предлагавшие виски, посинели и похолодели. Он опомнился. «Что я, чëрт возьми, творю?!» Мысль — разряд тока — пронеслась по телу. Колени дрожат, в глазах искры, в руках — задыхающееся тело собственного директора, уже почти полностью осевшего на пол. Громкий вдох острым лезвием разрезал слипшийся воздух. Сапогов повалился, наконец освобождëнный из мëртвой хватки. Кислород обжигал горло, рëбра ломило, и вдох за вдохом лучинка жизни возвращалась в бледное тело. Осознание произошедшего ударило по обоим мужчинам одновременно: по Ричарду — со срывающимся на крик «Отомсти!», по Юрию — с дрожащим шëпотом «Беги». И этот голос нельзя было ослушаться. Журналист бросился к распахнутой двери, цепляясь рукой за ручку, а взглядом — за мигающую в конце сумеречного коридора табличку «выход». Только он и ноги не успел выставить из кабинета, как его резко отдëрнули назад. Больно ударившись поясницей о край директорского стола, Грачевич зажмурил глаза и зашипел. — Как я посмел? — с привычным английским акцентом процитировал Ричард фразу, с которой Юра влетел в его кабинет пару минут назад. В янтарном взоре не было теперь привычного опасного блеска — в нëм бушевало оранжевое пламя. Юра раскрыл глаза: всë кругом было, как в тумане, плыло и мутнело. Табличка «выход», недавно вселяющая надежду на спасение из клетки, в которую Грачевич сам себя и загнал, сейчас представляла собой размытое светящееся пятно. В следующее мгновение и оно исчезло за закрытой Сапоговым дверью. Журналисту показалось, что это опустились железные прутья. — No… Грачевич моргнул пару раз. Зрение не вернулось. Ощупав собственное лицо, он понял, что очков на нём уже не наблюдается. Отвечать на вопросы, когда это произошло и почему он этого не заметил, не было времени. Сейчас главная задача — вернуть пропажу обратно на переносицу, чтобы улавливать нить событий не только через слух и низкий болевой порог. — Это как ты посмел, журналюга! Надреснутый голос, от которого тело резко бросило в холод, прозвучал над самым ухом. Юра наклонился, на ощупь поспешно обыскивая пол на предмет своих окуляров. Удар. Тяжёлый и глухой, пришёлся прямо по затылку. Журналист повалился на четвереньки с отвратительной мыслью где-то на задворках ускользающего сознания, что настала его очередь чувствовать себя дрожащей овечкой перед пастью хищника. Только уже не худого оскаленного волка, а разъярëнного льва. Интерьер кабинета поплыл с новой силой, а через секунду всё вокруг погрузилось в бесконечную тьму.