Обиды

Открытое нараспашку окно являлось единственным спасением в душном кабинете – прохлада ночи встретила Юру освежающим ветром. Грачевич облокотился на подоконник, переваливаясь через раму, и оказался по плечи на свежем воздухе. Вдохнул полной грудью: пахло холодом, свободой и отчего-то – сигаретами. За время, как они с Ричардом обсуждали всë произошедшее, небо потемнело и его заволокло непроглядными облаками; лишь виднелся лик луны. Все сотрудники телеканала давно разошлись по домам, оставляя коридоры пустующими, а директора и журналиста наедине друг с другом и их немыми чувствами. Уютно-жëлтый свет в кабинете контрастировал с бледно-белым свечением разгорающихся звёзд. Внизу стрекотали прячущиеся где-то в траве сверчки и мигали одинокие фонари для таких же одиноких людей, а прямо напротив – горящие окна многоэтажных домов, прячущие за дрожащими занавесками невесомые силуэты, которые рисовались на них в свете ламп. Говорят, если закрыть глаза и подставить лицо ветру, то кажется, что ничего в этом мире не имеет абсолютно никакой ценности, ведь вокруг – пустота, тьма. Юра закрывает глаза и видит перед собой не тьму, а Ричарда. Юра хочет окликнуть его, но голос комом застревает в горле, и он нервно сглатывает. Но Ричард словно сердцем чувствует и подходит сам. В каком-то из окон дома напротив гаснет свет. – Ты сказал, что ничего не было ни в прошлом, ни в настоящем. Юра путался в словах, в мыслях, в рукавах собственной водолазки – кожанка валялась где-то на диване, пока он поëживался на холоде, всё ещё веря в возможность согреться в лучах искусственного солнца. – А будет ли что-то в будущем? Он почувствовал, как его обдало холодом, но не понял: от ветра в лицо или от Ричарда в спину. На небе зарделась новая звезда, когда Юра ощутил на своём плече обнимающую его руку, и вспыхнула жемчугом в черноте неба, когда Юра потëрся об чужую ладонь небритой щекой, как кот. – А ты бы хотел? – Как и ты, – возвращает он Ричарду его же недавние слова. Тот смеётся на американский манер, нарочито долго, и Юра чувствует, как этот смех лезвиями застревает у него между рëбер. Он разворачивается к Ричарду, ловит ускользающую с его лица улыбку. Миг превращается в вечность, стрелки часов идут в обратную сторону, ветер меняется на тёплый, как и взгляд директора. – Дай мне несколько, – Юра помотал головой, – Нет, хотя бы одну причину, почему твой выбор - я? Глаза Ричарда загораются пуще прежнего, отражая все звëзды ночного неба. Они оба ненавистны и любимы. – Потому что я никогда не встречал человека, который ластится к руками, его побившим, – Юра отвечает укоризненным взглядом, – И потому что я, in case you haven't noticed, отвечаю тем же. Горящая лампочка светом обрамляла лицо Ричарда, рисуя ему святой ореол за дьявольскими рожками. Он поправляет и так идеально лежащую прядь, и с волос его сыпется золото, прямо в руки Юры, где тает сразу же, ручьями-блëстками проскальзывая между пальцев. Юра видит перед собой потрескавшуюся на морозе розовую мозаику, глубокие янтарно-изумрудные рвы, лунные кратеры синяков на шее, золотые кресты на щеках и колокольный звон вместо оклика, но никак не привычного ему Ричарда. Порыв холодного ветра подкинул Юре идею совершенно абсурдную, и он опустил взгляд на расстëгнутый воротник белой рубашки директора, взвешивая все «за» и «против», которые бисером по полу рассыпаются при следующем дуновении ветра. – Ну ты чего, холодно же как. Он тянется к воротнику, касается, словно случайно, выпирающих ключиц, окаменевшими от собственной смелости пальцами теребит верхнюю пуговицу. С ужасом понимает, что думал совершенно о другом, и вместо предполагаемой помощи расстегнул Ричарду ещё одну лишнюю. Ричард весь звёздами покрывается вместо мурашек. – А так, по-твоему, теплее? – находит он в себе силы съехидничать, – Интересные у тебя методы. Юра бесконечно извиняется, бесконечно ругает себя за податливость собственным сокровенным желаниям, опять теребит пуговицы в руках, чтобы исправить это неловкое безобразие, но Ричард отодвигает его пальцы с ровным «Я сам». Тянется к своему воротнику и привычно-спокойным жестом расстëгивает ещё одну пуговицу. У Юры фейерверки внутри взрываются и тут же в низ живота пеплом осыпаются.        – В-вы что творите-то? – Это я должен у тебя спросить. Пьешь мою кровь, и не стесняешься, like a vampire. – Вампиры в шею кусают. – Этого ещё не хватало. Если у ненависти – разбитая голова и фарфоровые щеки, то у любви – разбитое сердце и фарфоровые сны. Которые всё больше вылазят за рамки сознания с каждой минутой, становясь явью. Юра чувствует под ладонями прежнюю ткань рубашки (кажется, Ричард сам вернул их туда), чувствует смазанное прикосновение губ к виску и режущий раскалëнной сталью шёпот над ухом: – Правда ведь не хватает. Ричард невесомо проводит подушечками пальцев по шее журналиста, прокладывая путь из-под скул по нервно дрожащему кадыку к выемке меж ключиц. Юра сжимает ткань рубашки в руках и с силой зажмуривает глаза, ощущая, как прикосновения Ричарда ожогами на коже остаются и рассыпчатым пеплом в горле оседают, затрудняя дыхание. В голове отчаянно пылали только две мысли, сжигая своим светом всё остальное в черепной коробке: «Что, чëрт возьми, за ужас творится?» и «Но как же мне этот ужас нравится». Юра – никакой не феникс, что из пепла возрождаются, а обычный грач, и крылья его вряд ли заново раскроются после прыжка в костёр, разгорающегося на обломках последнего моста. Но пальцы всё ещё холодные и тело не разлилось по ламинату бесцветной мглой, и он даже готов усомниться в правдивости всего происходящего, или это образ солнца такой же фальшивый, как и оно само? Ричард улыбается ярче софитов, аккуратно берёт Юрины ладони в свои и заглядывает ему в глаза, лукаво жмурясь, пряча за спиной дрожащие от волнения крылья. Грачевич попадается на уловку и взгляд отвести уже не может, чувствует подставленный к горлу нож: не больно, но страшно выдохнуть. Голова опять начинает болеть: всё же от неумело сделанной повязки толку ничтожно мало, ведь лечит она лишь руками, которые её наложили. – Заживёт быстрее, если поцеловать, – беззвучно смеётся Ричард, словно прочитав в глазах напротив всю боль, которая тяготит их владельца; он крепче сжимает чужие шершавые ладони, первым отводит неловкий взгляд – и для Юры это, как спусковой крючок. Как зелёный свет светофора, как толчок в спину, как вновь исчезнувшая из поля зрения табличка «выход». Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние до одного выдоха между губами. Его сердце вряд ли выдержит, взорвётся в грудной клетке, и Юра вспыхнет изнутри ослепляющим пламенем, затмевающим даже ореол Ричарда. Кабинет застал редкое, единственное в своём роде явление: холодное солнце и горячая луна встретились на небосводе и сошлись воедино все их созвездия, переплетаясь искрящимися от перенапряжения пальцами. Юра знает, что если остановится, то глаза поднять уже не сможет, на ногах не устоит и из кабинета пулей вышмыгнет на запале адреналина, поэтому не останавливается: пробует губы директора (они пьянят лучше алкоголя, которым пахнут), неумело, но искренне, целует фарфоровую кожу, боясь, что от неаккуратных движений по ней пойдёт полоса трещин, дарит влажный след каждому синяку-кратеру открытой шеи, которые оставил своими же худыми пальцами, сейчас так отчаянно сжимавшими чужие руки, цепляясь за них, как за единственное подтверждение, что это – не сон в очередной отключке от сильного удара, но уже в сердце. А если и сон, то он не хочет просыпаться. Внутри Ричарда распускаются цветы юкки, розы, астры; переплетаются корнями, нежными лепестками шуршат сквозь надрывающийся шëпот: – Юра... Он словно в реальность возвращается, слыша своё имя; будто ему напомнили, кто он такой и что себе позволяет. В кабинете повисает тишина, не нарушаемая даже сбивчивым дыханием: они оба забыли, как дышать. Юра с опаской поднимает глаза, смотрит на Ричарда – тот застыл поражённый, с алым румянцем на щеках, а в следующую секунду, как только поймал на себе взгляд, засиял безбожно, выжигая на журналистском сердце своё имя. – Теперь не болит? – спрашивает он, будто всё ранее было сделано действительно только ради того, чтобы «не болело». – Пока ты меня держишь за руки, у меня ничего не болит. Ричард резко смыкает руки вокруг талии Юры, притягивает к себе, и теперь они оба ощущают, как сильно бьются их сердца – почти в унисон. Директор стреляет лисьими глазками: пуля попадает журналисту прямо в сердце, заставляя пропустить удар. А в следующее мгновение оно вновь заходится в бешеном ритме: Ричард цепляется за его губы, мягко и даже нежно, словно боится спугнуть пташку, которую и так в цепкой хватке держит. Напор усиливается, и у Юры земля из-под уходит: он бы совершенно точно упал, разлетевшись на тысячу дребезжащих осколков, если бы пальцы Ричарда не держали его стальным капканом, не мяли ткань штанов на бëдрах, не пускали этими действиями сотни электрических разрядов по телу. Юра старается потакать властному темпу поцелуя, отвечает уверенно и почти без стеснения, и каждое прикосновение к влажным губам директора ощущается новым шагом к краю чёрной пропасти. Юра чувствует, как Ричард высовывает край его водолазки из-под кожаного ремня. Холод прикосновения разбегается по всему телу мелкими мурашками, когда ладонь Ричарда забирается под одежду и поглаживает разгорячëнную кожу. Он неосознанно втягивает живот, сбивая дыхание и теряясь в безрассудных мыслях. Тихий стон срывается с потрескавшихся губ, вторгаясь прямо в поцелуй, и сразу заполняет кратеры души Ричарда до предела. Голова закружилась, а потом Юра осознал, что это не перед глазами плывёт, а Ричард действительно перед ним на колени опускается. И в каком мирка картине это видано, на страницах какой священной книги прописано, в каких молитвах задушевно пропето, чтобы божество опускалось на колени перед своим последователем? Ричард задирает водолазку журналиста выше, покрывает поцелуями живот: каждый влажно-краснеющий след от его губ отдаётся рваным выдохом Юры с бездонной глубины грудной клетки. Ричард кляцкает чужим ремнём, и Юра чуть ли не задыхается: стая бабочек вспархивает из живота прямо к горлу, перекрывая стеклянными крыльями адекватный доступ к кислороду. Быстрые касания губ фиалками распускаются на дрожащих бëдрах. Подушечки пальцев Ричарда касаются словно самой души, хладнокровно тянутся к самым тëмным и девственным её уголкам, откровенно тычут в подноготную его сущность. От каждого аккуратного, но дурманяще-смелого ощущения языка Сапогова прямо на себе, Юрина птица всё больше в груди трепыхается, рвётся наружу, хрипит вместе с ним. Всё его тело превращается в воск и плавится, плавится от ломанных движений, опаляется огнëм, исходящим от тела Ричарда, и стекает обжигающими каплями по запястьям. Он хватается за подоконник до белых костяшек, шепчет беззвучно, одними губами, запрокидывает шею, теряясь в ускоряющемся с каждой секундой темпе, стыдливо прикрывает глаза, но продолжает шептать, и если бы Ричард не сидел сейчас в ногах у Юры, а находился напротив его то краснеющего, то бледнеющего лица, победно улыбнулся бы, услыша жалостливое «Не останавливайся» «Не останавливайся, продолжай, я не хочу, чтобы это кончалось, не хочу открывать глаза, не хочу дышать спокойно, не хочу твёрдо стоять на ногах, не хочу просыпаться» «Не хочу без твоих губ» «Не хочу без твоих прикосновений» «Не хочу без тебя» Птица бьёт крыльями, застревает в рëбрах-прутьях грудной клетки – Юра вздрагивает всем телом. Ощущение, что его насквозь поражает молния смертельного разряда. Ноги подкашиваются, птица наконец вырывается из сдавливающей еë крылья клетки, дрожащим выкриком вылетая из горла. В голове – звëзды, перед глазами – искры – в следующую секунду сменяются на солнце. Ричард – солнце в его глазах, Юра – луна в его сердце. Журналист утыкается в подставленное плечо – уже не боится обжечься, ведь только что вышел из пылающего пламени. Рвано вдыхает аромат пшеничных волос: пахнет янтарной смолой, сладкой карамелью и горьким виски – пахнет любовью. Юриной любовью. Сладкая нега разлилась мëдом по телу, согревая своим теплом внутренних бабочек. Чувство опустошения взяло верх, свободная от каких-либо мыслей голова ощущалась невероятно легко и приятно. Но продлилось такое состояние эйфории относительно недолго: хрустальные замки и стеклянные звëзды, колыбелью кружившие над головой Юры, своим тихим дребезжанием успокаивая приятную дрожь в конечностях, расплылись туманом перед глазами. Формируя ещё бóльшее желание, чем до этого. Силы вдруг резко вернулись в его тело, будто открыли клапан, до этого преграждающий им путь. Юра резко разворачивает Ричарда спиной к подоконнику, меняя друг друга местами. Спускает расстëгнутую рубашку с директорских плеч, пальцем соединяет родинки на высоко вздымающейся груди в причудливые созвездия, целует каждую из них с особой бережностью. Ричард запускает пальцы в волосы Юры, аккуратно, чтобы не задать бинт, и мычит на каждое морозное прикосновение к своей голой коже пальцами, губами, глазами. Юра, борясь с навязчивым страхом замарать угольными мазками великолепную статую, сделанную из обычной глины, сжимает худую талию Ричарда цепко, но не сильно. Поддаётся бесам, шепчущим на плечах Юриными сокровенными мыслями, сдаётся перед похотливой ухмылкой и распутным огоньком в глазах напротив. Голова отказывается мыслить здраво, заполняя всю себя и все клетки тела только одним – Ричард. Ричард... как кровоточащая рана, подобная алой розе, оттого любуешься ею, позабыв ту боль, что она принесла. Юра чувствует себя в мышеловке, но сыр оказывается настолько вкусным по сравнению с болью, что Грачевич с радостью обосновывается в железном капкане, ожидая нового лакомого кусочка. И когда прутья вновь сдавливают его шею, он с нажимом пристраивает колено между ног Ричарда, и тот срывается на бархатистый стон прямо в чужие губы. Юра заглядывает в янтарно-изумрудные глаза снизу-вверх – в них рисуется бесконечность, и так хочется верить этому размытому «навсегда». Такому же размытому, как и грань между «убить» и «любить» в их с Ричардом действиях, мыслях и взглядах. – Знаешь, я всё ещё злюсь, как-никак, что ты удалил мой репортаж. – Right now мне на него плевать даже сильнее, чем обычно. Юра побывал в огне, а что пламя не разрушает, то закаляет. Наверное, поэтому фраза Ричарда не вызвала в нём ни толику былой злости – лишь размеренное удовольствие расплылось на его лице мятой улыбкой. Ричард непонимающе нахмурился, явно не ожидая такой реакции Грачевича на подобные слова о собственной работе, а в следующую секунду отбросил все замешательства – не сейчас. Он слегка наклоняется и целует Юру в макушку, приглаживая рукой его растрëпанные волосы. Прижимается лбом к его лбу. Сердце горящей кометой летит вниз, и Ричард успевает загадать желание прежде, чем они оба сгорят до тла: «Пусть обиды будут не долгими»