Обиды

– Юра! Сознание приходит резко и больно. Будто окунули в ледяную воду. Он подхватывается. Воздух ощущается колким, режущим горло изнутри тысячами осколков. Юра открывает рот, чтобы сделать спасательный вдох, но лишь заходится в приступе кашля. При каждом содрогании груди в сердце словно вставляют тысячу игл: боль колющая, и сделать новый вздох становится ещё труднее. Он тянется к горлышку водолазки, оттягивает его, царапает шею ногтями. Это больно, но вдохнуть воздух сквозь раздирающий кашель – ещё больнее. – Юра, посмотри на меня! Всё вокруг мутное, заволокло пеленой подступивших слëз. Грачевич судорожно оглядывается: по размытым очертаниям и цветастым пятнам невозможно понять точно, где он находится. Прямо перед ним низкий силуэт – кажется, голос принадлежал ему. Единственное, что Юра сейчас ощущает – это колющая боль, панический страх и что-то мягкое под собой. – Дыши через нос. Поступает будто совет свыше. Юра пытается потянуть воздух через нос, но ничего не выходит. Снова кашель. Сделать вдох ртом уже физически невозможно – кислород тут же выталкивается обратно. Снова попытка дышать через нос – получается уже лучше. – Ага, хорошо... Он вслушивается в дрожащий голос: Юра определëнно знает его обладателя, но голова отказывается хоть как-то соображать. Грачевич хлопает себя по лицу, самолично пытаясь вернуться в чувства, всё ещё давясь вырывающимся кашлем, но дышать, хоть и через нос, уже получается. Лицо полностью мокрое, но в то же время холодное, так что сейчас это даже на руку. Юра понимает, что на нём нет очков – вот и причина, наверное, главная, почему всё вокруг размыто. – Ты как? Живой? – Очки... В следующий момент Юра ощущает у себя в руках оправу, а потом уже – у себя на лице, хотя сам он еë не надевал. Человек напротив приобретает чëткие черты. Юра видит перед собой Ричарда. Лицо его застыло в гримасе страха и панического беспокойства. Губы подрагивают, взгляд быстро метается, но всё равно остаётся сосредоточенным на лице Юры. В руке, слегка дрожащей, Сапогов сжимает полупустой стакан с водой. Комната тоже перестаëт быть единым светлым пятном, и Юра понимает, что сидит на диване в кабинете директора. – Are you okay? – повторяет Ричард. – Воды... Юра тянется к стакану в руках Сапогова и выпивает его полностью. Сознание понемногу возвращается, и он начинает понемногу вспоминать, как именно оказался здесь, в кабинете директора, и почему лежал на его диване без сознания. Он вспоминает холодное тело в собственных руках, проявляющиеся синяки под сжатыми на чужой шее пальцами, красные глаза, но не вспоминает, кому именно они принадлежали. Вспоминает удалëнный репортаж, мигающую табличку выхода, звук захлопнувшегося капкана и горячий виски вместо крови. Боль в спине и голове не возвращается из прошлого, как возвращается ненависть и обида к сидевшему перед ним на корточках директору. Но эти чувства тут же мешаются со стыдом и страхом. Юра не понимает, о чём ему сейчас переживать: что он чуть не лишил жизни Сапогова, или что Сапогов в ответ на это приложил его так, что он упал без сознания. Полный сожаления янтарный взгляд напротив ещё больше сбивал Грачевича, запутывая все его мысли в единый клубок. – Ты боялся за меня или за себя? – Ты о чём? – Пока я лежал в отключке, ты думал о том, что будет со мной или что будет с тобой? Мысли волной обратно в море ускользают, оставляя голову звонко пустующей на несколько секунд, а потом снова выплëскиваются на берег бурлящей пеной, и новые воспоминания оседают песком на висках, от чего те начинают неприятно гудеть. Ребячий смех шумит где-то сзади, прерываемый громким велосипедным звонком. Юра накрывает голову руками. Перед зажмуренными глазами вспыхивают сюжеты: высокая трава, пушистые облака, песчаная тропинка, жёлтые крылья бабочки, засечка на дереве, зелёные кленовые листья, соприкосновение мизинцев. Всë быстро становится понятно: это не Кирилл в ужасе кричал его имя, а Ричард; на берегу реки Юра не вывалился из реальности, а вернулся в неё; всплеск холодной воды и наверняка даже появившийся из ниоткуда дождь – лишь подменëнная его воображением вода из гранëного стакана, который до этого видел в себе исключительно виски. Это был сон? Видение пьяного разума? Или правда происходило в далёком юношестве? Явная схожесть Кирилла из сна и Ричарда из реальности больно резала по щекам. Но некому было еë подтвердить, если не самому обладателю экранной внешности. Юра чувствует аккуратное прикосновение к собственным пальцам, импульсивно сжимающим волосы. Ричард неуверенно берёт ладони Грачевича в свои, кладёт их сжатые вместе руки на сведëнные коленки журналиста и заглядывает в распахнутые от такого внезапного контакта тëмные глаза. – Мы оба перешли черту. Давай я поставлю чай, и мы всё обсудим. Без инфантильности и срывов, как взрослые люди. Юра впервые видел Ричарда таким серьёзно-спокойным; даже его иностранный акцент куда-то испарился. Словно его никогда и не было. Словно он был придуманным. – Хорошо, Кирилл. Ричард замирает на мгновение, как пулей поражëнный. Юра понимает, что сместил прицел пистолета, дуло которого с самого начала приложил к закрытому бронежилетом сердцу Ричарда, на его лицо и от неопытности нажал на курок. Контрольный в голову. – Как ты меня назвал? – Кирилл. А в чём дело? Это же твоё настоящее имя. Ричард дëргается, как от пощëчины. Юра сжимает его руки крепче, чувствуя, как тот хочет их убрать. Сапогов мелко дрожит всем телом, то ли от страха, то ли от злости – понять невозможно, потому что взгляд он прячет за волнами пышных волос. Но что понять точно возможно – это был не сон. Не игра воображения и даже сердца. Тот июньский день, проведëнный в компании деревенского мальчика, правда был. И, что признать Юре особо сложно, до сих пор остаëтся самым счастливым в его жизни. – Please, Юрий, давайте с вами... – С чего «вы» вдруг? Мы же, можно сказать, друзья детства, к чему такие официальные обращения. Юра не только понимал, что с силой давит дулом на свежую открытую рану – он делал это специально. Огонëк торжества и долгожданной мести взыграл в нём. Он хотел, чтобы Ричард почувствовал то, что чувствовал он; каждый божий раз, когда его журналистский труд списывался со счетов, а в кабинете директора он получал лишь порцию колкостей и грязи, и порванное заявление об увольнении с собственной подписью в придачу. Юра впервые видел Сапогова таким уязвимым, если он вообще когда-то таким был. Ричард выглядел, как побитая дворняга, тянувшаяся к ласке рук, а получившая удар ими же. Он прошипел сквозь сжатые зубы: – К чему прошлое ворошить, скажи мне. Ничего больше нет – а это главное. Он поднялся на ноги, освобождая свои ладони из рук журналиста, и холодно окончил: – Нас связывают исключительно рабочие отношения. Юра остался смотреть в одну точку, когда директор прошествовал к своему столу. Ричард перевернул пристреливший его пистолет на самого Грачевича и нажал на курок уже с полным пониманием дела. Сквозной на вылет. Юра поднялся на шатких ногах, поморщился от резкой головной боли и шипения чайника, сделал пару шагов и вновь упал на что-то мягкое – только то уже было кресло возле директорского стола. Он посмотрел на Ричарда – тот не обратил на него ни малейшего внимания, всё так же продолжая искать что-то в шкафу. Юра заметил, что смотрел он будто сквозь, явно не зацикливаясь на перебираемых тонкими пальцами вещах. Наконец Ричард достал упаковку чая и кинул по пакетику в две чашки, уже стоявшие на столе. – А предлагал обсудить без резких высказываний, – горько усмехнулся Юра. – Yes, – громкий холопок дверцы шкафа словно поставил точку после его слов, но он окончил, – But с обеих сторон. Ричард опускается на стул со всей грацией и скрещивает пальцы в замке перед собой. Он выжидающе всматривается в лицо Юры и, так и не дождавшись какой-либо реакции на свои слова, начинает первым: – Мы больше не те подростки, Юр. От прежних нас даже имён не осталось. – А я и не говорил, что хочу вернуть дружбу. Я прекрасно пониманию, что она теперь невозможна. Но, замечу, ты всё же сдержал своё обещание. – А оно того стоило? Чтобы мы теперь ненавидели друг друга, избивали и враждовали? – Ветер жизни занëс нас на противоположные берега. С этим ничего не поделаешь. Повисло молчание, которое прервалось щелчком чайника. Ричард молча разлил кипяток по чашкам – было видно, что продолжать разговор он пока не намерен. Поэтому Юра взял всё в свои руки: – Но, скажи, будь это возможным, ты бы хотел вернуться в тот день, когда увидел моё резюме, и не брать на работу? Английское «нет» прозвучало совсем тихо, проглатилось вместе с горячим чаем, но Юра расслышал, и необъяснимая улыбка тронула вдруг его бледное лицо. – А хотел бы вернуть то, что было намного раньше? – Как и ты. Журналист задумался, теребя в руках ниточку от чайного пакетика. Хоть он и сказал Ричарду, что дружбу вернуть не хочет, но в своей голове ответил бы на этот вопрос по-другому. Скрывал ли Ричард в себе такие же чувства? Юра сильно сомневался. В затылок резко вступила боль, будто из ниоткуда – всё же удар директора не прошёл бесследно. Юра зашипел, завёл руку за голову, приложил к больному месту, но нащупал там вместо собственных волос что-то странное: мягкое и влажное. – Не трогай. Я повязку наложил. Юра оторопело посмотрел на Ричарда. Он бы не поверил его словам, воспринял за насмехательство или что-то подобное, если бы не ощущал бинт собственной рукой. Журналист просто-напросто представить себе не мог такую картину: Сапогов выпрашивает бинт и пластырь в медицинской комнате, потому что в кабинете у него такое вряд ли водится, кое-как обрабатывает ушиб, который сам и оставил, а потом ещё и повязку с горем пополам накладывает, наверняка не смысля в таких делах. Точно ведь не разбирается – Грачевич наизусть помнит лекцию по наложению разного рода повязок от ведущего программы «Сдохни или умри», которую он вещал, будучи уже под приличным градусом, на последнем корпоративе канала, и теперь даже на ощупь понял, что Сапогов нарушил все правила оказания помощи строго по списку. Но Юру это ничуть не смутило: он расплылся в благодарной улыбке, тут же пряча её за своей чашкой. – Спасибо... Можно добавить «Но ты сам мне этот ушиб и оставил», но отчего-то не хочется; чай горячий, обволакивает своим теплом, и вместо пышащих ядом дионей внутри Юры распускаются невинные ромашки. – Надеюсь, you не будешь возражать, if мы... замнëм эту тему? – Ты про драку? – Yeah. Юра слабо кивает и шмыгает носом. – К слову, ты же всё-таки отучился в Америке и стал телезвездой. Поздравляю с исполнением заветного желания. Ричард разбито улыбается, пуская этой улыбкой паутину трещин по лицу, смотрит на Юру взглядом несбыточных мечт и неоправданных надежд. Юра запивает чаем сорвавшееся с губ тихое «извини». – И касательно прошлого, – Ричард сделал глоток, и трещины на лице засияли звëздной позолотой, – Давай больше не мусолить эту тему? Never. Пол начинает казаться разъезжающимися льдинами – ещё немного, и Юра провалится в ледяную воду без шанса на спасение. – I mean... Забудем всё. Будто ничего не было ни в прошлом, ни в настоящем. – С чистого листа, то есть, – протянул Юра и подпëр рукой подбородок, бегло оглядывая кабинет и всеми силами пытаясь не соединять взгляд с Ричардом. Глаза предательски заслезились. – Юра, давай прекратим вражду?