Джаз

Кавински до безобразия долго глядел в окно. Была уже глубокая ночь и безлюдные улицы заполняли сияющим блеском волны желтоватой луны. Все люди, кто мог себе позволить несоблюдение комендантского часа, находились сейчас здесь. Ему и плевать-то на них не было: просто не обращал внимание на происходящее вокруг. Мысли в собственной голове роились, гудели нескончаемым шумом. Пытаться их разобрать было почти первым же порывом, но в смятение приводило другое — он не мог. Это было похоже на туман глубоко раннего утра, когда светило ещё не озарило лучами горизонт, и даже роса не осела на молодую поросль. Туман непонятный, бесконечно долгий и почти физически сковывающий. Усталые от тщетных попыток разглядеть что-либо глаза мечутся в радиусе той зоны, что им доступна, разум считает, что все данные для чувства собственной безопасности есть, но так ли это? Стоит сделать лишь шаг в любом направлении — мутная дымка поглотит, затянет, не оставив ни намёка на прежнее присутствие. Мысли также казались понятными. Но это поверхностное ощущение было ложным. Стоило поверить в способность разгадать то, что было запрятано за расстроенными нервами, и это «что-то» отступало в туман. Приходилось следовать за ним. Подвергать себя опасности. Очередное воздушное и лёгкое на вид облако тумана могло скрывать за собой пучину вязкого болота. Вот оно-то не отпустит никогда в...    Наблюдатель резко дернулся от мягкого, но настойчивого прикосновения к его плечу рукой в чёрной лёгкой перчатке. Прямое столкновение с глазами, — которые в лучшее время он называл изысканными, как креплёное вино, — заставило его будто в противовес застыть на месте. Выражение чужого острого лица было нечитаемым, однако сейчас это и не требовалось — мужчине не хотелось забивать голову чем-то ещё. Он и не мог. Брошенные инспектором пару фраз совершенно на пробу не произвели ни должного, ни вообще какого бы то ни было эффекта. Металл, не скрытый ничем в районе запястья, холодно скользнул по смуглой коже на шее, кончики пальцев совершенно аккуратно коснулись бархатной поверхности где-то под ухом.   — Винс...   Даже с привычной уже хрипотцой внушительный голос звучал порывисто и едва ли не надломленно. Его обладатель никогда не говорил с наблюдателем так. Кавински, Кавински, Кавински, Ка-винс-ки... Его имя затёрлось до дыр, проломилось до брешей на чужих устах, начало выдыхаться и разваливаться. Никогда Он не звал его так, как звали его другие. Те, что позволяли себе чувство приближенности.   И Кавински взглянул на него. Посмотрел почти сознательно, но защитно-хищно, выдернуто из своего подсознания. Редко надеваемый атлас перчаток прошёлся по скуле задушевно-обольстительно, почти интимно в полумраке их столика, заброшенного на окраину то ли бара, то ли клуба, то ли ещё чего-то «для своих».   Они смотрели друг на друга долго, привычно уже не обращающие внимание к совершенно аккуратным, неловким взглядам других посетителей заведения. Внутри у наблюдателя что-то сжалось. Точёный кадык дернулся, поднимая это неясное ощущение наверх: глаза — зеркало души. В душу его инспектор старался по возможности не заглядывать. Откровенно пугающее, — даже его, — место.   Войд совсем уж скульптурно, с рафинированностью изваяния повернул голову и корпус, чтобы взглянуть за мужчину. Холодно-лиловый отсвет на его лице резко очерчивал угловатые мраморные грани. Пальто уже как час покоилось на спинке дивана. Удивительно обычная для непосвящённых одежда, и даже расстёгнутая на пару пуговиц рубашка, открывающая острые углы ключиц — всё, абсолютно всё выглядело на этом человеке безукоризненно.   Инспектор прервал негласные надежды зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, о чём можно не думать, а просто смотреть. Встал, холодя металлом протезов уже поясницу, дабы утянуть сидящего ещё Кавински за собой. Оба они не слишком часто проявляли инициативу в отношении многих вещей, но в этот раз было что-то не так.   В помещении плавной зыбью, отражаясь от стен и возвращаясь обратно, разливался джаз. Старый джаз, в традициях ещё прежних, тот, что беспардонно терялся в течении времени, был по душе всем посетителям, в том числе и инспектору. Он вконец любовно уложил руки без малого на бедра наблюдателя, смотря на него пусть почти так же, как и прежде, но как-то пронзительно, непонятно. Кавински подался легко, уступающе. Они никогда не говорили об этом вслух, но Войд не носил обуви на высоком каблуке, а тот на низком. И даже так разница их в росте составляла почти голову. Слишком удобно для того, чтобы не положить голову на крепко сбитое плечо. Едва лишь покачивась в такт незатейливого, неспешного ритма вместе с инспектором, мужчина наконец притих в манере ему лаконичной и свойственной. Веки с ресницами совсем светлыми изнемождённо держались полузакрытыми, рассеянно глядящими куда-то сквозь пол. Войд смотрел на него заботливо, вяжуще тепло, быть может, даже смущённо благодаря нежданному успеху своих действий. Мысли Кавински перестали нескончаемо гудеть в голове. Наступало утро, и туман отступал, рассеиваясь, возвращая Кавински безопасность. Ка-винс-ки не возражал, когда мягкие губы оставили смазанный поцелуй на его лбу. Винс прильнул к нему ближе.   Кавински почти мгновенно распахнул алые глаза. На малую долю секунды они забегали по полумраку забытой всеми на свете тесной спальни, в которой постель занимала большую часть пространства. Это место было забыто и богинями, и обычными людьми. Всеми, кроме одного единственного — того, что лежал на второй половине кровати. Глаза его светились аметистовым откуда-то из пугающего «внутри». Горели изучающе. Он давно заметил учащённый пульс, забегавшие под закрытыми веками глаза. Но Он ничего не скажет. Потому что тот, кто ещё пару минут назад представал в качестве лика воспоминания в сознании и тот, кто сейчас лежит рядом — два разных человека. Как и Кавински, чью роль он играл в очередной раз по прихоти всё время уже бушующего шторма мыслей. Ка-винс-ки.

21.07.2024.