Второе дыхание.

Поезд тяжело шел и трясся, упираясь и скрипя. Он полон онемевших тел тех, кому не повезло не остаться в траншее. Людская масса преимущественно не говорит между собой, лишь изредка в ком-то одном просыпается сознание мира, и тот начинает заунывную песню слабым, посеревшим голосом. В поезде все еще война. Она в телах, обмотанных тряпьем, в истертых ружьях, в консервах и шоколаде, обменянных на погоны у американцев. Нет ничего, кроме слов командования, что говорило бы о мире. Может они действительно просто меняют позиции? И Эрвин Смит такой же, внезапно безвольный и оторванный. За четыре года все чувства притупились, а жизнь до кажется не более чем шуткой. В голове все еще свистят патроны, а мысль не единожды спотыкается, будто сталкивается с непреодолимой преградой, стоит ему лишь подумать о том, что он теперь будет делать и как. Эрвину повезло окончить школу до наступления войны, поэтому ему не грозит оказаться за школьной партой спустя четыре года жизни в окопах и грязи. Он проводит взглядом по бесформенной одинаковой массе и вглядывается в противоположный угол, прекрасно видя Леви, не смотря на десяток людских тел между ними. Тот прижимается плечом к стене, с другой стороны его поджимает солдат с тремором, но Леви словно дискомфорта не замечает. Взгляд опущен, его скрывает недавно отросшая челка и грязная марля. Вот кому придется вернуться в школу, хотя вряд ли Леви это сделает. Он чуть младше Эрвина, оттого приблизительно остался в девятом классе. Смита трогают за рукав. Тот смаргивает наваждение и смотрит. Это Майк Закариас. Его друг. Они прошли фронт вместе и теперь не хотят расставаться, как младенцы боятся сделать первые шаги без матери. Но им придется. Майк живет в городе, а Эрвин по местным меркам деревенский, пускай и образован пуще других. Знание азбуки роли на войне не играло. Майк предлагает Эрвину поспать, на что Смит охотно соглашается. Они на подъезде к станции, где им придется проститься, но эту станцию еще требуется не пропустить. Никто не делает никаких объявлений. Эрвин прикрывает глаза и практически сразу проваливается в дрему. Стоя, с винтовкой на перевес. Она приятно оттягивает плечо и дарует чувство привычности и покоя. Как и все, он привык просыпаться под градом из пуль, гранат или стонов. Майк грубо расталкивает Эрвина, пожимает ему руку. Не верится, что вот так просто можно уйти в другой мир. Что в лучшем случае они с Майком увидятся завтра. Эрвин не выказывает своего замешательства, играя в субординацию и стоицизм. — До скорого, — кивает ему Майк, когда поезд окончательно замедляет ход. — До скорого, — отвечает Эрвин. Только и всего, так странно. Он прощается с несколькими другими своими товарищами, которые не спят. Среди них Моблит Бернер с умными глазами, но чесоткой, от которой он еще не совсем оправился и Йегер с обросшим лицом. У них с Эрвином напряженные отношения. Рядом оказался Леви с кучей нажитого у американцев добра. Он обменял почти все, что у него было, вплоть до шинели и погонов. Оставил при себе только любимую винтовку, натертую до блеска. За нее американские солдаты были бы готовы продать родину, узнай скольких она положила и ни разу не дала осечку. Леви был их лучшим снайпером, если не лучшим во всей немецкой армии. Теперь же он вновь сирота без крыши над головой, а в пансион ему не охота. Эрвин, как добрая душа, его лучший друг и покровитель, решил, что лучшим решением для Леви будет уйти с ним. В деревне всегда найдется работа, да и они друг друга знают, видели в самых худших состояниях, поэтому боязни, что не уживутся нет. Единственное, что Эрвина беспокоит — это реакция Мари. Его Мари, про которую он позорно не думал все это время и не брал отпуска, ведь не хотел по возвращении обнаружить разбитый полк и своих мертвых товарищей. Но он ей исправно писал раз в несколько месяцев, пускай она ему не столь часто. Они помолвлены. И сейчас самые теплые воспоминания вновь в нем всколыхнулись. Спуская маленького, нагруженного Леви с поезда он представил, что держит за руку Мари. Теплые вечера у озера, их небольшой уютный дом на окраине — все это возникло перед ним так явственно. И Мари, с курчавыми подвязанными волосами, в крестьянском платье и улыбчивым мягким лицом ждет его. Конечно, она поймет и сама полюбит Леви, как и Эрвин его. Когда Аккерман обживется, то поселится в одном из пустующих домиков по соседству. Эрвин не сомневался, что таких теперь будет много. И Леви будет шафером на их свадьбе, обязательно. Когда воспоминания отступают, они уже идут вдоль незасеянного поля с коротко растущей травой. От станции есть разбитая дорога, но Эрвин выбрал короткий путь. С Леви они почти не разговаривают. Нет смысла убеждать Аккермана в том, что в деревне тому будет хорошо. Везде будет лучше, чем на фронте или в голодном пансионате. До Эрвина уже дошли слухи о проблемах с продовольствием в городах. В деревне, через которую они проходили, только и было разговоров об этом. А больше разговаривать не о чем, хотя тишина давит. Не хватает взрывов гранат, пулеметной очереди, а открытое поле вызывает фантомный страх. В кишках сидит желание немедленно пригнуться или осесть, хотя ничего к этому не побуждает. Вокруг только сверчки. Эрвин оглядывается и замечает в глазах Леви такое же недоумение и желание. Однако Леви идет босиком, точнее хромает, и роса нежно гладит его щиколотки. Эрвин себе такого позволить не может. До войны Эрвин жил в одноэтажном деревянном доме, построенным еще его отцом. Камерное уютное пространство, которое ныне почему-то пустовало. Кружевные занавески потемнели от пыли, как и почти вся нетронутая мебель. Эрвин ожидал совсем другого приема. С хлебом и солью, с радостью встречи. Что могло случиться с Мари? Последнее её письмо датировалось пятью месяцами ранее. Леви тоже был в недоумении, но выглядел уставшим и спокойным. Грязь вокруг не сильно смущала, его самого нельзя назвать чистым. Он грузно развалился на стуле, вытянув больную ногу, и закурил, оставив Эрвина самого справляться и искать ответы, хотя, безусловно, случись сейчас попадание гранаты в комнату, он первым бы бросился спасать друга. Эрвин ходил из помещения в помещение, пытаясь отыскать хотя бы записку или помощь свыше. Может Мари не выдержала одиночества и переехала обратно к родителям? — Не нашел? — объявился Леви, хватаясь за косяк двери. — Нет. Ушла, — спокойно ответил Эрвин. Буря, разыгравшаяся в его душе мигом стихла, когда появился Леви. Он был оплотом прошлой простой и понятной жизни. А Мари приятным отголоском прошлого, которое не хочется терять. Эрвин с удовольствием принял сигарету. До войны он никогда не курил. — Я говорил тебе, что не дождется, — лаконично заметил Леви. — Не говори так! У всего есть причина. Мы жили душа в душу столько времени. Она приветствовала мое желание уйти на фронт, по крайней мере, мне так казалось. — Ну, причина в том, что у Мари другой, — Леви кисло улыбнулся и пустил в воздух колечко из дыма. Тот еще фокусник. Эрвин не ответил. Ему было неприятно признавать, что Леви может оказаться правым. *** Дом оказался в полном запустении. Леви и Эрвин облагородили его настолько, насколько хватало сил и средств. Пенсия оказалась крохотной, а инфляция — большой. Скоро денег не будет хватать даже на буханку хлеба. Но Леви умудряется регулярно откуда-то притаскивать тушки петухов и куриц. Может с этим фактом связан гнев соседа на пропажу пернатых. Зато развилось много питейных заведений и танцплощадок. На один магазин приходится два ресторана, и в каждом крутят джаз, играют кабаре и разливают пиво или вино. Это понятно. Теперь публики, желающей покутить, куда больше, а работать не хочет никто. Дни стоят теплые, еще летние. Майк на днях навещал Эрвина и Леви. Сбежавшая Мари не вызвала у него удивления. Закариас выглядел посвежевшим, и Леви это удивляло. Эрвину казалось все равно. Но это было легко объяснить. Еще в траншеях он прослыл дамским угодником и сердцеедом полка. Сейчас же Майк горланил о своей новой цели: завести себе жену, видимо, как собачку. Но эта позиция тоже имела основания. Когда почва под ногами только елозит и не дает сделать твердый шаг, хочется опереться на чье-то любезное плечо и обрести покой в нежных локонах, пахнущих жасмином или шпиком, тут как повезет. Эрвин это понял. Леви — нет. Может Смиту тоже требовалось подобное утешение. Но ему хватило мужества и такта не говорить об этом вслух. — Ну, парни, тоска, — промычал Майк, попыхивая сигаретой и сбрасывая пепел прямо на пол. Леви сверлил его взглядом, выказывая недовольство, хотя сам занимался тем же. — Когда нас только отпустили, я не строил ожиданий. Но сейчас мне кажется, что все должно было быть по-другому, — промолвил Эрвин, глядя куда-то в сторону, на пасмурное зарево. — Мож тебе тоже жинку завести? Или Лева справляется, — заискивающе отшутился Майк. Последний час они только и говорили о разочарованиях. Нужно было перевести тему. — Заткнись. Сам бросаешься на каждую юбку, нихрена полезного не сделал, как вернулся, — плюнул Леви в клумбу под окном. Сигареты нынче плохие, словно их крутят из навоза и папируса. — Эээ. Не болтай, старик, — Майк только улыбнулся. В моменты, когда противник менял позиции или перезаряжал ружье, они с Леви всегда находили повод побраниться. Перепалки уже обыденность, даже милая традиция, возвращающая во времена, когда думать и переживать по большому счету не приходилось. — Про Зика слышали? Спекулирует. Насколько успешно, черт его знает, но видел его в «Лозе», он там с бабами отсиживается, подонок. Про нас словно и забыл. Хоть бы весточку послал, мол я вас забыл,но только наполовину. — Я в нем не сомневался, — бесцветно отрезал Леви. Зик умный и хитрый, а Леви более всего ценит в людях честность и прямодушие. Если бы не война, они бы никогда не сошлись и вероятнее всего не терпели бы друг друга более нынешнего. В другой ситуации могли вовсе наброситься друг на друга и загрызть насмерть. — Я планирую вернуться на учебу, хотя бы фиктивно. Сидя дома я только больше убиваю себя и Леви в том числе. Мне всегда хотелось учить детей, — давал обещание Эрвин уже в сотый раз. Он правда порывался вернуться к прежней цели, но внутренние демоны всякий раз завладевали им, стоило Эрвину подойти к школьной калитке. Как-то глупо, будучи взрослым человеком, вновь слушать учителей и поднимать руку, если хочешь выйти. На войне для принятия решений Эрвину не требовалась ничья указка. Это просто было бесполезно. Пока адъютант будет доставлять несуразные приказания, ситуация сто раз поменяется. Да и чему он может научить детей? Азбуке и разборке автомата? — Я домохозяйка, — вставил свои три копейки Леви и с горделивостью, не стоящей его звания, вышел из комнаты. Засвистел чайник. — Что у вас тут? Нормально уживаетесь? — серьезно спросил Майк, когда Леви удалился. — Да, нормально. Может в моем случае человеком-опорой для меня является Леви, — предположил Эрвин, все так же апатично и задумчиво. Майк хмыкнул. На кухне раздался грохот и звук бьющего фарфора. Эрвин подорвался так быстро, словно в метре от него пролетела бомба. — Черт, надо было пойти и помочь ему, — выругался сквозь зубы Эрвин и поспешил, сжимая кулаки. Леви стоял с покренившимся на бок жестяным подносом посреди кухни. Вокруг него сотнями осколков рассыпался сервиз. В глазах его читались смирение и ужас. Эрвин подбежал первым, выхватил поднос и усадил Леви, в ушах которого все еще слышался треск фарфора. Смит примерно представлял, что произошло. В последние недели войны в их траншею угодил осколочный снаряд, который разорвал юного парня, пришедшего резервом, и укрепления в округе. Леви ранило и засыпало землей. Его нога выглядело откровенно плохо, но кости вроде были целы. Эрвин лично донес того до госпиталя, где не оказалось места. Его не было и раньше, глупо даже надеяться на лежачую койко-место. Чаще люди попросту не доживают, пока ждут, но если все-таки фортуна оказывается благосклонной, то серчать на смерть лежа уже не приходится. Никогда раньше Эрвин не испытывал такой злобы и ненависти, но в момент, когда Леви бледнел на глазах, а его нога вполне могла быть ампутирована из-за скорого заражения, он запомнил надолго. Толпы раненых, составляющих очередь на тот свет представляли собой плачевную картину. Эрвин пытался дозваться до сестер милосердия, но натыкался лишь на бесконечные вопли о нехватке медикаментов и на палатки с не спавшими трое суток хирургами. Тогда Эрвин силой выбил из медбрата спирт и бинты, с еще большим гневом он за шиворот приволок горемычного к Леви, используя весь свой грозный вес над юным задохликом. Тот благо понял, что не остаться с кровоточащим носом можно только при варианте, если кто-нибудь по-быстрому зашьет маленького солдата. До сих пор Эрвину кажется, что его тогдашняя несдержанность стала спасением для Аккермана. Леви не остался в лазарете по собственному желанию. «Какая разница, где помирать. С вами или незнакомцами, надрывно стонущими мне на ухо. В блиндаже хоть высплюсь.» Эрвин согласился. Возможно, он бы сам бросился под пулю, только бы видеть рядом знакомое изнеможденное лицо. Эрвин забрал с собой приличное количество спирта и чистых перевязок, чем, возможно, весомо ограбил не только немецкую казну, но и своих соотечественников. Но если это помогло Леви, значит его эгоизм оправдан. Эрвин, однако знал, что травма не прошла бесследно. Леви хромал и часто испытывал резкие стреляющие боли, например, как сейчас. Приступы всегда внезапны и, конечно, такая пытка любого богатыря заставит сложиться пополам. — Ты в порядке? — Эрвин предложил Леви воды. Тот опустошил стакан залпом и кивнул, смаргивая выступившие слезы. — Мужик, не пугай так. Давай я те жестяные кружки подарю, как у нас были, чтоб не расстраивался, — предложил Майк, явно не понимая что делать с бардаком и утерей семейной реликвии. Эрвин жестом попросил Майка заткнуться. Удивительно, но до него быстро дошло. — Майк, ты козлина. Ты знал об этом? — поперхнулся и процедил Леви. — Какие к черту жестяные кружки? Я по твоему немощный старикашка? — Ворчишь прям как старик, — Майк хмыкнул, не придав сцене глубинного драматичного смысла. Бессовестно пройдясь по осколкам, он схватил наливное яблочко и вгрызся точно голодом моренный. — Были бы силы, я бы тебя прям здесь в грязь утоптал. — Не сомневаюсь, — ответил за Майка Эрвин. — Надо напиться, парни. Я пока от станции шел, заглянул в парочку пабов и уже приметил один, где цены не кусаются, а пиво не блевотного цвета. Да и женщины там, точно молодильные яблочки, — мечтательно предложил Закариас, обследуя долгим, выразительным взглядом огрызок. — Потанцуем, развеемся, а то меня уже на фронт тянет, обратно, — выразил общую мысль Майк. — Леви? — Эрвин был в принципе согласен. Идея напиться могла бы дать временное опустошение и покой для бури в душе. Женщины его не интересовали. Рана в сердце недостаточно загрубела, чтобы Эрвин мог без зазрения совести крутить новые романы. Мари все еще жила призрачным воспоминанием, пускай особо и не тревожила. Эрвин поспрашивал старых знакомых, не видели ли они ее, но большинство пожимало плечами или давало расплывчатые наводки. Вероятнее всего, Мари уехала в город. Там и работы больше, и перспективы радужнее, чем в дачном домике с «героем» и его другом, которого нелестно соседи прозвали хромым гномом, видимо, в отместку за пропажу куриц. — Можно, — Леви же откровенно было без разницы. Алкоголь его не брал, девушки тоже. Кому сгодиться в пару калека? Сейчас у барышень отбоя нет, так что малограмотному недорослику точно нечего увиваться вокруг и строить из себя черт пойми что. Болезненный интерес он испытывал только к своей винтовке и казенному мылу. Но за ненужностью первого, место винтовки занял Эрвин. А если того осчастливит теплое пиво, то можно и пройтись. По дороге запрыгнули в чью-то повозку. Она вся оказалась устлана сеном. Водила, кажется, был только рад попутчикам. Завел песню, но совсем не такую, как в душном тамбуре военного поезда, а душевную и простую. На душе стало легко и свежо. Леви откровенно смеялся каждый раз, как их подбрасывало на кочке. Майк иногда подпевал, пытаясь подражать картавости извозчика. Эрвин просто молчал, улыбаясь и радуясь за других по-своему. Место оказалось не пафосное. Майк сплюнул около входа, Леви поморщился на такое бескультурье, но сплюнул тоже, чтоб неповадно было. Вывеска гласила, что в «Черной лагуне» самый лучший джаз деревни, а танцевальные вечера каждые четверг и пятницу. Было людно. Пахло жареным в излишнем количестве масла шпиком и крепкими сухими винами темпранильо и санджовезе. В полуподвале, кроме того, стоял удушливый чад. Все посетители либо обливались потом, либо старались поскорее обнажиться, чем провоцировали своих спутниц. Хотя вряд ли тех возбуждали прыщавые ребра каких-то желтушников. И тут Эрвин остолбенел. Почти в момент его лицо приобрело цвет побелки, а глаза болезненно заблестели. Казалось он сейчас расплачется. Орлиный взор однако ни капли не смягчился и смотрел прямо в сторону чего-то, что Леви в силу роста не было доступно. Что там? Сам фюрер и его генштаб собрался? Или что за представление. Майк свистнул. — Брат, — Закариас сжал плечо друга. — Думаешь я стану на них бросаться и устраивать сцены? — Эрвин был зол. Леви понял это только сейчас. Так странно смотрелась гримаса гнева на обычно спокойном и иступленном преступной добротой лице. В самых худших ситуациях Эрвин не позволял себе взрывов, а сейчас корчился так, будто залпом влил в себя две порции ристретто. — Что там? — Леви встал на носочки и тут же покривился. Нога отозвалась на его действия и призвала угомониться. — Мари с Найлом Доуком, — удивительно спокойно пояснил Эрвин. Сложно представить, что творится сейчас в душе у обманутого возлюбленного. — Вот урод. Он же хозяин этой богадельни. На вывеске было написано, — выругался Майк и нарочито громко опрокинул кружку на стол. Некоторые гости аж обернулись, но увидав старых вояк, пристыженно отвели взгляд. — Я поговорю с ней, — вдруг сказал Эрвин. — Эй, угомонись, — Леви схватил того за рукав. Еще чего удумал, дурень! Сомневаться в галантности Эрвина конечно не приходилось, но кто знает, что придет в голову полупьяному солдату. — Сидите здесь. Я быстро, — Эрвин удалился, не дожидаясь несогласных воплей. — Черт, хоть бы не угробил. Что это за Найл и откуда он вообще взялся?! — Леви нервозно закурил, наплевав на правила и низкие потолки. Скорее не от желания, а из-за привычки. — Да хрен его знает. Яж городской. Мож Эрв, конечно, в курсах. Мне не говорил. Те, я так понял, тоже. — А рожа у него как? Смазливый? — любопытство Леви подогревалось с каждой секундой, как и внезапная ярость. — Да страшный, как дьявол. Смолистый, плохо выбритый, худощавый и на рубашке пятно аккурат посередине. Наверняка марки гребет как навоз, вот и убежала от нашего Аполлона, принцессочка, — сделал свои выводы Майк. Для Леви такое нелестное описание было маленькой личностной победой. Хотя почему, он до конца не знал. Признаться честно, Леви даже был рад тому, что Мари сбежала, еще и к такому женишку. — Вон, подошел. Болтает о чем-то. Маришка раскраснелась вся. Во-во, видел бы ты, как у нее глаза выпучились. Как у Джексона Циммерли, когда мы его хоронили, помнишь? — транслировал все происходящее Майк. — Мг, помню. — Чет этому Найлу не нравится. Ну и морда. Спекулянт наверняка, тоже. Если бы у Эрвина в эту самую минуту спросили, что заставило его обратить внимание пары на себя, он бы замялся и пожелал свести разговор на нет. Впрочем, ему следовало изначально спокойно уйти, оставив легенду о собственной смерти самой действенной, но он не сделал этого. То ли жажда мести толкнула его на собственное разоблачение, то ли порыв ностальгии. Эрвин не мог сказать точно. Но он чувствовал, что обязан сделать сейчас Мари больно, чтобы она почувствовала, как страдал он. Хотя бы немного. — Мари… здравствуй. Я недавно вернулся с фронта. Рад тебя видеть, — это была ложь. Было бы лучше, если бы они больше никогда в жизни не встретились. Ему было бы гораздо приятнее жить с иллюзией о романтичной и грустной кончине или поиске себя у Мари. Но сейчас она стоит перед ним. От нее пахнет дешевой помадой и алкоголем, чем-то мускусным и незнакомым хотя, может, это такие духи. Но точно не так, как раньше. И сама она, пускай все такая же красивая и пышущая здоровьем, но другая. Грубая и чужая. Уже не его Мари, а Мари-жена Найла Доука. Но взгляд у нее все тот же, материнский и заботливый, пускай толстый слой туши тщетно пытался его скрыть. — З-здравствуй. Эрвин, — совсем тихо просипела Мари и затряслась, точно листик на ветру. Однако её муж этого явно не заметил. Толстокожий и апатичный по природе, он выглядел собственником. Мужчина был не первой свежести, пускай и был одет лучше всех в этом клоповнике. — Ты все так же хороша, — учтиво добавил Эрвин и героически улыбнулся. — А вы, собственно, кто? — включился в разговор ухажер его невесты. — Я близкий друг Мари. Мое имя Эрвин Смит, — Эрвин приторно улыбнулся, дабы скрасить все то неудовольствие, какое он испытывал, так нагло урезая и коверкая всю правду. Даже в такой ситуации ему ни за что не хотелось подставлять Мари. Найл хмыкнул и рукой властно сгреб Мари к себе за талию, будто показывая, что он ее царь и властитель, а она всего-то раба и наложница. Эрвин только кисло улыбнулся и в сотый раз задумался насколько это все глупо и пошло. Ему было даже жаль Мари. От чего-то стало ясно, что она несчастлива. — А мне Мари про вас ничего не говорила, — лениво перекатывая слова, соизволил ответить Найл, какая душка. — Запамятовала вероятно. Ты же помнишь меня, Мари, — ответил Эрвин прямо обращаясь к девушке. Смит смотрел требовательно и холодно, хотя боль от того, где они оба по итогу оказались, читалась во взаимных взглядах. Мари затрясла головой утвердительно. — Конечно помню! — воскликнула она неестественно громко. — Эрвин соседский мальчик. Мы дружили в детстве. Я, честно признаться, думала, ты погиб на фронте, — шепотом докончила она, но Эрвин практически по губам прочел это признание. Хах! Смешно! Думала, что умер. А письма? Кому он писал и кто писал, если Эрвин Смит остался где-то там, в братской могиле. — Ну, другое дело. Я Найл Доук. Хозяин «Черной лагуны» и муж Мари. Я, правда, не служил, но уважаю ваше дело, — снизошел до одобрительной улыбки Найл. — Будете шампанское, мистер Смит? Сейчас же знаете, инфляция, оно дорого стоит, — предложил горе муженек. Наверное, с его стороны он поступал, как истинный джентельмен и обходительный супруг, но на деле это выглядело до невозможности смехотворно. — Благодарю, не стоит. Я с компанией. Мне лишь хотелось напомнить Мари о себе, — прямодушно откланялся Эрвин. Еще он будет пить его кисляк. Да ни за какие шиши. — Очень! — воскликнула Мари и осеклась. — Очень рада нашей встречи, Эрвин. А ты все там же живешь, на окраине, да? — начала было Мари, но быстро прервалась, так как заметила, что «друг детства» здесь задерживаться не планирует. — А есть возможности навестить тебя? — Не стоит. Я не принимаю гостей, — услужливо ответил Эрвин, даже не обернувшись. На пороге его уже ждали друзья. И Леви, и Майк сгорали от любопытства. О чем они так мило толковали все это время? — Ну, че молчишь, как партизан. О чем кудахтали с этой клушей? — Майк ухватил Эрвина под локоть и со скоростью локомотива потащил в сторону дома. — Не называй её так, — вдруг сказал Эрвин. Леви ощутил укол ревности, словно вновь стрельнуло в ногу, но на этот раз в сердце. Ох как он не хотел возобновления этих отношений. Ведь по секрету, почему их с Эрвином сожительство не стало сущим кошмаром: Эрвин прелесть. Остроумие, преданность и рассудительность. Все те качества, которые на войне ценились так мало, сейчас раскрылись перед Леви цветастым букетом. И он платил Эрвину тем же. Ни ссор, ни конфликтов. С третьим человеком в доме их идеальный тандем получил бы брешь. — Ууу, как запел, — без энтузиазма прокомментировал Майк и отстал от Эрвина, поиграл усами. Тоже явно был недоволен брошенной, может быть, наобум фразой. — Да хватит! Она сама несчастлива. Думаешь жить с тем придурком сказка? — ершился Эрвин и размахивал руками на итальянский манер. — А это она тебе все свои секреты за те три минуты разболтала, Эрвин? — со скепсисом откликнулся Леви, мрачнея на глазах. За последний день слишком много упоминаний этой болячки по имени Мари. Леви записал ту в список своих недоброжелателей, хотя от чего она там оказалась, сказать сложно. — Тебе бы напиться, Эрвин. Вот серьезно. Не собираешься же ты становиться её любовником. Нет, она конечно красотка, чего юлить, но мы тебе таких десяток найдем, только свободных, — Майк предложил Эрвину флягу. Было итак тошно, пить не хотелось, но он выпил. Леви как будто одобрительно закачал головой, хотя был бы не рад новым людям в уже их доме. — Мари в прошлом. Давай мы тебя до станции проводим. Поезд через полчаса. Дай бог дойдем, — на этом разговор о прошедшем увял. Эрвин мнимо потерял к нему интерес. А вот Леви еще долго мучался вопросами, на которые никто не собирался отвечать.

***

Леви сидел на кровати, поджав ноги к себе, и с вниманием читал книжку, точнее пытался читать. «Приключения Тома Сойера» детское чтиво, но Леви было жутко интересно. Несмотря на сходство в сиротстве, судьба с Томом у них была совсем разная, и Леви в тайне стыдливо себе представлял, а как могла бы сложиться его жизнь, если бы он, пускай и оставался без родителей, но жил на попечении у заботливой тетушки и не знал привкуса пороха на языке. Уж он точно относился бы с должным уважением к вниманию и ласке, какую ему выказывают. Не то что Том. Балда и повеса. Ночник горел тускло, но Леви не боялся сломать глаза. Он, впрочем, вообще мало чего боялся. Скорее его тревожили другие. Как, к примеру, Эрвин. Из его комнаты с самого прихода нет ни звука. Может тот, конечно, тоже занят книгой, но вряд ли. Скорее глупо тупит в стену. Но стоило Леви об этом подумать, как затрещал паркет, и на пороге появился Эрвин. Не смотря на наличие большой двухместной кровати, тот предпочитал ютиться на старой раскладушке. Наверное спальня вызывала у Эрвина слишком много воспоминаний. Леви же был только рад лишний раз растянуться. От сна, сидя в окопах лишний раз, отвыкнуть не грешно. Эрвин промолчал. Леви стыдливо спрятал книгу под одеяло. Он читал, правда пытался вновь начать бегло проглатывать строчки и схватывать на лету, но получалось с трудом. Эрвин вроде таким не страдал, но умышленно игнорировал газеты. Он говорил: «Это все пустяки, просто слова и ничего больше. Я не верю в философию, в обещания и прочие умствования. Разве они помогли мне, пока я копался в грязи и крови? Нет. Совершенно нет.» И Леви его понимал, однако в детских рассказах не было видно никаких обещаний и пятилеток за три дня. Но Эрвин не такой, он вряд ли будет читать сказки, в свое время он уже достаточно ими проникся. Ему бы писать самому, да вряд ли рука поднимется описывать все те ужасы, которые довелось пережить. И кому читать эти шедевры? Их поколение уже достаточно пресытилось жертвами и прочим, а молодым подавай стишки о любви от Сибли Суона и Эмебел Нэйзинг. И ничего серьезного. Какая схоластика? Какие догматы? Достаточно уже умствований и политических копаний. — Че стоишь, как контуженный? — Леви порядком надоела эта неопределенная тишина. Она ни напряженная, ни сладостная. Просто она есть. Эрвин не ответил. Он не хотел сейчас разговаривать. Ему просто нужно вновь почувствовать себя нужным и живым. И лучшим подтверждением этому будет Леви. Всегда. Смит просто молча его обнял, сначала как-то неуверенно, мол точно ли это ему дозволено, но потом вошел во вкус и сжал со всей силы. — Эй-эй, задушишь, — предупредил его Леви, но сам обнял в ответ с тем же желанием и даже будто приник головой. Это так неправильно, так несуразно. Они оба мужчины, оба прошли фронт. Эрвину странно понимать, что он все еще может улыбаться, может злиться и испытывать страсть. Еще страннее, что сейчас он думает в таком ключе только о Леви, а не о Мари. Она резко как-то стала ему безразлична. Может секрет в особенном запахе Леви? Действующем на Эрвина, как на кошку кошачья мята. Искренне ли это? Наверняка. Это опасно, это противоречиво. Строящийся режим ненавидит таких как он. Эрвин надеется, что нечто необъяснимое, что колышется в его груди, так же трепещет и у Леви. Майка просто так, для душевного спокойствия, обнять не получилось бы. Окажись здесь Моблит, и тот задался бы вопросом, но Леви… Ему не нужны причины. Эрвин перехватывает подбородок Леви. Это похоже на игру, и Смиту хочется пойти ва-банк, но он еще не совсем сумасшедший, поэтому просто смеется Леви в лицо. Конечно, они не будут обсуждать произошедшее. Эрвину не хочется думать, что эта сцена просто следствие тоски по Мари.

***

Мисс Доук лихорадочно стучала по двери несмелой слабенькой рукой. Лоб её покрылся испариной, от чего воздушные локоны прилипли и уже не вызывали былого восторга, но, в целом, она выглядела мило. Болезненное состояние и влажные от застывших слез глаза были ей даже к лицу. Внутри нее тлел огонек, сама она сгорала от вины, злобы и внезапно любви к Эрвину. Господи! Мари и позабыла, что тот так хорош и необычайно красив, пускай взгляд его стал чуть грузен. На его месте любой бы обозлился и устроил драку, прибив неверную невестку, но Эрвин спокойно все принял и ушел. От этого Мари было больнее всего. Почему просто нельзя быть как все? Как было бы проще, не будь Эрвин таким благородным. Но на её стук откликнулся не Эрвин. Леви долго разбирался с замком, от чего у Мари все всколыхнулось внутри. Между дверью и свободой возникла небольшая щель. Мари затряслась. Её пугал новый жилец. Он вообще платит Эрвину хоть что-то? Или этот Леви у Смита вроде камердинера по старой дружбе. Однако Мари пришла с целью и раз уж вырвалась из дома, оставив мужа витать в догадках, то должна добиться своего. — Мне.. мне надо поговорить с Эрвином! — Не надо. Ответ ошарашил Мари. Как это? «Не надо» — Правда, я должна ему сказать всего несколько слов. Я вас не потревожу. мистер..мистер, — Мари запнулась. Она не знает его фамилию. И что сказать?! Как выкрутиться? — Ты сказала ему уже достаточно, — с этими словами Леви захлопнул дверь. Мари еще с минуту оторопело смотрела на закрытую наглухо дверь. И такой прием она заслужила после тяжелой дороги? Даже не увидеть самого Эрвина? Она сбежала из дома, надеялась все урезонить, успокоить свое сердце как минимум, а наткнулась на преграду из глыбы льда по ощущению. И стоит ли после такого приема отправлять Эрвину то душещипательное письмо, которое она заготовила? Может этот карлик еще и его почту колошматит. Леви вернулся в гостиную с совершенно спокойным лицом. Эрвин сидел с книгой на коленях. «Материалы для молодых педагогов». Взял в библиотеке бесплатно, точнее за 60 марок, но эти деньги сейчас не стоят и одной марки по старому курсу, так что можно сказать справочник у него задаром. Леви — самый необщительный человек на свете, предпочел не комментировать произошедшее. Значит, с Мари точно кончено. Нет, конечно, она может разузнать, чем занимается Эрвин и подкараулить того у школьного двора, но это уж совсем сумасбродство. Не настолько она его любит. Впрочем может Эрвину еще доведется учить её детей.

***

Эрвин вновь на вокзале. Со дня возвращения тот как будто еще больше посерел. Может виной тому пасмурная погода или общий настрой. Никто не улыбается. Эрвин стоит нагруженный припасами, которые надо раздать немногочисленным знакомым в городе и использовать в качестве платы. Леви заболел и никакие народные средства не помогают сбить температуру. В городе уж точно куда больше специалистов, чем единственная бабка повитуха с соседней улицы. К тому же, Эрвин давно не виделся с Моблитом. Тот, как ему известно пробовал себя в творчестве. В последний раз Моблит баловался абстракцией и абсурдизмом, выражая тем самым немногочисленные мысли, которые были сходны с идеями других вернувшихся с войны. Обычные люди его деяния не оценили. Наверняка Бернен сейчас не доедает. Что с Зиком тоже не ясно, но ему кочан капусты Эрвин зажмотит. Даже если они повстречаются, Смит будет ему не совсем рад. Уж слишком быстро Йегер забыл о братстве, о котором сам уж больно много говорил, хотя мало ли что грузит его сейчас. Городской перрон тоже не полыхал красками. Майку он о своем приезде не писал, так как поездка даже для самого Эрвина оказалась вынужденной неожиданностью. В общем, его никто не ждал. Пока Смит шел до Бернера, попал в толпу митингующих, среди которых выделялись инвалиды с постерами в руках. «Мало чего добьетесь» думалось при виде сей процессии. Совсем тоскливо выглядели впалые синеватые щеки на лицах одноруких и одноглазых, на прочих Эрвин вовсе старался не оборачиваться. И правительство смотрит сквозь пальцы на подобные демонстрации, выказывая тем самым безразличие и снисхождение. Словно падение марки до дна марианской впадины совсем не их забота. Моблит жил под самой крышей, но даже там были слышны молчаливые шаги выступающих. Эрвин зашел без стука, топтаться в закоптелом подъезде и ждать приема совсем уж не хотелось. Не такой Моблит франт, чтобы обидеться на бестактность. Было открыто, впрочем как всегда. По дому оказались раскиданы газеты с агитационными заголовками, некоторые из них были либо замазаны дегтевой краской, либо вырезаны и прилеплены на стену в виде коллажа. По углам разбросаны чернильницы с бумажками, на полу липким слоем разлито масло и растворитель. Пахнет как в церкви, не хватает только ладана. Самого Моблита видно не было. Вдруг из-за галереи показалась полураздетая женщина с босыми ногами и папироской в зубах, как оказалась соседка и, кажется, сожительница. — Приветули. Мобу ищешь? Щас, отошел. Решил присоединиться к протестующим, но ему быстро надоест, вот увидишь, — девушка вальяжно облокотилась о дверную раму и в качестве показухи выпустила голубое дымное кольцо. — Понял. Я Эрвин, — Эрвин отчитался по-солдатски, хотя девушка выглядела как «своя». Они с Мари небо и земля. В хорошем смысле. — Знаю-знаю. Ханджи Зое. — Вы в браке? — осведомился Эрвин. В квартире не светлее чем на лестнице, видимо, экономят масло. Смит не мог разглядеть обручальное кольцо. — Пфф, чуши не неси, дружок. Я прихожу чисто выпить и стыбзить у него марок. Я их вместо черновиков использую. Все равно стоит дешевле, чем пожеванная бумажка. Я, кстати, бывший биолог, но кому к чертям нужны сейчас грибы и вирусы? Своих болячек хватает. Так что перед тобой новоиспеченная писательница. Если дашь почтовый адресок, то скину свои писульки, — Ханджи развела руками и глубоко затянулась. — И давно так? — Смиту Ханджи нравилась. Простая и понятная, честная девушка, пускай немного с прибабахом, но другая бы с Моблитом не ужилась. — Не знаешь что ли? А точно, по тебе видно, что ты сельский. Слишком упитанный, а на спекулянта не похож. Зачем пожаловал в нашу дыру? Отсюда даже кошки бегут, — Ханджи почесала немытую макушку и виновато пожала плечами, мол «столица твоя дрянь, но что я могу поделать.» — Навестить Моблита пришел. И дела, личные. — Пойдем выпьем, время скоротаем. Все равно делать больше нечего. Я вот вообще не трезвею, — хихикнула Ханджи. — Мой маленький секретик, как хорошей бульварной писательницы. — Что ж, виски найдется? — Эрвин улыбнулся. Вся солдатская стать сошла на нет и сейчас он вновь обычный деревенский «Эрв». — Откуда у нас такая роскошь, дружок! — Ханджи позвала его с собой на кухню. Леви бы не понравилось у Моблита в гостях. Здесь действительно было не слишком прибрано, даже грязно. Кухня отличалась закоптелыми стенами,как в дымоходе и траурно повисшей липкой лентой под потолком. Ханджи стыдливо побежала в свою конуру за чистыми чашками. К тому моменту вернулся и Моблит. После войны у него развилась экзема. Видимо подхватил где-то в окопах. Кончики пальцев его были облеплены пластырями, чтобы лишний раз не тревожить воспаления, а места, которые скрыть бинтом трудно, он беспрестанно почесывал на нервной почве. Они мило поболтали на отвлеченные темы, потому что главного касаться не хотелось. Пятнать грязью еще и души было бы совсем противно, так что обсуждение и смех над современными горе-романистами были самым невинным вариантом. Когда Эрвин собирался уходить, его застопорил Моблит, нарвавшийся на разговор по душам в предбаннике. — Эрвин, ты прости за такой приём. У меня пока все туго с деньгами. Если я и рисую на заказ, то к моменту, когда заканчиваю, марка падает в цене в два раза, — Моблит действительно выглядел помятым. Худющий, хуже чем на фронте и измотанный, точно полевой врач. Одежда его тоже не отдавала шиком. Видимо продал все, что можно было продать — Все нормально. Чем смогу — помогу. А Ханджи? — Ты бы знал, что это за женщина. Я собираюсь на ней жениться, — мечтательно и искренне влюбленно промолвил Бернер, почесав локоть. — Она за тебя не выйдет, — отрезал Эрвин. Это было жестоко, но очевидно. Ханджи не из тех, кто будет связывать себя какими либо прочными узами. Пускай тандем у них интересный, однако творческие люди редко бывают счастливы вместе. — С чего ты взял? — Просто знаю, что не выйдет, — как Эрвин мог это объяснить влюбленному? Моблит же в розовых очках, точно слепой доверчивый котенок. А душа поэтов и художников так ранима. В истории было совсем мало удачных творческих союзов. Чаще существует творец и его муза, но является ли Моблит музой Ханджи? Или лишь поводом для анекдотов и умиления. — Слушай, просто уходи. Вы с Майком одного поля ягоды. Я для вас всю душу на распашку, а вы меня не поддерживаете совсем, — Моблит рассеяно покачал головой и простился, печально прикрыв дверь. Что ж, Майк тоже все это видел. Эрвин не сомневался, что тот пробовал донести свою мысль куда более эффективными методами и простым языком. Было как-то серо и уныло. Осадок добавил и грустный марш безруких, среди которых впрочем мог оказаться и он. Только случайность спасла его от участия в параде. Не хотелось ни пить, ни есть. На Майка Эрвин наткнулся чисто случайно. Было видно, что тот спешил, так что выпили всего по чашке кофе, стоя, да еще и на какой-то замызганной улочке. — Да брат, женюсь. Эрвин приподнял брови, имитируя удивление. Но как такового его не было. Все к этому и шло. Майк не из тех, кто долго думает. Он простой: устроился мясником и втрескался в хозяйскую дочку. Это даже выгодно чисто экономически, если отбросить страсть и прочие чувственные аспекты. С такими родственниками от голода не помрешь и всегда при деле. Невестку Эрвин не видел, но подозревая о вкусах Майка счел, что девушка должна быть улетная и бойкая, другие бы такого нахала не вытерпели и уж тем более не стали играть свадьбы. — Поздравляю, — с некоторой затаенной грустью ответил Эрвин. Где глубоко внутри его тревожили такие перемены. Люди будто свыклись с новой жизнью, а их раны затянулись. С Эрвином время обошлось не милостиво, и его это нервировало. В нем поселилась болезнь, не телесная, а гораздо более опасная, душевная. Четкого плана лечения от нее не было, как и определенных симптомов. Эрвин просто знал, что болен, но серьезнее, чем Леви. И его недуг можно считать за потерю конечности, ибо жить, точно как и участники парада, полноценно он не может. Только имитирует нормальность и дышит лишь потому, что с детства к этому привык. — Да уж, — Майк закурил. Разговаривать не хотелось. Да и не о чем. Странное дело, объявив о помолвке, он словно перерезал один из мостов. — Ну, друг. Я пойду. Хотел зайти в одно заведение, там говорят ребята нашего полка собираются. Пойду, посмотрю на знакомые лица. И в аптеку зайду. — Ничерта не купишь, брат, ты в этой аптеке. Марка обесценилась, даже сейчас твои деньги стоят, как половина вчерашних. Скоро эти бумажки будем ведрами носить, чтоб масла купить, — сплюнул, как обычно, Майк и поиграл желваками от неудовольствия. — И чем платить предлагаешь? Натурой? Мясом? — Честным словом, а так не знаю. Невыгодно сейчас болеть, так своему карлику и скажи, — предложил было Майк. — Его это очень обрадует, — Эрвину оставалось только пожать плечами и поплестись в приличный кафетерий, волочить свое жалкое существование там, с баклажкой пива. Внезапно его озарила мысль, что все вокруг словно помешались или оказались во власти какой-то смертельной болезни, с кодовым названием «любовь.» Моблит, Майк, да и он сам впрочем. Ведь в какой-то момент Леви стал «его карликом», как нелестно выразился Закариас. В бар Эрвин зашел больше от безвыходности. С лекарствами он быстро разберется, особенно в случае, если ему не хватит денег. Сразу было понятно, что Смит зашел не в ту дверь. Слишком дорого, слишком шикарно. Словно мрак и серость города осталась в прошлом. Тут же приятный джаз, позолота и будто бы приличное общество. Пузатые мужчины с пернатыми дамами, вероятнее всего, спекулянты. Это видно по их непривыкшим к роскоши глазам. Такие заказывают импортный виски и думают, что кого-то этим впечатлят. Но, кажется, помимо них в тесной обитой бархатом комнате собрались всевозможные сливки общества: музыканты, куртизанки, балерины, поэты и другие неудачники с деньгами. А Эрвину это место позиционировали, как глоток свежего воздуха и молодости в доме престарелых. Он-то надеялся найти здесь подобных себе: подбитых птиц, залечивающих раны. Правда, ни один подбитый орел не знает наверняка, смертельна ли его рана. Сейчас же Эрвин обводил кафетерий взглядом человека, который многое в жизни видел, но мало что нашел в этом интересного. Вдруг какая-то отличительная деталь выбилась из идеальной картинки чисто европейского лоска. Неужели этот город столь мал, что он за пару часов нашел всех своих товарищей, даже не пытаясь это сделать? Очевидно это Зик, решивший все-таки не избавляться от бороды после войны. Что ж, стоит признать, сейчас она выглядит куда лучше грязной фронтовой мочалки. Да и сам Зик видно, что не цепляется за прошлое: дорогой костюм, странная компания, которая ему не ровня, виски с содовой в бокале. Ну и ну. Эрвину даже захотелось узнать, как Йегер добился высот, точнее, какими мантрами он смог запудрить обществу мозги. Смит ничем не выдал своего присутствия. Люди врут, когда говорят, что человека можно прочесть точно открытую книгу лишь по его лицу. Только с сущим дураком пройдет такой номер. А Зик все же человек образованный и умный, к тому же, сейчас поднялся и явно не собирается вновь падать в яму. Эрвин заказал себе кофе по-восточному, о чем тут же пожалел, вспомнив о счете, который ему выставят. Видимо, горло Леви придется лечить народными методам, к примеру, можно подышать над картошкой. Судьба смиловалась или решила пошутить над Эрвином. Компания Зика ушла. Йегер поправил очки и с обольстительной грацией обернулся к Смиту. Эрвин не привык чувствовать себя неловко, хотя ситуация на это напрашивалась. Не верилось, что Зик перед ним это тот же человек, что и чуть больше полугода назад в одном окопе. — Здравствуй, Эрвин. Рад видеть тебя. Как живешь, чем живешь? — Зик подозвал официанта и чуть надменным тоном попросил шампанского на двоих. Что ж, в изменившихся условиях Эрвин находил и плюс: возможно, не придется платить за кофе. И почему это его все желают напоить пузырчатым излишеством, именуемым шампанским? Мир явно ошибается, доказывая с пеной у рта полезность этого напитка. — Здравствуй. Я здесь редкий гость. Ныне по делам в городе. Решил навестить знакомых. Повезло наткнуться на тебя, — Эрвин вел себя так же, как и раньше. Ни чем не выказывая неловкость. — М, это отлично. Я вот видишь немного поправил дела. Не думал, что ты ходишь по таким местам. Разве в деревне можно заработать? — очи Зика блеснули насмешкой. — В деревнях ключевую роль играет другая валюта. Заместо денег в ходу свиньи тушки и коровьи печенки. В городе за эти деликатесы много дают. А я учитель, мне за работу платят хорошим отношением и некоторыми подачками, так что да, нравственно я богат, а от голода не страдаю. — О, мило. А у нас в ходу ценные бумаги. Мне повезло заиметь правильные акции. Теперь сложность лишь в том, чтобы держаться за сильнейшую сторону на рынке. Но я, конечно, рад, что ты нашел свое призвание в детях. — Зик улыбается. Эрвин в ответ. Он знает, что никто так не лжет, как джентльмены, в коего играет Зик. Раньше бы Смит и не рассмотрел в Йегере столько цинизма. Деньги меняют людей, но как жаль, что не в лучшую сторону. Если наличные позволяют пить шампанское в бокалах с позолоченными гранями, так почему заодно не золотят душу? Хах, призвание. Что он несет? Эрвин все еще трусит каждый раз, как ему приходится зайти в класс, где на него большими чистыми глазами смотрит толпа маленьких существ, которых надо обучить чему-то. Как это может быть его призванием, если порой из-за трясущихся рук его буквы выходят едва ли не хуже, чем у первогодок. Но да, Эрвину нравятся дети. Примерно таким он видит себя раньше, с высоты своего нынешнего жизненного опыта. Таким маленьким и счастливым комочком, который с вниманием глотает незнакомые слова и пухлой ручкой выводит азбуку, стараясь не выходить за поля тетради. Но сейчас для Эрвина дети — это слишком сложный механизм, и он так боится их ранить. Хотя больше чем жалости к детям, он испытывает жалость к себе. Неужели ему действительно суждено всю жизнь так монотонно делать вид, что он не грешник, и после всех тех убийств, на самом деле бессмысленных, он может учить детей и не испытывать по этому поводу никаких угрызений совести? — Кажется твой отец был врачом? Не можешь посоветовать жаропонижающие, желательно не слишком дорогие, — Эрвину надоело церемонничать. Он мигом осушил бокал шампанского и посерьезнел. Льстивая улыбка сошла на нет. — Хм, может могу, но что можно считать для тебя дешевым, Эрвин? — с вызовом спросил Зик. — Жена болеет? Досадно. Впрочем, думаю, я могу помочь тебе в этом нелегком деле. Хорошие поступки чистят карму не хуже отмаливания грехов, а я вот, в последнее время не нахожу лишней минутки, чтобы заглянуть в церковь, — Сложно было сказать желает помочь Зик по доброте душевной или потому что хочет, чтобы от него раз и навсегда отвязались. К сожалению, людские лица не оснащены субтитрами, но Эрвину это впрочем безразлично. Ему в целом противно пользоваться чужими деньгами, но ради Леви можно и потерпеть, главное не обмолвиться, за чьи шиши он принимает микстуры. — Думаю, ты сможешь очистить свое имя еще и с запасом, если поступишь по чести, — Эрвин был согласен на любые уступки и унижения. Ему от этого не противно. Перед ним все равно не напомаженная версия Зика, а его действительность. — Нда… Мой отец все еще практикует, — Зик вытянул визитку и фирменно расписался. — Придешь к нему со своей проблемой. И возьми, можешь не отдавать, — Йегер явно получал удовольствие от позорной сцены. То, как он медленно разворачивал свое портмоне, чтобы достать кипу засаленных бумажек, с каким нахальным выражением тот, будто издеваясь, отсчитывал купюры. Словом, все говорило о самодовольстве в высшей степени. Если бы мог, он бы заплатил за этот акт милости дважды. — Благодарю сердечно. — с иронией ответил Эрвин и забрал средства и визитку. Зик поиграл желваками и с силой пожал ему руку. Трюк не удался. Отец Зика, к счастью, склонностью к играм разума не обладает. С ним договориться было легко, да и интересовали того отнюдь не деньги, а продовольствие. За одну банку меда Эрвин сторговался и, по собственному мнению, вышел победителем. Распрощались они даже тепло. Пришлось правда наврать, что жена серьезно захворала. Место Леви в своей жизни Эрвин считал чем-то слишком личным и до того для него самого неопределенным, что распространяться о такой хрустальной связи он не желал. У каждого героя своя слабость.

Иногда кажется, что жизнь бурлит и постоянно движется, подгоняя и выкидывая на обочину всех неспешных болванов, но как бы не так. Здесь, на вокзале, словно это правило никогда и не существовало. Воздух стоит, перрон пуст, только Эрвин да несколько торгашек, лениво моргающих да ни о чем не думающих, сосуществуют в этом мире. Но, впрочем, это лучшее место, чтобы дожидаться поезда. Точно не опоздаешь, да и кутерьма города не так страшит. На вокзале ты, вроде бы, и не с ними, городскими. Эрвин хотел было порадовать Леви еще чем-то, помимо лекарств, но на прилавках осталось лишь печенье с тмином. Эрвин совсем его не любил, да и стоило ли оно конских денег. Хм, неужели пшеница сейчас так подорожала? Вон, перед их домом целое поле неубранного зерна, было бы желание собирать, да рук нет. Вот и ответ. Осталось пить вишневку, которую Смит, по счастью, урвал на вокзале. Все равно деньги не его, а настойка вкусная. Лучше ликера. Тот ужасен: сладкий спирт. Леви тревожно спит из-за температуры и иногда бредит, может капля алкоголя успокоит его нервы? Было бы славно. Эрвин где то слышал, что признак умных людей — это безостановочный диалог с собой. Интересно, разговаривает ли Майк с собственным я? Или совершает действия по инерции: просто почувствовал и женился. Эрвин бы так не смог. Вот и поезд. Эрвин лениво завалился в вагон третьего класса, где ему и другим тучным женщинам придется провести бок о бок не один час. На кассе работают одни идиоты. Эрвин предлагал им запрещенку за билеты классом выше, но те ни в какую. Твердят что-то о правилах и порядке. Да разве правительству есть дело до таких мелочей? Не обеднеют с жиру.

***

В тени деревьев дом покрывался ночной тьмой стремительнее захода солнца, так что Моблит уже порядочное время не мог в действительности рисовать, ведь не видел красок. На самом деле в «мастерскую», а в действительности в бывшую гостиную, он удалился совершенно не по причине работы. Мысли душили, и Моблиту казалось, что если он не умирает, то точно тонет, как несчастная собачка в книге какого-то русского писателя. Ощущение неправильности засело в груди, в районе сердца. Друзья своей безапелляционной политикой говорить грубую правду в лицо совсем разладили всю песню о счастливом браке, о котором Ханджи еще не подозревала, но могла догадываться. Страшно представить, но та действительно не показывала себя с романтической стороны. Натура Моблита привыкла все идеализировать, но если говорить честно, то мало заботы можно найти в грабеже. Ханджи обдирала его по полной до самой последней нитки. Нахально забирала материалы, выпивку и сигареты. Эх, может правильней было бы завести себе толстую и солидную собаку, чем подругу-писательницу. И угораздило же его влюбиться. Не глядя на холст, Моблит обнаружил, что грубыми мазками угля он накинул портрет Ханджи. Как прочно она засела у него в голове, и как теперь ему тяжело! Моблит разочарованно осел на пол подле окна. Из него стелился прохладный свет. Как бы он хотел увидеть сейчас её лицо, найти подтверждение любви в нем. Но, конечно, ничего подобного он не найдет. Она же ни во что его не ставит! Просто удобный друг, не более. Ультрасовременная девушка. Приживется ли такой типаж в новом свете? Правительство наверняка не одобрит, как бы не наложило санкции на бездетность. Моблит схватился за голову, не переживая о замаранных углем руках. В соседней комнате зашумели. — Мобли! Эрвин оставил нам кучу добра и даже приволок меда. Сезон же кончился, а ему кто-то одолжил. Сто лет не ела сладкого, а от этой жижи аж рот склеивается! - девушка вынырнула из тьмы с увесистой ложкой меда. Сладкое золото капало на пол, а Ханджи только хихикала и пыталась поймать капли ладонью. — Ханджи, а ты бы вышла за меня замуж? — с надеждой спросил Моблит, не поднимая глаз. Ханджи присела на колени и с вниманием заглянула в лицо другу. Наверное, Моблит показался ей очень жалким, ведь Зое снизошла до поцелуя в щеку. Губы оставили свой сладкий след. — Тьфу, что за глупости? Опять заладил старую шарманку. Что ж тебе так этот брак нужен. А если тебя выселят, то как мы будем обходиться? Ты живешь через пять улиц, а твоя жена на чердаке? Мило! Слушай, не люблю эти разговоры. Ты знаешь. Молода я еще для брака, — Ханджи развернулась и резким шагом ушла на свой чердак, бросив по пути ложку в ведерко с откупоренной краской. Что и требовалось доказать. Ханджи старше его, ей двадцать шесть. Конечно, для нее Моблит совсем дитя. Много ли он понимает в свои двадцать? Бернер не знал. Но на него откровенно пялилась Ханджи, нарисованная быстрыми мазками, и осуждала. Так всегда бывает. Кто-то тянется за поцелуем, а другой подставляет щеку.

***

Леви занялся шитьем. Позорное, казалось бы, дело, но его руки создавали самые нарядные и премилые тряпки из возможных. Из-за хромоты физический труд ему стал в тягость, а за неимением образования больше он ни на что не годился, разве что на роль кашевара. Единственное, Леви добровольно занимался благотворительностью и на выходных убирался в церкви. Не то чтобы он веровал, но уважал других, чья душевность и святость вызывали в нем братские чувства. За это платили почти крохи, а по взвинченному курсу это был чистый символизм. И возвращаясь сентябрьской ночью, он и подхватил простуду. Теперь его рутина ограничивалась просиживанием за работой у окна. Из-за недоедания в детстве он так и остался болезненным ребенком навсегда, но сейчас Леви ощущал себя скорее девушкой солдата. На улице столь тихо, что ветер приносит звуки отбывающих поездов. По ним же он определял, насколько долго отсутствует Эрвин. Долгожданный вернулся домой под ночь, с грудой скляночек, большинство из которых не более, чем таблетки плацебо. Леви сидел около камина и неспешно подкидывал туда по веточке. На фоне яркого огня его бледные, чуть голубоватые, изрешеченные венами руки особенно выделялись своей болезненной худобой. Больше всего верилось в действенность Йегерского совета: "Хорошенько откармливайте, пускай это сейчас не всякому по карману". Деревня не город, тут проблем с продовольствием меньше, а Эрвину, как учителю, и другие приятные плюшки положены. Леви был совсем трогательный и хрупкий, очень хорошенький. От жара и лихорадки на лице образовался румянец, а губы точно накрашены. У Эрвина непроизвольно защемило сердце, и он опустился на колени. Надо было проверить температуру. Своим губам он доверял больше, чем загрубевшей, мозолистой руке, а еще это просто приятно. Поэтому Эрвин прижался ко лбу Леви в подобии поцелуя. Губы обожгло жаром. - Леви, как ты себя чувствуешь? - Лучше прежнего, Эрвин, - ответил Леви и посмотрел своими серыми, точно рудниковая вода, глазами прямо на Эрвина. В зрачках играли язычки пламени, и Эрвину захотелось убрать этот неестественный огонь с его лица, но он лишь чуть-чуть дотронулся до щеки ладонью, будто пытаясь стереть румянец. - Видел кого-нибудь? - Видел всех, - лаконично ответил Эрвин. Ему стало тепло от камина, от полыхающего Леви и его постоянного сатирического настроя. - У-у-у. И как? - Леви грубо отстранил руку, словно касания причиняли боль. На самом же деле, ему просто было неприятно болеть и чувствовать подтверждение этому в каждом излишне заботливом движении. - Скоро поедем с тобой на свадьбу, - ответил Эрвин. Пояснять на чью не приходилось. - Хорошо не на поминки. - Могли бы сразу на две, но у Моблита влюбленность оказалась несчастной, да и сам он, если честно, мне не понравился. Тяжелый труд художника ему не к лицу. - Ну, а что ты от него хотел? Помнишь его карикатуры на генштаб, - Леви ухмыльнулся. Да, в прошлом Моблит нередко баловал их головастиками-гауптштурмфюрерами и обергруппенфюрерами. - Я не об этом. Мне кажется, он болен, - серьезно ответил Эрвин. Очень цинично было рассуждать о нравственном здоровье со стороны Смита, но со стороны виднее. - Ты занес ему таблеток? Я же этим добром подавлюсь. Хотя можно заливать молоком и есть как хлопья, - Леви покосился на сумку. Настрой Эрвина он не улавливал либо по собственному желанию, либо вопреки серьезному тону и соответствующему выражению лица. - Я говорил о нравственном здоровье. На его фоне моя подавленность — детский лепет. Перебивается только своей сожительницей и свиным салом, судя по всему, - объяснил Эрвин. - А-а-а. Может у него над головой до сих пор свистят пули, как у тебя по ночам? - Леви очень легко и беззастенчиво обличал Эрвина в самых главных его слабостях. - Смотри, чтобы не свихнулся, как Клаус. - Леви вновь принял расслабленную позу, время от времени подкидывая хворост в огонь. - Ты контакт с его подружкой установил? - Я дал им наш почтовый адрес. Посмотрим, что из этого выйдет. С молчанием скромно завершился вечер и сентябрь. Эрвину нравилось проводить так кончину месяца. Она незаметно подобралась и напала, но Смит, точно в панцире, не заметил изменений. Сколько на его памяти было вот таких «внезапных атак». За два месяца он все же не успел свыкнуться с реальностью, что боевые атаки вряд ли повторятся в скором будущем. У них есть хотя бы десяток лет, дабы залечить все раны и подлатать брешь. Однако же, куда лучше завершать сентябрь так, в молчании и легком недоумении, чем в распрях, похожих на битву умов или в голодных окопах, где о наступлении нового месяца ты узнаешь по изменению погоды или по случайности.