Второе дыхание.

Эрвин с удовольствием глядел на туманный школьный двор и ловил отголоски оставшейся осени в жухлых осенних листьях. Эти оставшиеся мертворожденные упрямцы чем-то напоминали ему его. Перед глазами у Эрвина стопочка детских тетрадей. Сама детвора копошится и бесится во внутреннем дворике, невзирая на холод. Эрвину остается довольствоваться только видом нахальных старшеклассников из соседнего корпуса. У каждого, как по стандарту, к нижней губе прилеплена сигарета, а взгляд их недоверчив и полон презрения к старым порядкам. Эрвину такие индивиды даже больше по душе, хотя бунтарство и мотовство не по его части. Марка сейчас до смешного обесценилась. Эрвин уже который месяц принимает зарплату закрутками с помидорами и прочим. Леви нашел себе новое место. Теперь он подрабатывает в пекарне, а в свободное время все так же драит полы в молельне и штопает тряпки соседок. Не смотря на голод в городе, Эрвин боится располнеть. Он уже давно считает, что живет лучше большинства, хотя особых оснований для этого нет. Просто так сложилось, а еще Леви хороший вор и торгаш, что, несомненно, тоже является причиной обильных трапез. Недавно справили свадьбу Майка. Или все-таки давно? В последнюю пятницу октября, если быть точным. Время летит незаметно, а все из-за одинаковой серости неба и отсутствия разнообразия в досуге. Тогда погуляли на славу. Венчались в местной церквушке. Леви горделиво заметил, что в его богадельне все блистает, а тут и свечи коптят и на иконах слой пыли. Невеста была ладная, обычная девушка с, как бы сказали англичане, выдающимся подбородком. Эрвину она понравилась, даже немного больше Ханджи, потому что в Нанабе не было дури, а еще её отец мясник, и впервые с довоенного времени он легально вдоволь наелся мяса. Моблит с подругой тоже, к слову, присутствовали, но Бернер показался Эрвину подавленным и апатичным. Ханджи же веселилась во всю и танцевала с каждым желающим, чем вызывала в Моблите острую боль. Эрвину было жалко на это смотреть. Что об этом думал Леви, понять было сложно. Свою отдушину он нашел в бутылке водки. Его милая фляжка опустела столь стремительно, что у Эрвина, да и у остальных, глаза вылезли из орбит. Было что-то у Леви от русских, это точно. Но после такой лошадиной дозы тот даже умудрился остаться относительно трезвым и рассудительным, хотя глупые улыбки стал корчить куда больше, а на утро страдал от похмелья. Однако на празднике за Майка были рады все. С Нанабой получилось подружиться даже у Леви, правда, уже после выше описанной водки, но получилось. Теперь они поддерживают контакт через письма и частенько выезжают вместе на природу. Закариасы поставляют им мясо, а Эрвин и Леви деревенские прелести в виде грибочков или домашнего джема. Правда, Леви не лучший грибник и постоянно норовит подсунуть семейству парочку поганок. Эрвин как-то получил по почте работы Ханджи, но не смог разобрать и половины. Кое кто, кажется, явно не в курсе о существовании промокашки и запятых. Дальше общение как-то не пошло. Встречались только если Эрвин был проездом в городе. Последний визит запомнился ему больше остальных своей нетривиальностью. Леви нарвался на драку. Эрвин даже не понял, как это произошло. Очнулся только в момент, когда все уже началось и отступать было некуда. Со всех сторон их зажали, а сзади только витрина магазина для дам. Пришлось отбиваться, но силы были не равны. Пятеро на двух. Кончилось тем, что они вынужденно потревожили Бернера в поиске аптечки. Леви разбили губу, но больше досталось противнику. Аккерман никаких угрызений совести по поводу избитых детей не испытывал. Эрвин к собственному удивлению тоже. Это тоже завелось у него после фронта? — Подонки. Мало им досталось. Надеюсь, кто нибудь надерет им зад за меня. Вот был бы с нами Майк, им бы пришлось не сладко, — бурчал Леви, пока Моблит над ним трясся со спиртовой салфеткой. — Все как с ума сошли, — пространно заметил Моблит. — Да просто молокососам захотелось кулаки размять, но не на того напали. Знаешь как я накачался, пока тесто месил? — Леви отвечал просто и даже шутливо в своей манере. — Мне кажется дело не в этом, — Моблит вел к тому, что мир катится в сторону очередной войны. Эрвин это понял. — Да всех просто достала инфляция. Че поделать, если в правительстве сидят индюки и протирают штанишки. Станки работают, люди тоже, а богаче не становимся, — Леви выразив презрение, закатив глаза. — Новые люди так меня пугают. Совершенно ни во что не ставят дипломатию. — А мы получается старые? Вышли из моды? — Я не это имел в виду. Даже Ханджи… Она, — в голосе Моблита сквозило напряжение, хотя оснований для него не существовало. Бернер слишком нервный. На этой почве часто трясущейся рукой он задевал левину рану во время обработки, на что в ответ доносилось шипение. Доверить дезинфекцию Эрвину он так же отказался. — Если чтобы стать новым человеком надо свихнуться, то я пас, — Леви развел руками. — Не говори о ней так! Она чувствует то, что для других скрыто, но мне не нравится, что в её мыслях ни грамма гуманизма, — Моблит, только севший, вновь вскочил. — Вы творческие люди, вам заметны малейшие колебания воздуха, а мы с Леви слепые пролетарии, нам не понять, — разрядил обстановку Эрвин. Не хватало еще, чтобы Леви набил морду Моблиту. Тот, конечно, не обидится, но не поймет. Дверь в квартиру распахнулась. Это Ханджи завалилась, отворив её с ноги, как по призыву. В руках у нее были газеты с заголовками вроде: «Сделаем Германию опять великой!» и всякий мусор. — О, гости! Привет ребятушки, — Ханджи отвесила воздушный поцелуй в их сторону и улизнула. Моблит закусил губу. Повисла тишина. — Вы видели, какая она грациозная. — Она? Грациозная? Да медведь будет менее косола… — Леви хотел вставить свои три копейки, но Эрвин быстро заткнул тому рот салфеткой со спиртом. Уж лучше пьяный, но добрый. — Да, в ней что-то есть. Вы все-таки живете вместе? — учтиво осведомился Эрвин. — Я не знаю. Иногда она уходит к себе на несколько дней и не пускает туда. Я могу несколько вечеров просидеть у нее под дверью, а она не пускает! Я спрашиваю: «Голубушка, ну чего тебе мало?» А она отвечает так размыто… — с каждым словом Моблит более и более принимал отчужденный вид. — Тебе не кажется, что скулить у человека под дверью это не нормально? Если бы Эрвин делал так же, то без сомнений переехал бы на крыльцо, — сказал Леви со скепсисом. — О-о-о. Ну какой ты грубый! — Моблит зарылся руками в волосы. Казалось, еще немного, и он зарыдает. Леви кинул на Эрвина взгляд, Эрвин его поймал. Мысленно они сказали друг другу «пора валить». — Моблит, я после расставания с Мари совсем ничего не смыслю в любовных делах, но мне и Леви очень тебя жалко, — Эрвин похлопал Бернера по плечу. — Ээй, уходите? А чай попить! А с Моблитом что? А у Леви почему губа разбита? Не говорите мне, что Моба это сделал? Не поверю! — Из ванной вынырнула Ханджи. — У нас поезд скоро, лучше пойдем. Спасибо за гостеприимство. С Леви все хорошо, а с Моблитом мы просто обсудили политический курс. В нем мало радостного, ты знаешь, — Эрвин обладал прирожденным талантом выкручиваться. Уже идя со станции, Эрвин понял, как на самом деле одинок. И если б не Леви, то мало что у него бы осталось. Мари — она из новых людей, наверняка вскоре Эрвин стал бы ей в тягость. Молодые отвергают их, как неравных, кидаются и грызутся по-собачьи. Накинулись ведь на Леви. И почему! Из-за хромоты и солдатской шинели на Эрвине. Он еще не понимал, чего им вдогонку кричат «Предатели!» и «Вшивые псы». Все оттуда. Газеты развратили людей. Им необходимо доказать всему миру, что проигрыш — случайность. И ничего, ради великой цели можно и поголодать. К чему все это? Демонстрация мощи. А что об этом думает Леви? Его, судя по всему, ничего не волновало, по крайней мере, лицо его спокойно, а глаза оглядывали голое, сухое поле с детским выражением. — Леви, что ты думаешь о ситуации? — Ничего. И тебе советую не думать. От этого у тебя пухнет мозг, и ты становишься уродливым нудилой, — в своей манере ответил Леви. Эрвин улыбнулся. А впрочем, как легко вызвать у него улыбку! — Ты не чувствуешь себя брошенным? Я вот иногда. Только представить, что правительство выбросило нас, как использованных. — Ты достал. Ну какая брошенность? Я же с тобой, — лицо Леви слегка скривилось в гримасу протеста. — О, Леви, — протянул Эрвин. — О, Эрвин. Ты каждый вечер ешь бабку с маком. О чем тебе еще мечтать? Хочешь поменять мир — иди в политики, только смотри, как бы тебя не выбросили и не дали по жопе. — Ммм, мечтать можно о многом. Парламент всегда был говорильней, но хотелось бы, чтобы к этому присовокупились и какие нибудь действия, желательно радикальные. Мы великий народ в своем упрямстве, когда сталкиваемся с врагом, но когда врага нет, нам обязательно надо его придумать. Мне кажется, зря веймарцы не пресекли на корню все радикальные и коммунистические настроения. Сейчас они наберут сил, и никто не знает во что это выльется. Но нам с тобой остается только смотреть и ждать, какая из партий окажется жестче и выносливее. — Ты такой идеалист. Если бы не война, то ты бы был примерным гражданином и тебя любили бы все, даже твоя жена, — было непонятно, говорит Леви серьезно или издевается. — А что война поменяла по-твоему? — Я не был знаком с тобой до, так что не знаю. Но сейчас ты слишком много думаешь, при чем не о том. Так и представляю, как стоя у венца, до тебя священник три минуты допытывался бы, согласен ты все-таки взять свою невестку в жены или колеблешься, — буркнул Леви. — Хм, но тебя кажется все устраивает? — улыбнулся Эрвин. — Ну мы и не у венца стоим, а бродим по полю. Эрвин заливисто засмеялся. Совсем как прежде, до войны. Может, время все-таки лечит, и его недуг не смертелен? Но чего же ему не хватает для исцеления? Какого толчка? А может, слишком мягкое для ноября солнце виновато в его настроении. Или Леви. Ведь Леви был безупречен. Идеальная осанка, чеканный шаг, нарушаемый только хромотой, ровно стриженные, чуть отросшие волосы, ясный взгляд без капли сомнений. Эрвину нравилась его безупречность, даже если Леви что-то тревожило или беспокоило, он не выдавал этого. Этакий оплот уверенности, причем вызванный не ограниченностью. Гордый, маленький человек. Эрвин любовно смотрел ему в затылок. Странно сравнивать грубый сипловатый голос Леви со звуками арфы, приравнивать серебряный отблеск его волос к маслянистому богатству палитры художника. Но так хочется. Чем он лучше Моблита, увидевшего нимфу в Ханджи? Он вполне себе достаточно идеализирует Леви. Эрвин не знал, виной тому отсутствие женской компании или природная предрасположенность, но любовь к товарищу возникла в нем еще давно. Просто на фронте не было времени как такового для обдумывания и осознания всей глубины проблемы, если можно обозвать любовь проблемой. Ведь какова бы она ни была и к кому бы в дозволенных рамках не испытывалась, назвать нежные чувства и инстинкт защиты плохой вещью все таки нельзя. Странно сочеталась забота и Леви,точнее проявление подобного в его сторону, ведь наверняка еще никто не был к нему любовно расположен. От этого в Эрвине еще больше заиграло желание собственнического первенства. И для того были основания. Леви не рвался уходить, а Смит и не отпускал. Если так подумать, то идеально ужились и улыбаться стоит хотя бы поэтому. Не каждый может позволить себе просыпаться и надеяться на теплый завтрак без обязательств. У Эрвина был превосходный вкус, у Леви и того лучше. Наверное сложно во всей деревне найти дом, где кормили бы лучше и с большой любовью.

***

Был случай, когда прошлая, несостоявшаяся любовь напомнила о себе. Мари все-таки настояла на свидании. Серым днем Эрвин наткнулся на нее около школы. Стояло низкое небо, с черными пятнышками дождливых туч, норовящее свалиться на вас всем своим весом. От такого хотелось спрятаться. Оно даже будто неестественно душило, хотя температура не превышает пяти градусов. Тогда же тщедушная фигурка с пятнистым румянцем поджидала его на углу. Мари мастерски отыграла удивление. Театр теряет много кадров нынче. — О, Эрвин! Здравствуй. Какая встреча. Внезапно, да? — Мари всплеснула руками, хиленько захихикала от неожиданности и зарумянилась. На ней было нарочито скромное платьице, слегка вышедшее из моды, толстый плащ с неровным кроем и шарф. Но в сердце Эрвина ничего не всколыхнулось. — Да. Разве ты не работаешь? — спросил Эрвин, поправившись. — Работаю! Отлучилась вот. Мимоходом на тебя набрела. Ну, приятно же увидеть знакомое лицо. А ты поправился, — Мари улыбнулась своей фирменной улыбкой, пленяющей всех завсегдатаев её пивного погреба. — Благодарю. Погода чудная. Пасмурно, но тепло. Мне такое по душе, — Эрвин запустил мечтательный взгляд в небесную высь. — О, да. Погода прелесть. Люблю выбираться в такое время суток. — Что утром, что вечером — все одно и тоже. Вижу здесь некую философию. — Конечно. Но тебе правда интересно разговаривать о погоде? — в голосе Мари послышались капризные нотки, так знакомые Эрвину. Обычно после них следует «хочу». — Да, а что же. Тебе нет? — Нравится, конечно, но раз уж мы встретились, может я приглашу тебя на кофе по-турецки? Хочу показать тебе свои акварели. И мы так неопределенно расстались. Я бы хотела поговорить о нас, — Мари зардела пуще прежнего и стала перебирать складочки на собственных рукавичках. — Хм, знаешь, порой взгляд оказывается красноречивее слова. Думаю мы с тобой все уладили. — А, но. Пожалуй ты, конечно, и прав, однако все-таки. Некоторую ясность я хотела бы внести. — Спрашивай, какие моменты вызывают у тебя вопросы, — Эрвин с интересом заглянул ей в лицо. Пудра немного скаталась, но даже она не была способна скрыть реальные эмоции и пунцовость щек. — Я хотела еще раньше поговорить, но какой-то карлик. — Не говори так о Леви. Вполне понятно почему он тебя остановил. Ты пришла без приглашения, а он в наших краях не обжился. — Он такой некультурный! Ну разве так можно с девушкой! — А от чего же нельзя? Ты желаешь посудачить на счет Леви? Ну так мое мнение однозначно. Леви прекрасный человек и не заслуживает лишнего трепа. — Вижу, ты сильно на меня обижен. Наша помолвка была такой внезапной. Прости, я по глупости не восприняла всерьез. — Что говорить о прошедшем. Во многом я даже рад, что избавился от оков. Я не семейный человек, — Эрвин смутно себе представлял, как предложение руки и сердца можно не воспринимать всерьез. Хотя если у Ханджи получилось, значит и у Мари могло, но без должной фантазии. — Не могу поверить, что ты это говоришь. Раньше ты был таким романтиком. — Раньше ты тоже была другой, Мари, — Эрвин не объяснил, что имеет в виду. К слову, он и сам не до конца понимал, к чему вдруг это сказал. Мари, конечно, больше не ребенок, а уже вполне взрослая девушка. Может Эрвин скучает по её детской непосредственности? — Нам налево. Не беспокойся, Найла нет дома. Он в городе. Эрвин пожал плечами. Ему было все равно. Если Мари надеется на тайную связь, то зря. Эрвин не знал, чего хочет от себя, что ему еще обнадеживать других. Да и его помолвка кажется уже чем-то настолько невозможным и далеким, что рассуждать и фантазировать на счет каких-либо связей просто бессмысленно. Мари впустила его в свою квартиру. Они с Найлом жили в одном из нескольких многоквартирных домов в деревне. Чета занимала целый этаж. Эрвин считал это расточительством, ведь зачем двум людям 7 комнат? На каждый день недели и по настроению? Но в остальном квартирка выглядела мило. Обитая цветочными обоями, чистая, с бархатными панелями в нескольких комнатах. В одной из них Эрвин приметил груду валяющихся книг. Томики были всюду. На столике подле лампы, на полу, около комода, навалены на циновке и даже высились на подоконнике, лишая читальню природного света. Этому препятствовало и огромное количество безвкусно использованного в интерьере штофа. Комната явно имела цель произвести впечатление, только вот какое именно под вопросом. — О, не обращай внимания. Мы почти не пользуемся этой гостиной. Никак не доходят руки разобрать библиотеку, — в оправдание себе сказала Мари, когда Эрвин застрял в проеме дольше нужного. — Найл любитель литературы? — Нет-нет, что ты. Говорят, вскорости книги будут стоить вдвое больше. Это скорее как еще один вариант недвижимого имущества. Очень выгодно, знаешь ли. Книготорговцы обычно еле сводят концы с концами, так что издания, которые можно выгодно перепродать, очень просто урвать за бесценок, — разъяснила Мари так, будто чтение книг или хотя бы возможность этого — чистая глупость. В руках она крутила «Капитал» Маркса в оригинале. Он причудливо смотрелся на фоне человека, далекого от мыслей книги. Мари оставила его одного в самой дорого обставленной комнате. Эрвин оценил такую степень доверия. Слишком много драгоценностей и фарфора валялись без дела, чтобы на них нельзя было обратить внимание. Тут же, как главное достояние семейства, висели работы юной художницы. Каждая картина имела свою рамку, но как общая масса они не выделялись и не цепляли. Эрвин с вниманием вгляделся в акварель. Одна все же привлекла его внимание. Единственное яркое пятно на фоне блеклых пейзажей. И что за картина! В центре яблоко. Яркое, безобразно идеальной формы, выделенное светом, точно окруженное нимбом или другим духовным свечением. Запретный плод с ядовитым соком. На ум пришел Леви, а точнее его губы, такие синевато блеклые обычно и коралловые при лихорадке. Интересно, можно ли вновь довести их до такого чудесного состояния поцелуями? Эрвин опомнился. Как далеко он зашел в своей духовной болезни и самоуничижении, если самым сладким и желанным для него являются ласки сослуживца. Леви прежде всего друг, сосед и просто хороший человек. Эрвин помотал головой и поскорее вышел на кухню. Ему стало немного дурно, так что лепет Мари он слушал вполуха. Хотелось оранжаду, но Мари предложила только жгучий кофе. Эрвин в ответ витиевато нес какую-то чепуху, вызывая тем самым беззлобный хохот у собеседницы. Если бы его спросили, что он такого говорил минутой назад, Эрвин бы затруднился ответить. К чему они пришли и что разъяснили, он тоже не знал.

***

На том вечере знакомство с Моблитом кончилось. Леви он брать с собой больше и не думал. Ту ноту, на какой они расстались в прошлый раз, можно считать даже удачной. Леви видел в литературе только политику, гуманизм и детские сказки, а с таким мнением ему было бы туго бодаться с экспертом, точнее наоборот, вероятнее Моблиту было бы туго, ведь у Леви есть непробиваемый аргументы, а точнее их отсутствие. Бернер больше не отвечал на письма, а когда Смиту довелось оказаться проездом в городе, то в гости он не пустил. Было жутковато слышать неровное дыхание за дверью и скрежет ногтей по дереву. Так его обнаружила Ханджи, заманившая Эрвина на свой чердак. Там они обсуждали всякую ерунду вроде угля, забастовок на шахтах и новых стихов Ханджи в духе «Я поэт. Зовусь я Светик. От меня вам всем приветик.» Теперь девушка назвалась поэтессой, так как бульварные романы оказали не в ходу. Говорили о ерунде, потому что Смит да и Ханджи, чего юлить, спинным мозгом чувствовали, что за ними подслушивают. Это было легко подтвердить. Стоило Эрвину коснуться дверной ручки, как на лестничкой клетке раздались торопливые шаги, а следом и хлопок двери. Ханджи только пожала плечами. Зато Эрвину везло на встречи с бывшими вояками. Все они были жалкими и волочили такое же существование. Большинство попадалось Эрвину в барах, в потертых фраках и с кислым пивом в руках. В целом, с некоторого времени Эрвину они все кажутся помешанными. Кто-то на своем горе, другие на поворотной идее изменить этот мир. Иные же казались нормальными, но в жизни оказались скучными и даже занудными типами, от которых Эрвина то ли от стыда, то ли от отчаяния бросало в сон. Его близкое окружение оказалось самым разнообразным и химически активным. Помимо Моблита, никто не создавал впечатление умирающей гусеницы. Но тому простительно, все-таки художник. Были и такие как Зик, но их меньшинство. Золотая жилка оказалась не у всех. По-видимому, Йегер стал жертвой новой моды. Если бы можно было отказаться от своего животного происхождения, он бы непременно это сделал, решив не ассоциировать себя с такими плебеями, как Эрвин. Все это было смешно. Перекроить себя внешне не значит изменить свое нутро. Но такие «глисты», как назвал бы Зика Леви, всегда приживаются. Эрвин же никак не мог выйти в ремиссию и мучался своей душевной болезнью. Ему было то безумно хорошо, примечательно когда рядом Леви, то очень плохо, что хоть вешайся. В один день он гуляет с Леви по голому лесу, когда выходной. На улицах пахнет едой и лицо у Аккермана светится, а Эрвин воображает себе, что наконец счастлив. В другой он смотрит на грузно барабанящие капли слякотного дождя и выводит мелом примеры для первоклассников, и вновь зарывается в чувства и воспоминания. Настроение такое, хоть вешайся. Но последние приходы со временем редеют, и на их место является пустота. Ощущение незаполненности или какого-то ожидания, будто мандраж перед первым музыкальным актом. Состояния похожее на надежду или мысль, которую не обличить в слова. Эрвин надеялся найти в этих чувствах новые начала. На «мысль» он отвлекался, только когда был не занят детьми, точнее их шумом. Сами дети шли всегда где-то в стороне, как дополнение. Они есть, он их любит, они милые, но похожи на фантазию и вряд ли их можно потрогать. Лучшее время дня — это наблюдение за этими головастиками и их попытками сложить дважды два. После же наступает время канцелярской работы. Да, за эти несколько месяцев Эрвин отучился этому искусству. Мало кто способен с безучастностью вскрывать конверты с плохими вестями так же юрко и безропотно, как и письма, с вложенными в них марками. Отчеты и другую бумажную работу Эрвин всегда предпочитал кончать за партой. Тащить еще и домой работу — преступление. Так Эрвин машинально прочел письмо и отложил, с таким же ровным лицом, как и счета, да рекламу. Глаза его обратились к серому ноябрю, его туманной дымке и шквалистому по-зимнему ветру. Тут к нему пришло осознание, утяжеленное дурной погодой и сегодняшним его настроением, которое он обычно характеризовал, как «хоть вешайся». Что он только что прочитал? Письмо! От Ханджи! Напечатанное на машинке, правда с ошибками, по которым можно судить, что отправитель торопился. Эрвин потер переносицу. Информация не дошла с первого раза. «Эрвин! С Моблитом беда, кажется тот совсем с горя тронулся рассудком. И знаешь, самое обидное, что причиной его страданий являюсь я! Ну просто наглость. Я в сотый раз отказалась выйти за него. Почему? Да просто не хочу! Чего ему так необходимо обладать, почему не довольствоваться простым человеческим отношением. Я готова быть ему сестрой, подругой. Но нет, надо обязательно затащить меня под венец и поставить клеймо «Мое». Ух! Ну, как ты понимаешь, так я ему и сказала. Вот он, бедный, и пошел травиться таблетками. Нажрался активированного угля как скотина! Теперь корчится, страдает: живот мутит. Заперся в квартире, сказал не трогать его и дать спокойно упокоится таланту. Но ты не переживай, жить будет. Думаю, он давно уже вынашивал план своей «гибели». Так что нечего удивляться, что он тебя так холодно принял. Я, наверное, пока действительно буду отсиживаться у себя на чердаке, а там посмотрим, может съеду, хотя бросать горемычного даже как-то жалко, такой уж он грустный. Ваша Х.З. " Моблит? Отравился углем? Сначала это было похоже на шутку, да и потом это ощущение никуда не делось. Отравиться углем! Бернер будет единственным человеком в мире, кому это удалось и кто вообще до этого додумался! Эрвину всегда казалось, что грусть Моблита напускная. У него критический ум, меткие суждения и моментами проглядывается небывалая сознательность и рассудительность, которая в общем-то не свойственна художникам. Удивительно, что такой человек, как Моблит довел себя до крайности — до попытки суицида! Всегда было ясно, что их ручной художник нежное существо с необсохшим молоком на губах, которое и на фронт-то попало случайно. А теперь открывается что-то такое, не имеющее отношение к подобным возвышенным оценкам. Конечно, от угля у него будет максимум заворот кишок, но для образа умирающего лебедя тоже требуется актерство. Эрвина словно окатили холодной водой. Прежняя дымка перед глазами рассеялась. С самого малолетства его учили учиться на чужих ошибках. Но мог бы Эрвин дойти в своих думах до подобных крайностей? С вниманием он вновь перечитал сообщение, написанное донельзя несуразно. Это даже вызвало улыбку, хотя улыбаться незачем. Цинично даже. Человек умирает, а ему смешно. Быстрыми движениями Смит набросал письмо и выскочил из школы. В ней было душно. Мысль пришла. Та самая, что отравляла существование с самого возвращения, с самого первого осознания конца. В школе ему теперь странно находиться, но не потому что он считает себя недостойным труда, а потому что все оказалось куда проще. Эрвин в спехе накинул пальто и на бегу закинул письмо в почтовый ящик. Там несколько дежурных слов вроде «Если нужна будет помощь пиши. Очень жаль. Глупый поступок.» В позе распятия он развел руки и вдохнул полной грудью морозный воздух. Наверняка у него сейчас светятся глаза. Какой он дурак! Какой Моблит дурак! И какие все глупые. Размолвка с Мари теперь кажется чем-то столь прошедшим, совершенно не стоящим нервов. И война тоже. Да и в целом все, что он пережил за последние полгода. Он бродил как в тумане, искал непойми что в стоге сена и никак не мог принять удобное положение. Сколько же таких, как он. Неудобных, непонятых. Мда! Родная Германия или как её сейчас провозгласили Веймарская республика, ну ты наломала дров, сломала судьбы. И чего добилась? Эрвин легким шагом, с гордо поднятой головой, шел к дому. Будто в первый раз созерцая знакомые поля, сейчас уже покрытые тонким слоем серебристой изморози, низкие домики с редеющим забором. Все это он видел ежедневно, но не так. Давно уже Эрвина не окружает грубость и убогость солдатского быта. Он уже почти отвык, даже забыл, что это такое. А сейчас вот внезапно вспомнил и удивился. Войны будут всегда. Спеши любить. Как говорят, у человека бывает сдает какая-то пружина, а потом приходит второе дыхание. Дома горел ночник. Леви вернулся. Рановато! А впрочем не все ли равно? Эрвин с небывалым подъемом взошел на кухню. Леви копался над столом, кашеварил что-то вроде ленивых вареников. Маленькие ладошки с ювелирной внимательностью катали шарики из теста. Вдруг его приобняли сзади за плечи. Так мягко, ненавязчиво, но Леви вздрогнул. — Ээ? — Леви. Я понял! Нам надо что-то менять. Давай переедем в Америку! Будем выращивать персики. Этот мир сошел с ума. И я, кажется, тоже, — Эрвин улыбнулся и сказал это нарочито шутливо. — Да я уж вижу, — Леви, очевидно, не воспринял все всерьез. — Правда, Леви, — Эрвин продолжал стоять с идиотским выражением лица. Рука Леви почти потянулась до его лба. Вдруг температура? Или малышня по голове треснула чем-нибудь тяжелым в отместку за плохие оценки. — Это с чего бы вдруг? Ты какой то слишком радостный. Что, умер кто? — саркастично не забыл заметить Леви. — Ты почти угадал. — Чего? — Леви бросил свои вареники и круто развернулся. — Моблит. — Умер? — глаза Леви распахнулись пуще прежнего. — Нет, почитай, — Эрвин протянул письмо. Леви взялся за него недоверчиво, ища подвох. Прозрачные глаза быстро пробежались по письму. Сложно было сказать, какие эмоции вызывает вся эта несуразица у Леви. — Эрвин, ты же не сделаешь так, верно? — Что? — Ты не будешь глотать активированный уголь? А то меня твои улыбочки напрягают. Мало ли что, — Леви отложил письмо и взглянул на Эрвина с максимальной серьезностью и статью, на какую был способен с высоты собственного роста. — Нет, Леви, — Эрвин сконфузился. Неужели со стороны он правда выглядел настолько жалко? — Не умирай. Но если решишь сдохнуть, то знай, что я тоже сделаю это, — сказал Аккерман, сложив руки на груди. Из этого следует, что утверждать об обратном бессмысленно. — Я не собирался, честно. Даже наоборот. Вон, персики надоумил выращивать где-нибудь в Южной Каролине. — Так ты серьезно? Персики? Вы с Моблитом на пару кукухой поехали. Ханджи права, — Леви скорчил неопределенную мину. — Я взглянул на Моблита, на его желание довести себя до ручки из-за отказа девушки, и мне вдруг все мои страдания показались до смешного эгоистичными и глупыми. К чему я собственно себя мучаю, если могу просто жить дальше. А если бы я рано или поздно наглотался таблеток? Чтобы я доказал этому миру? Какой я идиот и только. — Я пытался донести тебе это, — Леви устало помотал головой и приподнял уголки губ в подобии легкой улыбки. — Мне самому надо было до этого дойти. — Ну, тебе, получается, больше не нужна сиделка? На это намекаешь? — Леви тряхнул головой, набрасывая на глаза челку, и неоднозначно взглянул на Эрвина. Во взгляде проглядывалась надежда. — Нет, Леви. Я бы не хотел, чтобы ты ушел. Не отрицаю, что я сумасшедший. Тогда мои слова не должны тебя удивить. Я люблю тебя. Может быть и ты меня, чуточку. Мне кажется, выращивать персики на ферме вдвоем — это вполне романтично. А Мари говорит, я не романтик. Хотя бы из-за этого я бы вряд ли тебя отпустил по собственному желанию, — сказал Эрвин сердечно. Леви поколебался и с неверием пристально посмотрел на Эрвина, ища в его лице шутливость или сарказм. Но их не было. Тот глядел прямо, нарочито выказывая своими лучистыми глазами глазами всю прозрачность своих намерений. И лампа возвела вокруг него ореол святости. Леви даже подумал, не привиделось ли ему. — Если ты тупой и сам не видишь, то да, чертов Эрвин, я люблю тебя так, что если бы ты знал об этом в полной мере, то взорвался бы, как граната, — Леви машет головой и жмурится так, словно ему больно. Но Эрвин видит, что так тот борется со смущением. Стало мигом очень тихо. Возможно после этих слов где-то схлопнулась одинокая вселенная и взорвалась сверхновая. По ощущениям так и произошло, но ни Эрвин, ни Леви ни разу не астрологи, так что сказать точно сложно. Просто внезапно мир остановился и ограничился ими двумя. Эрвин кончиками пальцев перехватывает подбородок Леви и теперь имеет право на поцелуй, но ему хочется оттянуть этот момент. Он ждет, пока Леви поднимет на него глаза, мерцающие как-то по-особенному. Ждет, пока Леви прищурится, словно разглядел в привычно сосредоточенном лице что-то новое. Эрвин медленно наклоняется и опаляет неровным дыханием губы. Целовать Леви на практике куда лучше, чем в фантазиях. Его бескровные губы такие мягкие и податливые, Эрвин без проблем углубляет поцелуй, вжимая Леви в столешницу. Холодные пальцы перехватывают лицо Смита, бережно останавливаются на скулах. Это их первый поцелуй, и от этого у Эрвина еще больше кружится голова, когда он наконец отстраняется, оставаясь в сантиметрах от лица Леви и прикасаясь своим лбом к его, наступает момент осознания. Будто пытаясь убедиться в реальности, Эрвин запечатлеет еще один скромный поцелуй в уголок губ. Леви ежится, потому что внезапно обнаружилось, что дома не так уж тепло. Слышится, как острые льдинки врезаются в стекло. Началась метель. Первый снег, первый поцелуй. — Персики так персики, Эрвин. Ты знаешь английский? — буднично спрашивает Леви, не акцентируя ничем внимание на случившемся. Это одна из его главных отличительных черт, которая всегда нравилась Эрвину. На фронте, в самом пекле, Аккерман может невозмутимо насвистывать песенку, облокотившись о земляные стены окопа. И шутить, что у него теперь не будет денег, ведь все, что было, он уже просвистел. Ни крошащаяся грязь, ни шум артиллерии ни смутят его. Леви никогда не бросался на рожон, не трусил. Поговаривали, что он военная машина воплоти, но что-то не верится. Вряд ли чудовище, порожденное войной, будет шить кружева и париться на счет граммовки в пироге. А еще у чудовищ уж точно не такие мягкие губы. — Да, слегка, но для переезда, конечно, недостаточно, — Эрвин пожимает плечами. Леви под ладонями такой теплый, как он раньше не замечал? Впрочем, и повода для касаний не было. — Я ни «Хело», ни «Гудбай». А ты хочешь куда-то рваться. И для этого нужны деньги, Эрвин. — Заработаем, — Эрвин склонился к лицу Леви. Разговор был деловой, но при этом как будто интимный. — Инфляция. — Знаешь штуку с недвижимым имуществом? Можно попробовать побаловаться с книгами. А еще не забывай, что у нас есть некоторые знакомства. — У меня нету. У тебя не знаю. Да и ферма сама по себе не появится, — отрезал Леви и отстранился, дабы вернуться к приготовлению ужина. — Мм, я могу учить детей, да и взрослых немецкому, а ты печь булочки. Думаю, не один я от них без ума, — Эрвин взялся за чайник, стал разливать кипяток по чашкам. От заварника исходили чудные ароматы. Он подозревал, что это уже не первая порция за вечер. Сам Леви мог изойти духом, если дома не оказывалось чая. Эта особенная любовь открылась внезапно. На фронте он предпочитал водку всякому другому напитку, но мир изменился и открылось, что Леви моментами страдает тем еще аристократизмом. — Я вижу, ты уже нарисовал нам счастливое будущее, — Леви следил за его действиями боковым зрением и фыркнул. — Заварка, как обычно, из всякой ерунды: зверобой, шалфей, листья земляники, шиповник, почки березы, мелиса, колендула, липа. — Звучит как ведьмино любовное зелье, — Эрвин с удовольствием отпил сбор. — Могу нарисовать плохое будущее, но это очень просто и примитивно: у нас ничего не получится. — Предлагаю быть реалистами и держаться середины, — Леви закинул заготовки в бурлящую воду. — Да, так тоже можно. У нас все получится, но не все окажутся без ума от твоих булочек, только истинные ценители, как я. Главное — не добавляй тмин в тесто, — Эрвин подошел ближе, поколебался, притянул Леви к себе и чмокнул щеку. — Ишь ты, подлиза. Вода в кастрюльке забулькала, вспенилась и помутнела. Еще немного, и ужин будет готов. Кухня озарится больше, чем одной лампой, раздастся визг столовых приборов, станет совсем темно, две руки соприкоснуться сначала внезапно и по случайности, следом намеренно, а потом вовсе не расстанутся. Как все просто, и как много времени потребовалось на поиски счастья. И, возможно, Эрвин так и заблудился бы перед воротами истины, если бы не сделал внезапную, вынужденную остановку. Наблюдая за тем, как нравы и законы военного времени, писанные кровью, все более становятся недействительные, всякий мог бы усомниться в праведности и честности отвоеванного ничего. В каждом, не потерявшем себя до конца зиждется инстинкт, с кратким посылом «живи». Остается только слушать его и не расстраиваться лишний раз, если все оказалось не так, как мы воображали себе в детстве или перед сном. Верно говорят: «Если хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах».