Sommer voller Liebe

      ***

      — Не отвлекаю? — тихий предупреждающий стук прежде, чем дверь из тёмного дуба приоткрывается, и в проёме показывается черная макушка, а чуть позже и сама обладательница тёмных, как смоль, волос. Германия мило улыбается, удерживая в руках поднос с белыми фарфоровыми чашками, наполненными чёрным индийским чаем, и тарелкой с тарталетками, на нежном креме которых равномерно распределена голубика, и выглядит очень счастливой. Позолота на посуде и подносе образует причудливые узоры в виде цветов и лёгких линий. Взгляд русского невольно привлекают чайник и сахарница, выполненные в том же стиле, а также блюдце для ложек. Иван знает наверняка: это любимый чайный сервиз его немки. Странно это только. Почему чай вместо привычного кофе? — Почему бы тебе не сделать перерыв? Россия нежно улыбается в ответ, сколоняя голову к плечу и коротко моргая — немое согласие и разрешение войти — которое на самом-то деле и не требуется — русский всегда рад своей немке, оттого и позволяет ей приходить к нему, когда заблагорассудится. Он опускает взгляд обратно к бумагам, на одной из которых ставит свою подпись и печать, после чего откладывает всё сейчас ненужное в сторону. На сегодня достаточно. Бюрократия может подождать в отличие от его любимой, довольно сверкающей голубыми аквамариновыми глазами, крепко удерживая тонкими изящными пальцами поднос. Катарина подходит ближе, цокая невысокими каблучками. Ставит поднос на стол подальше от документов и придвигает один из стульев, обитых тёмно-зелёным бархатом. Если в первое время пить чай, сидя за рабочим столом русского, было необходимостью из-за занятости Ивана, то сейчас это стало уже своего рода традицией, прерывать которую кажется кощунством. У Брагинского, впрочем, другие планы. Потому он и притягивает девушку к себе, усаживая на колени, едва та оказывается в приемлемой близости. Немка на такой выпад вскрикивает от неожиданности, хмуря тёмные бровки и сжимая губы в тонкую линию. Будет... очень неприятно, если их кто-нибудь заметит в таком виде. Ещё неприятнее будет выпутываться из назревающего скандала. Плохие — кому как посмотреть — слухи быстро разлетаются по миру. Слуги, конечно, молчат всегда и обо всём, что происходит в поместье — то ли боятся, то ли уважают — в том числе и о том, что иностранная эрцгерцогиня проживает с великим князем под одной крышей — но в их ситуации лучше не доверять никому, да и некоторые личности заимели привычку постоянно наведываться к Ивану без приглашения, что не может не раздражать.       — Катарина, — русский широко улыбается, удерживая в руках тонкую талию. Бархат платья приятно ощущается голой кожей. Чёртовы перчатки, которые приходится надевать при любом выходе в свет из-за новой моды, в таких ситуациях очень мешают, но сейчас он может коснуться любимого тела практически без помех, что не может не радовать. — Mein Schatz.       — Ваня, — Катарина смотрит в ответ с той же нежностью во взгляде, прижимаясь к своему русскому. Тот наконец-то рядом после долгой разлуки.       — Где ты была? Я волновался.       — Оу, — многозначительно вздыхает девушка. — Es tut mir leid. Императрица желала меня видеть. Мы разговорились за чаем, потом ещё немного мы позанимались немецким с детьми. Малыши все такие очаровательные, — Катарина невольно улыбается, вспоминая детей императора и императрицы. Россия не заостряет внимание девушки на том, что она отзывается подобным образом о каждом ребёнке дома Романовых, выражая свою искреннюю любовь и привязанность. Чудно. Немка доверчиво укладывает голову русскому на плечо, позволяя уткнуться в её волосы, не прерывая рассказ. — А потом я решила забежать к одной моей хорошей подруге на Невском. И уже после мне доложили, что ты вернулся раньше, чем планировалось. И вот я здесь, — Иван внимательно слушает рассказ, параллельно осторожно касаясь ранее заинтересовавшего его цветка красного лилейника в причудливой композиции на голове девушки. Всё тот же красный лилейник, белые флоксы и бордовые розы. Он не решался спросить ещё с того момента, как девушка вошла в кабинет. Непонимание в чужих глазах немка считывает моментально и поясняет: — Новая мода. Теперь все носят цветы в волосах. Второе рококо, кажется.       — Неужели ты теперь следишь за модными тенденциями? — хмыкает Иван. Внешне, возможно, он и выражает веселье, но в голосе знакомым намёком звучит сталь.       — Цветочки здоровью не навредят, если их не вымачивать в специальных растворах и ртути, да и всегда можно использовать искусственные из ткани, воска или фарфора, — девушка пожимает плечами. В цветах, если с ними, конечно, правильно обращаться и выбирать не ядовитые, она совершенно точно не видит никакой опасности. Проблема лишь в том, что живые быстро увядают. Но жертвовать здоровьем ради красоты... Россия ей в любом случае не позволит. — Никаких «свинцовых коликов», «цветных отравлений», блох или мышей в париках, пышных юбок, что то и дело загораются и попадают под колеса карет. И никакого сока белладонны и токсинов, обещаю.       — И никакого муслина зимой? — хитро улыбается русский. Летом причудливая ткань — настоящее спасение от знойной жары, но зимой в большинстве случаев может послужить причиной не самого лучшего исхода. Такого для своей любимой он точно не желает.       — Mmm, vielleicht? — немка складывает брови домиком, жалобно выдыхая. В зелёных глазах напротив читается простая констатация. Германия краем мысли соглашается в тем, что заболеть от ношения глупого платья не самый лучший исход даже для стран. — И никакого муслина зимой. Был бы здесь Родерих, он бы мной гордился, — гордость в чужом голосе можно легко прочувствовать. Не каждая девушка в их время готова следовать заветам профессиональных — действительно профессионалов своего дела, а не шарлатанов — врачей — таких, как её дорогой брат Родерих, положивший добрую часть жизни на медицину — и отказаться от свинцовой пудры.       — Определённо, Meine Liebe, определённо, — девушка на поцелуй в лоб хмурится, но ничего не говорит. — Мы все не хотим, чтобы ты пострадала.       — Думаю, Гилберт бы согласился на кое-что из списка, если бы это помогло мне выйти замуж за одного из «идеальных», — воображаемые кавычки немка делает пальцами специально, акцентируя внимание на этом слове, — партнёров, которых он подобрал. Отбиваешь всех мужчин из моего окружения, — Катарина легонько прикусывет язык, раздумывая. Да или нет? Стоит ли? — eifersüchtig.       — Я предлагал тебе обвенчаться, но что ты ответила? — Брагинский удерживает смешок внутри себя, видя, как немка недовольно — определённо театрально, вы только посмотрите на эту маленькую ящерку! — надувает губки и отворачивается. — Думаю, мне стоит затащить тебя в церковь силой. Правда, перед этим придётся тебя покрестить, неверующая моя, но это уже и не важно. Ты будешь моей, — не вопрос, утверждение. Никто никуда не денется. Никто никуда не уйдёт.       — Вот только без моего согласия никто ничего не сделает, — находит что ответить Катарина, всем своим видом выражая вселенскую обиду.       — А ты скажешь «нет»?       — Я скажу «да», — влюблённо выдыхает немка, не скрывая улыбки. Констатация факта. Германия не сможет отказать. Уж точно не своему русскому. Тот на такое своеобразное согласие лишь прижимает её ближе, крепко обнимая. — И что ты делаешь? — миролюбиво интересуется она, когда Иван укладывает голову ей на плечо. Рука невольно вплетается в светлые волосы, с нажимом проходясь по коже головы, нежно массируя до довольного выдоха Брагинского.       — Я скучал, — Россия удерживает себя от скулежа счастливого щенка. Четыре месяца. Чертовски долгие четыре месяца разлуки. — Очень.       — Ich habe dich auch vermisst. Но ты опять не бережёшь свою кожу, — немка проводит ладонью по щеке русского, про себя отмечая загар, нанесённый солнцем Северного Кавказа. Мило, но абсолютно не подходит для дворцовой жизни. Хотя, вряд ли кто-то осмелится сейчас сказать в его сторону хоть что-то. — А мне придётся расхлёбывать шепотки за твоей спиной. И, кстати, как дела в горах, завоеватель ты мой?       — Я знаю о чём ты думаешь, Meinе Leben, но я не могу пойти против воли императора, — не слишком приятная ситуация. Германия — убеждённый пацифист, предпочитающая решить конфликты словом — иногда компроматом на особо упёртых личностей — и любые конфликты её русского девушку абсолютно не радуют. Не сказать, что и самому Ивану нравится подобная ситуация, но... Всегда есть какие-то «но». — А про кожу... Я же молчу о том, что ты перекрасилась. У тебя был великолепный песочный блонд, — Россия тянется было к волосам девушки, но руку грубо и в то же время изящно перехватывают.       — Это не одно и то же, — недовольно отзывается она, закатывая глаза. Когда уже Иван успокоится? Перекрасилась и перекрасилась, чего бухтеть? Если говорить точнее, то не перекрасилась, а изменила цвет волос на генетическом уровне — замечательная особенность стран, которой почему-то никто и не пользуется. Но это всё лирика. Проблема сейчас в другом. Император наверняка захочет устроить бал. Неужели им придётся вновь использовать муку, чтобы никого не «обидеть»? — И мне нравится мой тёмный. Не начинай, — тоном, не терпящим возражения, заявляет немка, поправляя прядь волос, выбившуюся из общего порядка причёски.       — Ты надела это платье, — замечает Иван, едва Катарина слегка сдвигается на нём, из-за чего шаль совершенно чуть-чуть оголяет грудь. Не похоже, что Россия пытается увести нить разговора в сторону. Он искренне рад и удивлён. В равном соотношении. Немка легко улыбается, садится и распрямляет плечи, позволяя лёгкой тёмной шали и дальше спасть вниз. Иван, впрочем, не позволяет этому свершиться, перехватывая шаль и отбрасывая её в сторону софы. Теперь он может беспрепятственно полностью рассмотреть своё сокровище. Это платье Брагинский подарил ей по случаю одного праздника, но Катарина надевать сразу его не захотела по какой-то неясной причине. Что изменилось сейчас, не понятно, но оно и не важно. Гораздо важнее то, что русский видит. Основу платья составлял белый шёлк с вышивкой из рубинов, алмазов и жемчуга на корсете, а вторым слоем был красный бархат. В комплекте к нему шли белые шелковые перчатки с кружевом, чулки из такого же материала, красные туфли и чёрная шаль. Едва к России одним прекрасным весенним утром пришло внезапное вдохновение, один из самых крупных и проверенных бутиков Петербурга получил заказ на круглую сумму. Дизайн для него стал некой отдушиной, возможностью воплотить свои мысли в реальности, а Катарина личной музой. Иван не жалеет денег, когда дело касается его любимой.       — Тебе же нравится, — смущённо отзывается Германия, отводя взгляд. Сложись события иначе или будь на месте русского кто-нибудь другой, вряд ли смог бы увидеть её в таком виде. Иван как-то не хочет задумываться о подобном. — Поэтому и надела к твоему возвращению.       — Нравится, — вторит Россия своей немке, обращая свой взор на один из выдвижных ящиков стола. Помнится, его младшая сестрёнка называла этот ящик как-то иначе. Мысли услужливо напоминают о том, что подарок он так и не вручил. — И у меня для тебя кое-что есть, — заговорщический шепот вырывается сам собой вместе с хитрой ухмылочкой. — Это будет идеальным дополнением к образу.       — Бога ради, Ваня! — немка возмущённо всплёскивает руками, чтобы после скрестить их на груди, наблюдая, как русский достаёт из ящика коробочку, обитую бархатом, а после открывает её. Надолго удержать руки в таком положении не получается: Россия тянет на себя правую, стягивает перчатку, чтобы поцеловать скрытый под кожей букет вен на запястье. — Опять?       — Ага, — преспокойно отвечает он, закрепляя на руке своей Катарины браслет, аккуратно поглаживая ладонь. Тот радостно переливается блеском маленьких серебряных звёздочек. Искусная работа. — Ты же любишь звёзды. Я не мог удержаться, — нежная улыбка переходит в нарастающее недовольство, пусть и поддельное. — И хватит возмущаться. Я буду дарить тебе подарки. Чего ты так смущаешься?       — Я... Ты... — казалось бы, смущаться сильнее некуда, но Катарина на все возможные правила и законы вечно закрывает глаза. Не совсем понятно, что именно выводит из себя: невозможность сказать нет или невозможность сделать такие же подарки в ответ. — Просто ты столько мне даришь, а я даже не могу тебе отплатить тем же, — взгляд девушки становится совсем-совсем грустным, а голос едва заметно дрожит. Русский бы засмеялся на такую фразу в любой другой ситуации, но в данный момент немку нужно успокоить. Обнять, прижать к себе, поцеловать, шептать ласковые слова и сделать всё возможное, чтобы Германия чувствовала себя комфортно.       — Meine Liebste, — Россия покрывает лицо его немки поцелуями, заставляя её смущённо фыркнуть. — Meine Liebe, Mein Leben, Mein kostbarer Schatz. Ich weiß nicht, wie ich ohne dich leben würde. Ich liebe dich, — Катарина желает было ответить, но ей не позволяют, утягивая в головокружительный поцелуй, заставляя забыть обо всём на свете. Она доверчиво прикрывает глаза, погружаясь в момент, полностью отдавая контроль. Брагинский позволяет себе оторваться лишь при нехватке кислорода. — Не нужно думать о таком. Я делаю это, потому что хочу, чтобы ты улыбалась. И, если кое-кто забыл, хочу напомнить, что поместьем полностью распоряжаешься ты, — немка не сдерживает тихого и безумно милого, по мнению русского, чиха, едва её целуют в кончик носа. Если раньше Брагинскому приходилось всё делать в одиночку, изредка перекладывая обязанности на приближенных, то с приходом Катарины в его жизнь стало намного легче. Россия не раз говорил о том, как ценит её помощь и как благодарен за всё, что она делает.       — Раз так, то... — немку прерывает неожиданный стук в дверь, из-за которого Германия вздрагивает. Россия позволяет войти, но вот Катарину он не отпускает, успокаивающе улыбаясь. Оторваться сейчас друг от друга кажется чем-то непозволительным.       — Ваше Императорское Высочество, что нам делать с подарками? — немое «ты серьёзно?» в глазах девушки русский старается игнорировать. Возможно, он умолчал об остальной части. Совершенно небольшой части.       — Мы сейчас придём, — отвечает Иван служанке, наблюдая, как Катарина ловит экзистенциальный кризис. С этим нужно что-то делать. Определённо. Про чай они как-то забывают.

***

На свежем воздухе Катарине становится чуть легче, но ненадолго, как оказывается чуть позже. Из каждой поездки русский возвращается с огромным багажом подарков. И этот раз не стал исключением. То ли пытается компенсировать упущенное время, то ли извиняется таким образом за своё отсутствие. Не понятно.       — Люблю тебя, — тихое «Ich auch» в ответ, более крепкая хватка ладони и румянец на практически белоснежной немецкой коже щёк греют душу. Россия ведёт свою немку вглубь сада, где скрывается главный подарок. Возможно, стоило повременить, зная реакцию девушки, но что сделано, то сделано.       — Ваня, это...? — у немки начинает заметно дёргаться глаз. Взгляд в первую очередь цепляется за серебристо-гнедую шерсть животного, а после приходит осознание. — Ты определённо издеваешься надо мной.

Одним из подарков, к слову, оказывается скакун арабской породы.