Sommer voller Liebe

***

       Катарина пыталась. Достаточно уверенно признавалась себе в своих страхах, пыталась принять их и бороться с ними, несмотря на редкие случаи панических атак, когда по собственной глупости она закрывала глаза на заикание и трясущиеся руки, продолжая делать то, что приносило явный дискомфорт. И если акустикофобию таким специфическим способом преодолеть удалось вполне успешно, то были и те фобии, которые преследовали её на протяжении нескольких десятков лет, и побороть их Германия была не в силах, как бы не хотела. Катарина невольно замедляет шаг, приближаясь к конюшне, пытаясь при этом достаточно уверенно идти по каменной кладке и не выдавать своё сметение. Свободная одежда добавляет решительности, лёгкая сатиновая рубашка и чёрные брюки — Катарина словно совершенно не замечает осуждение окружающих, к тому же в поместье Ивана она может делать всё, что душе заблагорассудится — не сковывают движение. Высокие кожаные сапоги блестят, а привычный цокот каблуков не сопровождает её на протяжении пути. Одним из таких потаённых страхов, неподдающихся борьбе, и являлась боязнь лошадей. Эквинофобия, как по-научному выражался её старший брат Австрия, который несмотря на все попытки младшей скрыть истину, всё же узнал, но не сказал Гилберту, за что Катарина ему действительно благодарна. Одна из немногих хороший вещей, которые Родерих сделал для неё. Увидевший приближающююся девушку Архипп — главный конюх — уважительно склоняет голову, не скрывая широкой улыбки.       — Доброго Вам утра, барыня, — Катарина лишь закатывает глаза на подобное обращение и хмыкает, растягивая уголки губ в беззаботной улыбке. Как-то привыкла, что люди России называют её несколько проще, чем «Ваше Высочество». Конюшиев для царского двора и приближенных правителя традиционно отбирали из знати — как-никак должность высокая — но даже в таких казалось бы на первый взгляд мелочах Россия решил пойти против правил, не обращая абсолютно никакого внимания на титулы и происхождение, а отбирая лишь знающих своё дело людей. И как оказалось не зря. Простой крестьянский парень — первые годы работы в поместье слишком уж угловатый в силу своего молодого возраста — оказался самым лучшим конюхом на памяти Германии. За лошадьми Архипп следил прилежно. Те всегда были в прекрасном состоянии: пышущие здоровьем и довольно сверкающие своими тёмными глазами. Кстати, о лошадях. Арабский скакун — теперь гордо носивший имя Донник — чувствовал себя достаточно хорошо, быстро освоившись на новом месте. Поев свежего сена, он довольно побежал резвиться по леваде, ограждение которой позволяло девушке спокойно любоваться им, не боясь последствий. Германия и не замечает, как вновь невольно улыбается, наблюдая за животным, а взгляд и вовсе становится полным нежности, что и замечает Архипп, осмелившийся вырвать немку из глубин сознания.       — Не желаете прокатиться? — немка не отвечает, окинув парня хмурым взглядом-молнией, заставляя того стушеваться. — Прошу прощения, просто Ваша одежда...       — Не желаю, — звучит достаточно резко в ответ. Всё желание наблюдать за своим четвероногим любимцем пропадает. — Мы едем в лес, и одежда соответствующая. Подготовь тройку.       — Как прикажете, Ваше Высочество, — смиренно отвечает конюх вслед уходящей девушке, провожая её печальным взглядом серых глаз. Он догадывается, почему барыня ведёт себя подобными образом. Но кто он такой, чтобы осмелится ей что-то сказать?       — Уже который день не в настроении, — подмечает Россия, всё это время наблюдавший со стороны, не вмешиваясь, но отмечая про себя некоторые детали. В том числе и то, что с немкой они оделись одинаково. В прямом смысле. — Ты не приболела, Meine Seele?       — Не думаю, — она хмыкает, пожимая плечами. В такую погоду перегреться быстрее получится, но никак не заболеть. Август не желает сдавать позиции осени, согревая людей своим теплом напоследок. — Мне не холодно.       — И всё же одевайся теплее, — просит русский, укутывая плечи девушки в мягкую шерстяную шаль. — Лето уходит. Да и ветер на улице. Я же знаю, какая ты у меня, — лёгкий поцелуй в кончик носа пока никто не видит и полуулыбка на губах, — чувствительная. Катарина без слов выражает своё недовольство — лишь напускное — едва-едва краснея скулами и отворачиваясь. Чужая забота мягким теплом оседает в душе.       — И всё же понравилась лошадка? — не удерживается от проявления любопытства Иван, поправляя спавшие на лицо девушки тёмные волосы. Недолго думая, он достаёт из кармана синюю атласную ленту — как знал, что пригодится — жестом прося повернуться к нему спиной.       — Это для тебя он «лошадка», — недовольно бурчит немка, ощущая как ловкие пальцы быстро собирают волосы в косу, перевязывая их лентой, и чуть тише добавляет: — А я в отличие от некоторых ростом не вышла.       — Ты всего-то на голову ниже меня, не выдумывай, — Иван выдыхает, взвешивая риски. Пожалуй, он может попробовать помочь побороть чужие страхи, а потому и произносит фразу, заставляющую немку вздрогнуть. — Ты не хочешь кататься потому что почти упала тогда?       — Держишься?       — Держусь.       — Крепко? — Гилберт прищуривается, одной рукой погладив младшую по голове, отчего несколько светлых прядей вылезли из причёски.       — Крепко, — насупившись, отвечает маленькая девочка, крепче сжав в пальчиках серебристую гриву лошади. Брат говорил, что лучше всего браться за неё, чтобы не причинить боль животному.       — Ваше Высочество! — окрикивает Пруссию один из слуг. Гилберт жестом просит того успокоиться и отдышаться, едва слуга оказывается подле них. — Ваше Высочество!.. Там... Катарине совершенно не интересно, о чём там таком важном разговаривают взрослые. Она аккуратно поглаживает лошадь по гриве, скосив взгляд вниз. «Высоко», — проносится в мыслях девочки. — «Надо крепче держаться, а то упаду». Гувернантка как-то рассказывала Катарине историю, приключившуюся в её родном городе. Ничего не предвещало беды, в один момент на главной площади лошадь по кличке Жаден — Катарина запомнила — взбесилась, скинув своего всадника на землю, а сама бросилась по мостовой, упав в бурную реку, в итоге не выжив. То, что лошадь не взбесилась, а вина за смерть обоих полностью лежала на невнимательном всаднике, гувернантка решила умолчать. Лошадь под ней чихает, вырывая девочку из мыслей, отчего Катарина невольно ёрзает, ощущая, как медленно начинает съезжать. Сказать хоть что-то не получается. Горло словно сковывает спазм от страха. Пруссия реагирует вовремя, подхватывая младшую и усаживая её обратно в седло.       — Ты в порядке? — обеспокоено спрашивает Гилберт, ощущая, как сестра буквально сцепляется в него, боясь разжать подрагивающие пальчики. Девочка лишь судорожно кивает. Каким чудом Пруссия смог поймать Катарину тогда остаётся для неё загадкой.       — Откуда ты знаешь? — могло бы прозвучать удивлённо, но на деле не так. Россия знает о своей немке всё. И иногда чужая проницательность пугает до дрожи. — Я же никогда не рассказывала о том, что боюсь лошадей. Россия не говорит о том, что лично связался с Пруссией ради этого. Пусть они зачастую и ругались как кошка с собакой, но сам Гилберт ни тогда, ни сейчас не знает, как помочь сестре, а потому и согласился сотрудничать. Всё ради дорогого им обоим человека.       — Пойдём со мной, — просит Иван, не дожидаясь ответа, направившись в сторону конюшен. Знает ведь, что немка последует за ним. Экипированная лошадь тем временем поджидает в стойле. И пока Германия всем своим видом выражает смесь недоверия и скептицизма, с земли русский поднимает что-то соломенное.       — Зачем тебе это...? — Катарина делает неопределенный жест рукой, не зная как лучше описать соломенное нечто в руках своего русского.       — За семилетнего ребенка сойдёт, — коротко отвечает Брагинский, ровным счётом никак ничего не объяснив, усаживая... чучело — пусть будет чучело — в седло.       — Восьмилетнего, — поправляет его немка, без слов одними глазами отвечая, мол «да, запомнила». — Восемь лет, пять месяцев и одиннадцать дней, если быть предельно точной.       — А теперь смотри, — чучело лишь соскальзывает с лошади, а Иван успевает перехватить его на полпути. Выглядит... не так страшно, как виделось от первого лица. — Именно так ты и упала, Meine Seele, — хмыкает он и добавляет более ласково: — вернее, не упала.       — Ребёнок это тебе не мешок соломы, — Катарина скрещивает руки на груди, выгибая бровь. «Специально что ли взял Ганноверскую?» — мысленно проговаривает она, внимательно разглядывая лошадь.       — Тебе нечего бояться, Mein Schatz, — русский медленно подходит к Германии, заключает ту в обьятия, оставляя на макушке нежный поцелуй. Катарина не сопротивляется, расслабляясь в тёплых и заботливых руках. — Glaubst du mir? Лошадь медленно — с подозрительной аккуратностью — подходит к ним. Белая шерсть отливает серебром в свете солнца так красиво, что Катарина невольно засматривается.       — Du hast nichts zu befürchten, — Иван берёт руку не сопротивляющейся девушки и протягивает её в направлении мягкого носика кобылы. — Estella wird dir nichts tun, — лошадь сама легонько касается её ладони, забавно фыркая. — Streichle sie einfach. Германия прикрывает глаза, доверяясь своим ощущениям. Лошадь и правда очень спокойная. Настолько, что ей можно довериться. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы на мгновение.       — Попробуешь сесть верхом? — предлагает русский, незаметно для неё убирая свою ладонь с ладони девушки, оплетая тонкую талию руками и устраивая подбородок на её плече. — Я буду рядом.       — Gut, — кивает Катарина больше даже для себя, чем для России. «Я справляюсь», — уверяет себя девушка. Иван забирает с её плеч шаль, ставит маленькую лестницу и остаётся стоять рядом. Мог бы подсадить, ему не сложно, но Катарине будет лучше преодолеть этот маленький путь самой. Немка долго выдыхает. Собирается с мыслями. Наступает на первую ступеньку и переводит взгляд на лошадь. От неуверенности закусывает нижнюю губу и сжимает ладони в кулаки. Переходит на вторую ступень и усаживается в седло. Максимально аккуратно и нежно берется за гриву, позволяя лёгкой полуулыбке появится на губах. Вдох-выдох. Катарина не боится. Иван берет лошадь за поводья и начинает медленно идти. Германия его не останавливает. Тихий смешок сам слетает с губ. Похоже, в лес они отправятся верхом, а не в карете. Возможно, однажды немка даже своего арабского скакуна попробует объездить. В конце концов она сильна духом, пусть сама этого и не знает.

Германия сделала огромный шаг по сравнению с прошлым в попытках побороть свой страх. Возможно, когда-нибудь она сможет полностью забыть об эквинофобии. И это радует.