Выход из роли

“Аква то, Аква сё, Аква-Аква, Аква, Аква, тьфу,” скрипела мыслями Арима Кана, сидя подобрав ноги в закрытой кабинке туалета театра, листая ленту инстаграма Аканэ, и отрывая один за другим лепесток сториз, будто гадая — любит, не любит? Повсему выходило, что не любит — от соцсетошных их отношений тянуло фальшью дешёвого пост-продакшена, как будто их дорисовывали в кадры друг с другом специально обученные мастера зловещей долины. Уж Кана-то знала что в жизни Аква никогда так не улыбался, как искрился он в обнимку с Аканэ; А Аканэ… Эта самодовольная, самовлюблённая актрисска, самолюбующаяся нарцисска, двуличная стерва — мой любимый бабл-ти! Хештег спонсор! — ни грама личности за маской, как только на неё клюют?  Звук заплескался по кафелю — кто-то гулко зашёл в туалет и хлопнул дверью соседней кабинки. Но если не любят, то чего ходят парочкой, сидят парочкой, репетируют парочкой? И Аканэ эта ресничками хлопает так, что хоть вентиляторы выключай. Неужели реально запала? Кана достала из нагрудного кармана карандаш, который использовала для важных заметок на листах сценариев, и заскрипела по белой стенке кабинки. “Аканэ сука” — Не марай стены, Арима Кана, — донёсся из соседней кабинки голос подсудимой. — Не марай унитаз, — ответил вместо Каны какой-то автоответчик. Немного смутившись, она нажала на кнопку слива времени под закрытым сидением, не совсем понимая какой в этом был смысл — соблюсти протокол? Доказать, что она не просидела почти весь перерыв в туалете, листая со странной остервенелостью сталкера сториз коллеги? Она поспешила стереть ластиком надпись. — Просто хотела сказать, что тебе не обязательно от нас прятаться. Если тебе некомфртно видеть меня с Аквой, то это мы с ним могли бы запереться в туалете, чтобы тебе не мешать. Стирать надпись расхотелось. Кто-то ещё зашёл в туалет, и сквозь приоткрытую дверь внутрь просочились звуки снаружи — шум кондиционеров, коридорные разговоры, писк кроссовок на полу открытого репетиционного пространства. Кана засунула карандаш в карман, решив, что допишет позже: на стене остался одна только любовно выведенная закарючка “Аканэ”. У водопоя настало временное, вынужденное перемирие. Кана вышла к зеркальной поверхности над раковинами, где залипла в телефон зашедшая последней девушка менеджер с какого-то параллельного проекта. Продолжая представление, Кана начала старательно отмывать руки от инстаграмма. Спуганная то ли зашумевшей водой, то ли очередным пожаром производственных проблем в своём мессенджере, девушка-менеджер кивнула Кане, и выбежала из туалета. Как только за ней закрылась дверь, из кабинки вышла Аканэ. Шум воды не предупредил о её прибытии. На самом деле они уже очень давно не виделись, хотя и видели друг друга регулярно — будь то соцсети, или проекты. Но давно уже они не боролись за одни места, давно не сражались с призраками друг-друга в комнатах для прослушиваний, давно не лили слёз над ролями друг-друга. Расходящиеся линии успеха, ускользающие друг-от-друга амплуа перевели их кипучие отношения на тихую единицу, в которой старые обиды томились под крышкой, и Кана предпочитала туда не заглядывать.  И обе больше не были детьми, хотя прямо сейчас, стоя с ней бок о бок перед зеркалом, Кана — в футболке, с карандашиком в нагрудном кармашке, в спортивном стягивающем лифчике, в шортах и кроссовках, едва обсохшая от пота — вдруг почувствовала себя ребёнком. Впрочем, Аканэ одета была так же, и выглядела не лучше, что утешало. Поднимая взгляд с её мыльных пальцев, по запястьям, вверх к футболке, Кана вдруг поняла что та Аканэ — тайная Аканэ в безопасном зазеркалье, на которую можно было смотреть не поворачивая головы — смотрела ей прямо в глаза. Кана дёрнулась взглядом, возненавидела себя за этот приступ робости, и вернула взгляд. Аканэ же взгляд не отводила. — Ты что, правда ревнуешь? — Нет, — соврала Кана. — Мхм. — Вот поэтому у тебя нет друзей. Вечно ты в полиграф играешь, и сквозь людей смотришь. — А если я скажу, что у меня есть друзья? — Коллеги, которые не замечают как ты притворяешься солнышком, не считаются. — Что, и парень мой не замечает? — Спродюссированный парень тоже не в счёт. — А если в счёт? — Тогда дам тебе совет: у него на лице написано “не влезай, убьёт”. — Так может я всё-таки не влезаю? — Тогда меня ты, видимо, просто ненавидишь больше всех. Она решительно отвернулась, заткнула пузырящийся кран, и собралась уходить. — Стой. Мокрая рука Акане схватила Кану за предплечье, соскальзвая к кисти, и она обернулась от удивления. Акане пошла на на неё. Кана запятилась, но рука натянулась. Кана испугалась, что сейчас ей влепят пощёчину — такого с ней ещё не бывало, но рано или поздно должно было сбыться — как надбавка к зарплате на работе “за вредность”. Пощёчины лучше получать с закрытыми глазами, рассудила Кана, чтобы глаза не вылетели из орбит, рассудила Кана, и от того упустила момент когда губы Аканэ оказались на её губах. Вкусные как блеск, расслабленные, готовые расствориться, пуская её внутрь, совсем не похожие на тугие чмоки которые иногда надо было изображать на камеру.  Кана почувствовала себя совершенно невесомой и опустошённой — из неё вдруг пропало куда-то сердцебиение, отпал мозг, и даже к местоположению прозы, вроде почек, были вопросы. Она была резиновым воздушным щариком, в который вдохнули объём, а затем скоро скрипя связали узлом где-то внизу, где в ней была дырка, и всё её сознание стянулось сейчас к этому набухшему узлу. Готовая то ли упасть, то ли подлететь к потолку, Кана обмякла в руках Аканэ, обещая отдать себе отчёт потом. Её собственные руки обвисли как ленточки. “Так вот какой на вкус язык другого человека” реверберировало в её пустой голове. Акане отпала от её губ. Кана осталась висеть ожидая вердикта гравитации, в надежде что её широко раскрытые глаза, брови, ноздри, да что вообще угодно, не слишком громко кричали “что это было”, и “хочу ещё”. — Это был первый и последний раз, когда я целую тебя в туалете, Арима Кана. Девушки хотят чтобы их сначала водили на свидание. Как хотела бы Кана уметь читать, хотя бы по слогам и медленно, как младшеклассница, это лицо написанное целиком неизвестными ей кандзи — было ли это жестокой насмешкой? Спойлером, который она ей сообщала про неё саму? Поздравляю, ты лесбиянка. Или же?.. Или она испытывала к ней чувства? В смысле, какие-то чувства кроме презрения? И что это за непробиваемая харизма? Роль фем-фаталь? Загадочной обольстительницы? Похотливой растлительницы? — всё это было загадкой для скрипучего воздушного шарика. Аканэ покинула сцену. Кана полетела, будто увлекаемая воздухом, почти догнав её у закрывающейся двери, но та хлопнула, и случилось нечто странное: одна Арима Кана, пустая, успела выйти за дверь, и проследовать за Аканэ в репетеционный зал; а другая Кана так и осталась стоять перед закрытой дверью женского туалета — та, в которую в последнюю секунду до двери вернулся весь балласт её внутренних органов. Биения сердца сотрясали ей зрение, звенели в ушах, а её губы горели, и рука горела, и горела талия — там где Аканэ обхватила её под футболкой. А ещё горели её щёки, и она прикладывала к ним поочерёдно тыльную сторону ладони, будто правда боялась ожога. Кана, назовём её для удобства Кана №1, уже не стояла у двери, а заняла более уместное место у раковины, рассматривая в зеркале как Аканэ снова и снова подходит к её отражению, и после короткого мгновения темноты, целует. Высокая, её волосы спадают на плечи отражённой Каны, и подглядывающей Кане приходится всматриваться сквозь их пелену чтобы снова почувствовать вкус блеска для губ, и ей то и дело кажется, что Аканэ поглядывает на неё из зеркала. Там, чуть дальше в зазеркалье, за отражённым поцелуем, кабинками, и стеной, пустая Кана №2 заходит в репетиционный зал, присоединяясь к актёрам и актриссам, готовых расщепиться в героев постановки. Скоро начинается сцена. Актёры работают, работает и Кана №2 — вежливо ждёт выхода, резко врывается в ритм постановки, уверенно читает реплики — вот только там, где по задумке должны быть зрители, она то и дело встречает взгляд, отражённый в репетиционном зеркале: сначала свой, потом Аканэ, потом взгляд той другой отщеплённой Каны в зеркале туалета.  Видимые только ей одной, расщеплённой, два зеркала висят друг напротив друга, бесконечно размножая запертых между отражающими поверхностями актёров — всё более тёмных с каждой репродукцией оригинального материала. Этот лабиринт, неочевидный лишь в следствии досадной непроницаемости несущих стен для человеческого взгляда, то и дело утягивает внимание Каны №2, той которую в более простой ситуации принято было бы считать за единственную. Вот одна Прекрасная Аканэ в отражении, прижимаясь к плечу Аквы, что-то рассказывает ему на ушко, и мило смеётся — и Аква почему-то смотрит на Кану в туалете, склоняя голову, от чего у неё по спине бежит холод. Неужели она ему расскажет? Что он подумает? Другая Аканэ улыбается рядом с Аквой, и молчит — может всё-таки не любит? Или любит? Кого? Меня? Как будто отвечая, сотая Аканэ, где-то достаточно глубоко в зазеркалье, что света уже не хватает вырисовывать её форму полностью, дожидается Кану в неосвещённой раздевалке (на скорую руку собранные декорации в переиспользованных потёмках туалета), и роняет её на скамейку, но из каждой кабинки смотрят отражённые, и Кане №1001 хочется выбежать и остановить их, ведь девушкам нужно чтобы их звали на свидание. И пока Кана стягивает с Аканэ бельё, другая Кана решается подойти к другой Аканэ: — Не хочешь сегодня… ну, кофе выпить, после репетиции? — Ой, Кана, ты что подумала, что я всерьёз? Аква, она и правда дурочка. А другая Аканэ равнодушно говорит: — Почему бы и нет. И третья Кана не знает, от какого ответа ей мерзее, и несёт околесицу: — Я просто хотела обсудить наших персонажей! Да и вообще, постановке же будет выгоднее, если мы будем врагами только на сцене, а не на самом деле хотеть друг-другу глаза выцарапать, да? — Разве? Я думала это и есть твой метод, нет? И вот её уже снова хочется укусить, а не целовать. — Ауч! Нежнее, они у меня очень чувствительные. Просит Аканэ на скамейке то ли у неё, то ли у Аквы — обнажённого и телесного насколько может быть фантом глубокого зазеркалья — и он отпадает, и может быть даже входит в неё — скрученную в экстазе, стонущую, и смотрящую безотрывно в камеру. Далёкая Кана на кровати, со спущенными пижамными штанами и бельём, не приемлет порно с парнями, и закрывает превью, перелистывая на следующее видео, где слипаясь в пене постельных простыней ласкаются девушки, а по соседству с ней Кана на другой кровати нудит ей, что в порно просто не умеют показывать парней так, чтобы девушка могла получать от этого удовольствие; что в гетеросексуальном порно девушек заставляют играть получающий за троих удовольствие субъект, пытаясь потешить эго смотрящего; и что девушки просто объективно более привлекательные чем мужчины. Та Кана, с которой она разговаривает — с пальцами в жаре между бёдер, рассматривающая как Кана кончает в руках у Аканэ — уточняет: — То есть я не лесбиянка? — Нет. — Даже не смотря на на то, что мне нравятся девушки. — Девушки красивые, они и должны нравится. — А что делать с тем, что моим первым крашем была Ай Хошино? — Это не считается. Её даже в живых уже не было когда к тебе пубертат постучал. — А вторым — моя сенпай? Которая из лука стреляла. — Не считается, все девочки влюбляются в старших девочек. — А если считается? — Ну, тебе же нравится Аква? — Да, но не так, — сказала она, кивая в сторону той самой первой Каны, на повторе пересматривающей поцелуй, — смотри, у неё слюнки текут. — Это потому что он тебя не целовал в туалете. — Если бы он поцеловал меня в туалете, я бы его убила. Сначала уничтожила бы его репутацию, а потом убила бы. Аканэ, отнимая губы от зазеркальной Каны, обернулась на говорящих, и Кане вдруг стало стыдно за яркий прямоугольник секса на экране. — Так ты лесбиянка? — Не знаю. — Ясно. Хочешь меня? — Хочу. А ты меня? — … Но Кана захлопнула похабный планшет, и света не хватило услышать, что происходило дальше. — Надо собраться. Сказали себе множественные Каны, оглядываясь по сторонам. Аканэ смотрят, и на их лицах всё та же нечитаемая загадка, написанная кандзи, которых Кана не знает. — Что бы делала я на её месте? Спрашивает у себя Кана, глядя в глаза. Вокруг туалет, десять секунд до поцелуя, Кана держит себя за руку. — Точнее не так. Как я должна себя чувствовать, чтобы сделать на её месте то, что сделала она? Кана смотрит на неё, не понимая. Кана заглядывает в свой девственный опыт — краш на айдола, сенпай, увлечение красивым парнем… Она начала с начала. — Я Аканэ, самовлюблённая актриса — эта часть допустим понятна. Умная — чек. Красивая — чек. Уверенная в своей гениальности — кринж, но чек. У меня сложный завистливый характер, и когда у меня что-то не получается, я еле давлю в себе желание расплакаться. Чёрт, это же всё про меня. О, патологическая любовь к детективам — это я могу представить. И вот передо мной стоит Арима Кана, которую… я презираю за продолбанный талант? Испытываю превосходство? Может быть снисхождение? — Аканэ? — подыгрывает другая Кана. — Я снова знаю о тебе что-то, чего не знаешь ты сама. Какая же ты жалкая. И целует Кану в губы. Выходит фальшиво. — Вышло фальшиво. — Да я и сама поняла. Хорошо, а если так? Кана вдыхает, выдыхает, открывает сверкающие глаза, и снова хватает другую Кану за руку. — Стой! Кана оборачивается. — Я ведь всегда любила только тебя, сенпай! Твоя игра подарила мне веру в себя. И они целуются. — Лажа какая-то. Ну-ка, давай с начала сцены. Другая Кана кивает, открывает кран. Из него звоном в ушах пенится постельная вода. — Ты что, правда меня ревнуешь? — спрашивает Кана, выходя из кабинки. — Нет, — опять врёт Кана. — Ну да, ну да. — Вот поэтому у тебя нет друзей. Вечно ты всё про всех знаешь, будто у них на лице написано. — А что если у меня есть друзья? — спрашивает с надеждой Кана, вываливаясь из роли. — Коллеги, которые не замечают какая ты на самом деле сука, не считаются, — отвечает ей подхватывающая Аканэ. — А Аква? Он тоже не знает меня настоящей? — Конечно, у вас же не настоящие отношения. — А ты? — спрашивает Кана, и у неё наворачиваются слёзы. — А меня ты ненавидишь больше всех.  Обрывая отношения, Аканэ закрывает кран, делает шаг в сторону. — Стой! По щекам Каны катятся слёзы, она вцепилась в руку уходящей Аканэ. — Не уходи. Она делает шаг, ещё, и встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать её. Овации. Где-то в зазеркалье Кана готовит речь на вручении оскара — почему-то на японском. — Ну и так уж плох мой метод? — спрашивает она, чувствуя как следы слёз солёно стягивают кожу. — Дура, ты же сама с собой разговариваешь, — говорит другая Кана, вытирая ей слёзы, — А девушек положено звать на свидание. — Аканэ… У тебя сегодня нет планов? Аканэ, уже в уличном белом платье, со спортивной сумкой через плечо, закрыла локер. Уголки её губ дрогнули. — Может быть. — Не хочешь сходить в кафе вместе? Она улыбнулась. — Давай.