Выход из роли

Девушкам подали два лимонада со льдом, для Аканэ принесли маленький лимонный тарт. Аканэ покрутила тарелку с дессертом. — Хочешь? — Нет, я на диете. А ты не хочешь? — Да я что-то не подумала. На днях снималась в рекламе для мороженного, и меня умоляли его реально есть в кадре. Настоящее мороженое. Изверги его целый холодильник привезли на трёхчасовую съёмку. — Даже сплёвывать не давали? — Мне кажется им и в голову не пришло. — Мда. Дилетанты. — Да я чуть не сдохла под конец, до сих пор на сладкое не тянет. Кана перемешала трубочкой непластиковый лёд в стакане. — Я ещё помню, как впервые поняла, что мне не надо есть на камеру. Мне режиссёр долго объяснял как нужно вилку поднимать так, чтобы зритель поверил. — Ага, и как поднимать пустые стаканчики так, чтобы казались полными, — сказала Аканэ и понарошку отпила из стакана. — Угадай, что я сказала тому режиссёру. — “Большое спасибо за ваши наставления, господин режиссёр”? — Жизнь моя сложилась бы иначе, знай я эту мантру. Аканэ нахмурилась, подбирая длинные волосы, и пряча их за головой, передразнивая её каре. — “Не понимаю зачем это всё. Намного убедительнее будет если я просто это съем.” — Стыд-то какой, боже. — Девочка, которая любого продюсера заставит рыдать. Десерт и напитки стояли неизменными, так, чтобы при редактуре сцены, реплики можно было бы вырезать и менять местами. Они молчали. Кана собиралась с силами. — Я… я вообще-то хотела… ну. Другое обсудить. Кана внимательно разглядывала блики на столе, поэтому не знала выражения лица Аканэ. — Да? А что? — Ну… П. Поцелуй. — Давай! Это был твой первый? Тут уж Кана посмотрела на неё, склонившую голову, и ухмыляющуюся: — Посмеяться надо мной решила? Аканэ отломила вилкой кусочек тарта, и оставила лежать на тарелке: — Ладно, ладно, прости. Я просто никогда не встречалась с девушками. — А с парнями? — вырвалось у Каны. — А, то есть тебе можно такое спрашивать? — У тебя вообще-то прямо сейчас парень есть! — Ну… да. Но не так. — То есть он всё-таки не по-настоящему? Аканэ томно облокотилась на стол. — То есть всё-таки ревнуешь? Что-то внутри Каны ойкнуло, и она схватила стакан, что спрятать за ним пожароопасные щёки, пропуская свою реплику. Томность Аканэ нарастала. — Тебе понравилось? — Если… если бы не понравилось, я бы здесь не сидела. Аканэ продолжала дробить тарт. — Хочешь встречаться? Это будет очень удобно. — Удобно? — Ну да. Дай руку, и смотри. Кана неуверенно поставила стакан, и протянула руку. Аканэ вложила её ладонь в свою, и соприкосновение сотрясло Кану разрядом дефибриллятора. Аканэ наклонилась и поцеловала запястье. Исключительно сценическое чутьё заставило Кану не отдёрнуть руку от её раскалённых до свечения губ, и она почувствовала как прижаривается — но Аканэ её уже отпустила. — Смотри. Кана огляделась. Ничего не происходило. — На что? — Вот именно. Всем всё равно, для них мы просто подружки в выходной. Представь, что на моём месте был бы парень — о нас бы уже страницу на википедии завели, с красными ссылками на наши имена. Кана вернулась к кручению стакана, под которым бухла лужица конденсата. — Никаких папарацци, никаких злых комментариев, никто не будет на нас обращать внимания — просто подружки ходят друг к другу в гости, и остаются на невинные ночёвки. — Мда. Даже не знаю радоваться мне или плакать. — Почему? Мне кажется для нас актрис это идеально. — Ну… не знаю, это как-то унизительно что ли? Что нас никто всерьёз не воспримет. — Гомосексуальность не без минусов, да. Кана охлаждала пульсирующую руку, прикладывая её к леденистому, потному стеклу, и наконец ответила: — И вообще это только до первого поцелуя в публичном месте. Тогда на нас вообще все уставятся, и люди в офисах окна пооткрывают, чтобы пялиться. — Ну, значит никаких поцелуев в публичных местах. — В туалете тебя не целуй, в публичных местах не целуй — где тебя целовать-то? — Ты что, хочешь узнать мои эрогенные зоны на первом свидании? — Я… что? Нет! Ты поняла что я имела в виду! Где — значит в каком месте! — Ну… У тебя, или у меня? — Остановись, — Кана вскинула руку, и огляделась, в поисках официанта. — Ты… уходишь? — Нет, я собираюсь показать тебе как нужно есть тарт. Они сидели молча, боясь столкнуться с мыслями друг-друга, и ждали. Входит тарт. — Спасибо! — улыбнулась Кана официантке, и — дождавшись пока она отвернётся, а Аканэ наберётся смелости посмотреть на неё — взяла десерт пальцами, и хищными укусами, разбрасывающими во все стороны крошки тартовых внутренностей, запихала его весь к себе в рот. — Теперь ты, — промямлила она сквозь тарт. Аканэ чахло повисла над столом. Кана выпила половину стакана, чтобы хоть как-то справиться с сухостью во рту. — Всё, еда надкушена, вода выпита — дубль испорчен, пересъёмок не будет, так что хватит играть роль крутой девочки. Аканэ хмыкнула. — С чего ты взяла, что я играю? — Не знаю. Может ты просто паршивая актриса? Гнев вспыхнул в глазах Аканэ глубоководным извержением, но быстро захлебнулся в печали. Она осунулась, и положила кусочек тарта на язык. — Ты знала, что природа постоянно изобретает крабов? Начинает какой-то новый вид, даёт ему размножаться и эволюционировать, исправляет в нём недостатки, а потом — Бух! — и получился очередной краб. — Потому что краб максимально эффективен? Минимум органов под твёрдой бронёй? И орудия для защиты. Как подводный танк. — Танк? Ну да. Люди значит тоже эволюционируют в крабов. Аканэ сделала несколько глотков из своего стакана. На столе остался мокрое колечко из капель, и она как-то машинально начала обводить его пальцем. — А знаешь куда крабы ещё не добрались? — Куда? — В южный океан. Мокрым кончиком пальца, она отчертила себя линией. — Вокруг южного полюса есть мощнейшее холодное течение, через которое никто не может пробраться — ни внутрь, ни наружу. Поэтому там сохранились уникальные древние виды. А снаружи полчища крабов, которые с каждым годом увядающего течения всё ближе к экосистеме, которая к ним абсолютно не готова. Как копьеносцы против танка. — Откуда ты это знаешь? — Нравятся они мне. — Крабы? Почему? — Тебя напоминают. Кана уронила голову в руки. — Опять смеёшься надо мной? — Да нет, теперь всё честно, как ты и пожелала. — Теперь? Ты вообще хотела меня? Целовать? — Хотела. — А зачем притворялась кем-то другим? — Ты… ты вообще хоть понимаешь, насколько мне страшно было тебе открыться? Кана теребила стакан. В её воображении, Аканэ смотрела не неё не мигая. — Это ты сидишь под хитином так, что тебя оттуда без специальных приборов не вытащить — а я бы наверное просто умерла, если бы ты мне отказала. Я же не первый год в тебя влюблена, у меня психика вокруг тебя наросла как перламутр вокруг мелкой бесячей песчинки; признаться — это реально всей на изнанку вывернуться. Простите, что отрастила немножко скорлупы, и вооружилась вилкой, чтобы хоть как-то до тебя дотянуться. — Прости. Я не знала. — Забудь вообще. Мне самой стыдно. — Просто… просто мне нравится настоящая Аканэ. Кажется. Тебе не надо притворяться кем-то другим. Она хмыкнула. — Настоящая Аканэ это какая? — … Вспыльчивая, колкая, капризная девочка, которая никогда не лезет за словом в карман. Ужасно трудолюбивая, и ужаснее только насколько талантливая. — Ты описываешь Ариму Кану, и я её уже застолбила. Найди себе какую-нибудь другую девушку. — Хочешь сказать, что я о тебе совсем ничего не знаю? — Ну почему же. Фальшивка и паршивая актриса. Сукой, небось, считаешь. — Я не имела этого в виду… Прости. — Честное слово, лучше бы ты просто сказала, что тебе не нравятся девушки! Я бы конечно урыдалась, зато мои внутренности остались бы целыми. — Знаешь… — Знаю. — Если бы ты меня не поцеловала, то я бы наверное так и сказала. — Да, говорю же, знаю. — Знаешь? — Конечно. Я про тебя вообще всё знала — и даже то, что ты цапнешь меня при первой же возможности — только не то, что это будет так больно. Лучше бы я была собой, постучала бы к тебе в шкаф с признанием, ты бы меня отшила, и мы бы жили дальше. — Не говори так… Ты не просто взорвала мой гетерошкаф. Если бы меня поцеловал кто-то другой, то ничего бы не сработало, и я сама ещё не понимаю почему — просто хочу быть с тобой и узнать. А ещё меня одновременно пугает и восхищает то, что ты видишь меня насквозь. Я так не умею. — У меня просто есть шпаргалка. Кана непонимающе вздёрнула бровь. — Анатомический атлас краба, — сказала Аканэ, сложила руки клешнями, и пощёлкала. Кана удавила в себе смех. Сквозь холодные, бурные потоки печали, выпавшей на стол конденсатом, Аканэ тоже немного улыбнулась. — А ещё, видимо, ты всё сделала правильно. Ну, что сыграла в крутую. Просто я хочу узнать Аканэ получше. — Ну, возможно Аканэ нравится, когда за ней ухаживают. А может быть у неё кончились деньги на кафе в этом месяце. Кана встала из-за стола, срочно жужжа в голове страницами всей манги для девочек, что она когда-либо читала. — Об этом не волнуйся, это же свидание. Хочешь погулять? Аканэ, наколов на вилку ещё кусочек тарта, заигрывающе положила его в рот, и закатив глаза, допустила иронично вздёрнутыми бровями — Да? Город двигался в академических двадцати четырёх кадрах в секунду — дроблёно мелькали экраны рекламы, задавая темп, смазано носились автомобили, многоэтажки тянулись кадровой лентой во все стороны, авангардной склейкой соединяя миллионы квартир и офисов в единое кинематографическое полотно “Токио”. Две девушки со спортивными сумками на перевес шли обочинами и парками, переходили дороги и обходили столпления, в сторону моря — на острове любое направление в его сторону. — Мне кажется, я здесь была, — сказала Аканэ, оглядываясь, — море там. Кана не спорила: не потому что Аканэ была права, и не потому, что она технически не могла быть неправа, а потому что идея заблудиться, возможно впервые за всю жизнь, не казалась ей такой уж плохой — и всё же молча, она не могла не отметить, что в самом прозаическом и прагматическом из возможных смыслов, море было не “там”. Одетая в намеренно легкомысленное летнее платье и куртку, Аканэ прищурено всматривалась в указатели. — Расскажи, каково это? Терять свою гетеросексуальность? — спросила она, убедившись что запрет грузовых машин на них не распространялся. Компенсируя годы глухих пустот, которые они наговорили друг-другу, они специально, с каждым съездом с магистрали вежливой беседы, выбирали самый откровенный вариант. Эта смущающая честность била хорошо ориентирующуюся Кану куда-то в солнечное сплетение, и она с мазохистическим удовольствием отдавалась этому разоблачительному маршруту. — Сначала было чувство, как будто я стенд для стрельбы на Танабату — такой, в котором мишени прибиты на гвозди для вымогания денег — а ты пришла, перешагнула через барьер, и сорвала меня голыми руками. — Вау! — Потом почувствовала себя извращенкой и фетишисткой, потому что… Ну, ты меня невинно поцеловала, а у меня… мысли всякие. Они перешли дорогу, свернув в тень каких-то бизнес-высоток. — Я тебя невинно поцеловала? Невинно? — Я не говорю, что так и было — просто… мне стало неловко за то, что я возбудилась. Подумала, вдруг это только из-за того, что я предпочитаю видео с девушками смотреть, а на самом деле я гетеро. — Нет, Кана, ты точно не гетеро. — Мы ещё не проверяли. — Вот именно поэтому, нетерпеливая моя, я и говорю, что ты не гетеро. — А ты? Помнишь как потеряла гетеросексуальность? — Нельзя потерять того, чего никогда не имел. — Да ну? — У меня случился краш на одну девочку актриссу раньше, чем мне кто-то объяснил в кого положено крашиться. “А как же Аква? Объясни уже про Акву?” крутилось на языке у Каны, но она снова горько сглотнула. Девушки ещё раз свернули куда-то “к морю”. — И тебе никогда не было… странно? — Конечно было. Странно, дискомфортно, страшно, неловко. Ты думаешь, моя мама знает? А отец? — Видимо нет? Аканэ покачала головой. — Иногда мне кажется, я знаю дословно то, что они мне скажут. И я просто не хочу это услышать — я уже испортила так отношения с родителями в своей голове, не хочу испортить их и наяву. Они помолчали отведённое светофором на переход дороги время. Аканэ продолжила. — А ты своим скажешь? — Маме будет неинтересно. Ей вообще ничего уже обо мне не интересно. — Беда. Беда. Самое светлое, самое сильное чувство, что вспыхивало внутри неё возможно когда-либо, от которого вдруг тяжело стало дышать, настолько большим и невмещающимся оно было — она вынуждена носить в себе. — Аканэ, у меня… чувство. К тебе. Большое. — хотела бы сказать Кана, но слова звучали глупо и невыразительно, не производили впечатления. — А вообще кто-то в твоей жизни знает? Что ты лесбиянка, — спросила она вместо этого. — Я би. Мне так кажется. — А, прости. — Ничего! Аканэ помолчала. Кане срочно захотелось вырвать руль разговора из рук Аканэ, но было слишком поздно — их стремительно несло в кювет. — Аква знает. — А. — Это, кажется, не море. Они стояли в тупике дороги, в неловком треугольнике между тремя недоговоршимися между собой о разделе территории высотками. Аканэ тяжело вздохнула. — Прости, можешь нас отсюда вывести? Как видишь, навигатор из меня так себе. Кана кивнула, и достала телефон с картой. Пользуясь поводом не смотреть Аканэ в глаза, и вообще не смотреть на Аканэ, она изи-кэжуал спросила, тыкая пальцем куда-то не в те приложения. — А Аква, он тебе всё-таки… кто? — Технически, для всего имеющего выход в инстаграм мира, он мой парень, — ответила Аканэ после короткой паузы, — на деле, всё вышло странно. — Он тебе нравится? — жалкие 5% внимания, которым Кана поручила искать в телефоне карту, катастрофически не справлялись. — Нет! — Аканэ подумала секунду, — Не так как ты, — она подумала ещё секунду, — Это сложно. Мне сложно об этом говорить. — Я… ну… не буду вам там третьей? Кана глянула на Аканэ — та стояла отвернувшись, глядя в узкое треугольное небо, теребя себя за локоть. — Во время того шоу, с Аквой, я… Мне было очень хреново. — Из-за хейта? — Угу. Я вообще недооценила, насколько меня покорёжит об реалити шоу про отношения. — Из-за ориентации? — Из-за неё тоже, но скорее… Только не смейся, но меня смущало, что это всё должно быть не по-настоящему, и все знают, что это нереально, и в то же время ты должен притворяться, что искренне получаешь от этого удовольствие. Не просто играть удовольствие, а испытывать его, тащить его в реальный мир, где тебя будут судить за искренность. Это как в порнографии для парней — девушка должна получать наслаждение от очевидно неприкольных вещей, при этом притворяться, что это всё делается ради её удовлетворения. Она объект, но должна притворяться субъектом — потому что парни хотят видеть как их фетиши находят верхом сексуальности. Понимаешь? Кана оторвалась от телефона, и посмотрела на Аканэ. В горле пересохло, и давило. — Да. Вообще-то понимаю. — Вот и я чувствовала что-то похожее. И когда начался хейт, я была… была в нескольких секундах от того, чтобы не быть. Стояла на краю моста. — Аканэ, мне… Аканэ вздохнула. — Не метафорического моста, реального. — Мне так жаль. — Да, вот такая я актриса, которая не может сыграть настоящие чувства, не покончив с собой. — Это другое. Ты отличная актриса. Аканэ обернулась, и как-то натянуто улыбнулась. По её щеке скатилась слеза. — Что ж ты за краб такой, всё тянешь и тянешь из меня. В общем, я не знаю каким чудом Аква был на этом мосте. Я не знаю, искал ли он меня, или просто случайно оказался рядом, и даже не знаю зачем он меня спас — сначала я думала, что он был в меня влюблён, но теперь мне кажется, что просто из старой доброй человеческой доброты. — И тебе с ним стало лучше, да? — Нет. Мне стало лучше с антидепрессантами, — сказала Аканэ и засмеялась, — а Аква… я не хочу тебе этого говорить, и с тебя будет должок говорить мне правду всегда, и особенно если ты захочешь со мной немедленно порвать — но если бы Аква ответил мне какой-то искренней взаимностью, то моё сердце было бы его. Мне сложно объяснить, как спасший тебе жизнь человек прописывается в твоей голове — он реально получает там гражданство, находит работу, и платит налоги. Кана хотела извиниться. За что? За то, что это не она сняла её с моста? Это как-то глупо, и может быть даже бестактно. — Ну? С тебя должок. Что ты чувствуешь? Кана молчала, ища какие-то более подходящие слова. — У тебя побелели костяшки, — грустно хмыкнула Аканэ, и продолжила теребить локоть. Нет времени думать, говори как есть. Надземный переход над улицей обрамлял их сцену для стороннего наблюдателя в квадратно-плёночные 4:3. Да говори уже, дура, ей же больно! — Я хотела бы быть человеком, который спас тебя с моста. Я не знаю, зачем я это подумала. Я наверное ебанутая. То есть, вообще, я бы конечно хотела, чтобы ты вообще не оказалась на мосте — но разу уж оказалась, то почему-то я страшно завидую. Это я хочу поселиться у тебя в голове, и платить налоги. Аканэ закрыла ладонями лицо. — АААА, Кана прекрати, мне неловко. — По… по-хорошему неловко, или по-плохому? — По такому, что если бы Аква так сказал, то не выдержало бы моё девичье сердечко, при всей моей любви к едким девочкам. — Ну и неудачник. И придурок. И козёл. И спасибо ему за всё это. Кана убрала телефон в карман. — Давай просто пойдём, я знаю куда нам. Кана подошла к Аканэ, взяла её за мокрую от слёз руку, и повела к морю. Дискретно бились колёсами об стыки поезда, люди бинарно шагали с одной ноги на другую, над миром властвовало деление — моменты ловились по одному на моментальные снимки, анимация собиралась папками с тысячи и одной дробной квартиры фриланс аниматоров, в каждой папке дробные доли кадра. Только КанАканэ были во всём мире единым неделимым континуумом, сплетённым пальцами — но чем больше проливался на них свет рацио, тем больше людей их мыслили, следовательно осуществляли — и наконец они тоже были раздроблены. Впрочем, как чувствовала Кана, разделёнными были только их тела. — Расскажи про свои сексуальные фантазии, — потребовала Аканэ, — это месть. Месть была страшна, и Кана вспыхнула. — Нравится… когда романтично. — Бу-бу! Слабо, не засчитывается, всем нравится когда романтично. Давай неловкое. Они снова колесили в своём фургончике по дорогам неловких тем, и Кана отчаянно не смотрела в зеркала заднего вида, где ещё можно было разглядеть три торчащие над районом высотки. — Нравится представлять, что меня заставляют. Делать. Всякое. Чтобы я была красивая при этом, просто отпад. Аканэ только довольно улыбалась. Они остановились на светофоре, и вокруг собрались люди, мешающие развитию событий. Кана зло смотрела на красного горящего человечка, и желала ему скорой смерти. — Ты и так красивая просто с ума сойти, — вдруг нашептала у неё над самым ухом Аканэ. Красный горящий человечек стыдливо перебежал дорогу на зелёный свет. — Мы уже почти пришли! — скрипнула она, — Сейчас выйдем к реке, а там дальше вдоль берега. Аканэ продолжала довольно молчать. — Скажи, что тебе во мне не нравится, — попросила Кана пару звенькнувших автоматическими дверьми конбини спустя. Аканэ ответила не думая. — Что ты не выкладываешься на полную. — Ауч. — Мы же честно с тобой говорим, иначе в чём смысл? — Окей, тогда объясни. — Ты боишься, что стоит тебе начать работать в полную силу, с тобой никто не сможет быть рядом из-за зависти, или решив что ты невыносимая зазнайка. Потому что ты тайно считаешь себя лучше всех. Кана слушала. — Самое смешное, что ты права — да, ты лучше почти всех. Да, тебе будут завидовать, и да будут тебя осуждать. Но это не повод не выкладываться. — Осуждение это больно вообще-то — тебе ли не знать? — Ах ты подлый, подлый краб! — закричала Аканэ, смеясь, и принялась щипать её за бока. — Ай! Ай! И зависть тоже! Привязываешься к людям, начинаешь им доверять, показываешь себя — и видишь как тухнут их глаза. Аканэ перестала клацать. — Покажи. Покажи мне настоящую себя, и смотри в мои глаза не отрываясь. Потому что я всё детство убила на то, чтобы вынести этот взгляд. Кана рассматривала шнурки на кедах Аканэ. — Короче, Кана, ты даже не представляешь как тебе со мной повезло. Заходило солнце. — Начинаю понимать. Они спустились по лестнице к реке, и остановились, разглядывая золотые блики на многогранной сетке волн, бесконечно переливающихся. Река впадала в море, море открывалось в океан, и все воды мира были соединены в единый континуум, переплетаясь водородными связями. — Хочешь покажу тебе один трюк? — спросила Кана. — Давай. Они присели на травяной берег. Вокруг никого не было — только машины шелестели по мосту. Люди же в основном пенились вниз по течению, где был пешеходный переход. — Закрой глаза. — Аааа. Такооой трюк? — Нет! Доверься мне. Аканэ закрыла глаза. — Знаешь разницу между 24 кадра в секунду, и 60? Ну, когда в фильмах картинка такая слегка рубленная, а на ютубе гладенькая? — Ну, да, допустим. — Я за собой заметила, что у меня весь мир в 24 кадра в секунду. Может быть из-за того что я смотрела много фильмов, и считаю себя главной героиней какой-то очень мелодраматичной мелодрамы. Аканэ улыбнулась. — А мир-то на самом деле очень гладкий и непрерывный. И движения в нём такие протяжённые. Надо просто перенести себя отсюда, — Кана коснулась пальцем виска Аканэ, — вот сюда, — и она провела пальцем к глазам, — почувствовать себя внутри черепной коробки, и увидеть мир как из камеры на хотя бы 60 кадров в секунду. Почувствовать себя здесь и сейчас, частью внешнего. Аканэ сидела очень близко, и Кана видела отдельные волоски в её прядях, бьющиеся на ветру. Видела, как бегают под веками холмики зрачков. Видела поры на её лице, и маленькие ямочки от привычки улыбаться. Видела как свет ложится на неё с двух, нет, трёх сторон — прямой солнечный, отражённый от светлого бетона набережной рассеянный, и блик речной. Видела как течёт время — непрерывно, неделимо. Если его нельзя остановить на кадр, то как будто бы нельзя ухватиться, и у реки нет никакой середины между началом и концом — только река. Кана в этот момент видела всю жизнь разом, с её началом и концом, и Аканэ отбрасывала блик на оба. — Можешь открывать. Видишь? Аканэ открыла глаза, присмотрелась, прищурилась, и улыбнулась. — Готова узнать обо мне страшный секрет? — Готова. Кана была готова. — Тогда закрой глаза. Кана нырнула в темноту безвременья — и она оказалась тёплой, осенней, красноватого цвета закрытых век. Аканэ копошилась. — Открывай. Аканэ сидела перед Каной. На её лице были широкие очки с толстыми стёклами, смешно искривляющими пропорции её лица. — Я вообще-то довольно плохо вижу. Они помолчали, глядя друг другу в глаза. — Но сейчас я тебя вижу. В 4К. Из всех бесконечных слов, Кана отказалась выбирать: — тебе идёт. Ты очень красивая, — сказала она, и взяла Аканэ за руку.