Выход из роли

Кана наклонилась, и кротко прикоснулась к губам Аканэ. Заглянули внутрь друг друга в последний раз, и поцелуи забрали их зрение. Линии их лиц склонились, коснулись, перепутались липнущими к губам волосами, и Кана стягивала падающие прядки Аканэ, заводя их за ухо. Их губы впадали в выемки между губ другой, как будто были нежными шестерёнками волшебного механизма. Аканэ ласково кусала её нижнюю губу, утягивая её плоть в себя — и с уголков рта тёк тёмный гранатовый сок, кислый, усушивающий, сладкий как сон.  Иногда они пробуждались. В короткие мгновения бессонницы они задыхаясь хватли ртом млечно-плотный воздух с запахом золота её духов и соли, и видели как растекается меж влажных камней красное их любви. Кана кусала в ответ тонкие губы, чувствуя сквозь зубы как уплотняется сдавленная мякоть, как замирает дыхание. Их лёгкие теперь были сообщающимися сосудами. Вкус сладкой слюны перемашался с собственным безвкусием, и они осторожно познавали языками — касаясь холмов губ, бритвенно тонких хребтов резцов, шероховатых коралловых рифов языка, ребристо щекотных дюн нёба — даже собственные прикосновения казались им новыми, открытыми внезапно, познаваемыми лишь в сравнении. Аканэ привстала, и засыпав живот Каны каменной крошкой с намокшей подошвы, перелезла через неё, вставая на колени, садясь в долину между грудью и коленками. Она наклонилась, и с её ушей поструились тысячью ручьёв спадающие волосы. Водопадом они льнули к щекам и носу, разбивались о скулы, впадали в раскрытые уста, закручивались в вихри между их языками, и останавливаться на дыхание теперь хотелось чаще — но Аканэ вцепилась побелевшими пальцами в висок и затылок Каны, и упивалась ею как расколотым, текущим плодом. В моменты перед тем как утонуть, Кана открывала глаза — и смотрела как её поглощают, как закрыв глаза от неживого удовольствия Аканэ пьёт, и Кане так хотелось насытить её, что она лишь снова закрывала глаза. Аканэ давила на неё всем своим бледным весом, и камни впивались Кане в ладони и бёдра. Наконец — то ли из желания спастись, то ли из желания утянуть Аканэ с собой на дно, Кана схватилась за её талию, уцепилась пальцами за рёбра под курткой и рубашкой, и наконец почти коснулась груди. Что-то переломилось, но мгновение спустя Аканэ уже схватила руками её ладони, переплелась с ней пальцами, и приложила к мягкой, стянутой лифчиком, груди. Она вытянулась, перенося свой вес на колени, и Кана заметила как в них впились края камней, продавливая черноту колготок. Аканэ смотрела на неё сверху вниз, сжимая и отпуская свою грудь руками Каны. — Ну что, хочешь выяснить гетеро ты или нет? Ирония песком заскрипела на зубах у Каны. — Я думала, что мы в процессе? Аканэ покачнулась, и встала, нависнув тёмным силуэтом на фоне медленно сереющего моря. Руки Каны упали на гальку. Аканэ пробежала пальцами по юбке, взялась за самый край подола, и потянула. Взмывающая как облако материя обнажила колени, затем бёдра, стянутые чёрным шорохом колготок, которые через ещё секунду оказались чулками, скрутившимися на концах в гребень волны, сдавливающим приподнятый материк её тела — и дальше грифельно-чёрный набросок по чёрной бумаге, где между её ног не было нижнего белья. Ни блоги о сексе, ни школьные учебники биологии, ни порнография, ни даже сделанные ею самой, и немедленно удаляемые, телефонные фотографии собственной вульвы, не подготовили Кану. Она сидела заколдованная, всматриваясь в пруд теней между складками, в волнистый нимб змеек её волос. — Нравится? — нетерпеливо спросила Аканэ. Она безлико нависла над Каной, держа пальцами взлетающий подол юбки так, что видно было только самый краешек её бровей.  — Нравится, очень, но… — это “но”, от которого сгущающиеся тени легли инием на солёный берег, застало Кану саму в расплох, но было поздно говорить что-то другое, — Тебе точно нормально? У меня вдруг появилось ощущение, что ты не здесь. Пальцы разжались, подол упал занавесом. Аканэ стояла, отведя взгляд куда-то на призрачный горизонт над првым ухом Каны. — Тебе надо было просто сказать: “О да, очень нравится!”, или “Детка, это супер секси!”. Ну или вообще ничего не говорить, просто прильнуть губами, и я бы, так и быть, для тебя покричала. Но ведь надо было из всех вариантов ответа выбрать самый гнусный, да? Аканэ переступила через живот Каны, и села обратно на камни, пряча лицо в коленки.  — Аканэ, … Прости, я не хотела… — Всё в порядке. Ты права. Отстань. — Аканэ помолчала, сжавшись, — Дай мне время, ладно? Кане было тяжело давать время — она чувствовала, что у неё самой его не осталось совсем, что она оказалась по другую сторону переваливших за полночь часов. Она напортачила. Когда?  Когда спросила, всё ли нормально? То есть да, конечно, в эротических новеллах такие вопросы задавать не положено — так же как не положено брить ноги, подпиливать ногти, чистить зубы, и надевать презервативы. И да, возможно, такой вопрос мог испортить складывающуюся волшебность, возвышенность момента, оторвать его от фантазии и прибить копной водрослей к действительности сырого осеннего берега, на котором ходить без белья скорее холодно и неуютно, чем горячо и сексуально. Но неловкий вопрос не тянул на звание самого гнусного ответа из всех, и Кана продолжила думать. Она сидела по пояс в промозглой сырости стыда — наверное, всё пошло не так ещё раньше, когда она, поддаваясь слабости, потянулась к телу Аканэ — вышла из рамок дозволенного для первого поцелуя. Ведь она сразу знала, что делает глупость, что поступать так не стоит. Кана заметила как чувство вины потянуло к ней щупальца. Было бы очень удобно сейчас дать ему захватить себя, укутаться в него — дать монструозной вине навалиться всем телом, ломая ей кости — так, чтобы кающуюся Кану всем стало бы слишком жалко, чтобы на неё злиться. Жалкая, жалкая роль виноватой была Кане противна — обидчица выталкивающая из света софита всех, кому причинила боль, чтобы жадно упиваться собственной жалкостью в этом божественном сиянии. Аканэ было плохо, и это из-за неё. Вот всё, что имело значение. Кана с омерзением вылезла из лужи стыда; в конце концов она всегда успеет в него вернуться — когда останется одна, предоставленная сама себе, когда стыд забродит и превратится в миазму ненависти к себе — гораздо более привычный для неё субстрат. Мысли Каны прервал громкий всплеск, с которым камень упал в неглубокую воду перед ними. Аканэ сидела выпрямившись, и уже тянулась за вторым, чтобы отправить его в короткий перелёт. Аканэ бросила взгляд на обернувшуюся Кану, и кинула камень в море. Они подождали, пока запущенные камнем процессы остановятся, и всё снова станет как и было.  — Ты сказала, что я не здесь — и с одной стороны, я бы и сама не сказала точнее. С другой стороны, в этом есть своя ирония, потому что во всём мире, как раз здесь мне самое место. Она бросила ещё один камень, но тот оказался слишком тяжёлым. Её тонкая рука подогнулась под ним в последний момент, и камень с тяжёлым тупым звуком упал в мокрую гальку. — Аканэ, прости. Мне не стоило трогать тебя без разрешения, и я обещаю больше никогда так не делать. — Да может и стоило, — Аканэ качнула плечами, — смотря что ты хотела от меня получить.  — В том-то и дело, что я не хочу ничего от тебя получать. Это… неправильно. Я хочу, чтобы нам обеим было хорошо вместе. — А с чего ты решила, что мне было не хорошо? Кана запнулась. — Потому что я паршивая актрисса, да? — Да нет, просто… интуиция, не знаю? И то, что ты глаза от меня спрятала, наверное. — Поняла. Учту на следующий раз. — Да нет же! Наоборот, не надо… — Да шучу я, шучу.  — В общем, прости, что я всё испортила. Можем притвориться, что… — Не говори чего-то, о чём пожалеешь, ладно? Свидание было отличное, и поцелуй тоже. А то, что  мне стало некомфортно, я могла бы выразить как-нибудь менее разрушительно — просто оттлокнуть твои руки, и я почему-то уверенна, что ты бы не стала продолжать. Да мне даже некомфортно от этого не стало… я просто… переключила роль. Подумала, что тебе будет приятнее, если я тебе отдамся. — Прости… — Кана почувствовала, что снова заворачивается в щупальца вины, — Прости, что заставила тебя так себя почувствовать. Мне важнее всего, чтобы ты могла быть собой. — Вот видишь, ты опять говоришь обо мне, будто знаешь кто я такая. Может объяснишь, раз такая умная? — Ну… — Не отвечай, это вопрос с подвохом. Я никакая. Меня нет. Кана потерялась в словах, и пропустила реплику. — Нет, я не твоя шиза, и не призрак твоего чувства вины, если ты об этом подумала. Просто Курокава Аканэ умерла. Я лишь доигрываю за ней кое-какие сюжеты, и играю другие роли в чужих постановках. И всем с этим нормально, одной тебе чего-то ещё от меня постоянно надо, одна ты из меня постоянно что-то тащишь. — Прости… то есть…  не знаю. — Да не извиняйся. Меня из-за этого к тебе и тянет, я же говорила — что иногда, нет-нет, но ты как будто меня видишь пустой какая я есть. Может ты сама пустая внутри, я не знаю. И я ненавижу тебя в эти моменты. Но в моменты, когда у меня получается тебя обмануть — я тоже тебя ненавижу. — А в чём ты меня обманула? — О, ты хочешь работу над ошибками? Охотно. Во-первых, — Аканэ достала из кармана очки и нацепила их на нос, — признайся, ты повелась на “настоящую Аканэ в очках”, я это в твоих глазах видела. Ты не подумай, зрение у меня и правда так себе — но Кана, блин, это же такой дешёвый трюк! Дешевле было бы только подстричься как тебе нравится, но тут ты мне тупо не дала времени. Кана потупила взгляд. — Или, вот ещё — антидепресанты. Я прямо готова ручаться, что на тебя они произвели впечатление. Какая глубокая натура! Как внимательна к себе! Как честно об этом говорит! Ходит к врачу, работает над собой! А то уже испугалась, что вляпалась в отношения с суицидницей, и теперь придётся на цыпочках вокруг ходить. — Тебе их не выписали? — Нет, конечно. Родители сказали отлежаться, и никуда не ходить. А потом у меня появился парень, и для них вообще любые мои проблемы перестали существовать. Аква, конечно настаивал — денег даже предлагал на приём, врачей советовал.  — Не взяла? — Из плюсов быть мёртвой — мёртвым не нужны таблетки. Достаточно было улыбаться и быть милой, и Аква тоже от меня отвязался. — Почему ты так говоришь? — А что, тоже хочешь всучить мне денег на психиатра, чтобы меня можно было трахать без соплей? — Да нет, я вообще не об этом. Просто хочу понять, почему ты говоришь, что ты умерла. Аканэ склонила голову. — Потому что это так? Что я ещё должна сказать? Ну хочешь, совру что я жива. — А… как долго ты уже… не жива? — Вот опять ты тянешь, и опять мне хочется сделать тебе больно, чтобы ты перестала. — Прости. — Да тут уж мне надо извиняться. Аканэ положила щёку на колени, и взяв маленький камушек, начала взрезать линии по влажному гравию. — Просто я тогда прыгнула. С моста. Попрощалась с миром, молча извинилась перед слуачйным водителем… впрочем, на хуй его — не перед кем я не извинялась, просто прыгнула. И умерла — ещё там, когда попрощалась. И то, что Аква каким-то тупым чудом затащил обратно на мост моё тело — не отменяет того, что я упала и разбилась. Сначала я была слишком в шоке, чтобы это понять — но чем больше проходило времени, тем лучше я осозновала, что это ад, и меня больше нет. Она развела руками. — Поэтому я и говорю, что вот здесь мне самое место. Хоть ставь Убер, чтоб посмотреть подъезжает там уже мой водитель Харон, или мне и дальше это всё терперть. — Это из-за травли? Из-за сволочей в интернете? Аканэ покачала головой. — Нет, конечно. Ну то есть, я бы с удовольствием отправила вместо себя их на тот свет — вот видишь, человечность во мне всё таки умерла — но нет, это не из-за них. Я сама залезла на тот мост, и именно это болит не переставая. — Если болит, значит всё таки существуешь… — Вот утешение-то. — К тому же, есть вещи, которые тебе всё ещё нравятся. Тебе нравится играть на сцене — нет — тебе нравится побеждать на сцене. Тебе нравится Аква. Тебе нравлюсь я. Кажется. — И что, хочешь доказать моё существование через то, что мне что-то нравится? — Вроде того. — Зомби нравятся мозги. Мне нравится Арима Кана. Но есть загвоздка. — Ты хочешь меня съесть? — Я же постоянно вру и притворяюсь. С тобой, с Аквой, со всеми — меняю лица, подстраиваюсь. Так что да, ты мне нравишься — а я тебе? Какую меня я прошу тебя полюбить, если меня нет? И что мне потом делать, если ты всё таки полюбишь? До конца моих дней играть эту роль для тебя? Я же даже и сейчас что-то играю — вон, видишь, монологами заговорила — что если ты влюбишься в меня такую, и мне придётся сжечь тебя до тла своей драмой, лишь чтобы не выходить из роли? — Менять роли и значит быть честной, оставаться в одной — настоящий обман. — Очень мудро, спасибо. Объяснишь, что ты пытаешься этим до меня донести? Кана отчаянно всматривалась во вне, откуда ей упала эта фраза как яблоком по голове, подставляя руки, чтобы ловить ещё. Яблоки не падали. — Ну, то есть… — от нечего делать, она принялась чистить яблоко, и тонкая кожура по слогам стала опадать на камни, — Вот ты говоришь, что ты пустая. А на мой взгляд пустые абсолютно все. Мы все стоим на сцене, и разница только в том, что есть актрисы — мы — которые об этом знают. И есть честные люди, которые закрывают на это глаза, думая, что это не роль у них такая, а они сами такие — настолько им не хочется думать, что они пустые, настолько им хочется быть кем-то. В итоге, поставь двух честных людей на сцену, попроси показать свои чувства — и зрители ничего не поймут, и даже почувствуют себя обманутыми. Поставь нас с тобой на сцену, и попроси сыграть те же чужие чувства — и зрители увидят истину. Оно и не удивительно — как можно ожидать хорошей игры от человека, который притворяется, что он вообще не актёр, и сценария никакого не получал? Он не прочёл его до конца. Он не репетировал. Он вообще не знает о чём пьесса. Он выходит на сцену, и полностью полагается на суфлёра — и при этом имеет наглость считать, что это он так изображает настоящие чувства. — У меня такое чувство, что ты сейчас кому-то кости перемываешь. — Что? А. Ну есть один такой, да, но я не о нём. Я более глобально, наверное. Для того, чтобы понять истину, надо понять, что мы все постоянно что-то отыгрываем. Что мир наших чувств и переживаний, он не здесь, а, — Кана подняла руку, и заскребла спиленными ногтями, сдирая с тумана краску ночи. Сквозь рванные края пролился внутрь их диорамы первый утренний свет. Обжигающими строками он ударил в лица девушкам, — вот там. В постановке. В нереальном. А нереальное доступно только тем, кто одновременно знает, что он в нём, и при этом не перестаёт играть… как, о, как вдруг понять, что ты во сне. Одно лишь осознание может разрушить сон, превратить дворцы в колоду карт. Но если продолжить играть в сон, не давая ему растворить тебя — то тут-то и можно сделать невероятное. — Ну, допустим, конечно. Но что это меняет? Пойду, изменю тебе с кем-нибудь, скажу что у меня просто роль такая — и что, это хорошо что ли?  Кана развела руками. — Не знаю. Я, наверное, даже не говорю про хорошо или плохо. Если ты сделаешь это потому что почувствуешь, что именно этого требует постановка — то, наверное, оно и правильно. Значит это отражает что-то истинное. Даже если это больно и неправильно с какой-то простой человеческой точки зрения. А если ты сделаешь это из злобы, потому что я тебя обидела — то это значит, что не ты выбираешь роль изменщицы, а она — роль мстительной изменщицы — выбирает тебя, и скармливает тебе строки драмы по одной. Вот это обман. Вот это халтура. — Что значит “требует постановка”? Кто режиссёр? Бог что ли? Если ты скажешь, что я сама себе режиссёр, — сказала Аканэ с предыханием, — то это означает, что я не пустая, а это противоречит твоему собственному тезису. Кана потёрла лицо руками, размазывая по нему жирные пятна белесого света. — Ну так получается, что либо есть какая-то внешняя постановка и абсолютная истина, а мы все пустые, и тогда тебе не стоит об этом переживать, а наоборот гордиться ранним осознанием. Либо внутри тебя есть внутренняя истина, которая говорит тебе влюбляться в меня, а не какую-нибудь Ширануи Фрилл, а значит ты не пустая, и не мёртвая. Меня устроят оба варианта. Аканэ открыла рот, чтобы возразить. Затем закрыла. Попыталась ещё раз, стряхивая с себя софизмы Каны, но бессонная ночь брала своё, и контраргументы всё не приходили. — Ты, блин, изначально что ли эту ловушку заготовила? — Если честно, нет, до последнего думала, что я абсолютно права. Просто умею во время заткнуться. И сменить роль. Кана самодовольно осветила Аканэ своим величием. Аканэ показала ей язык. — Позерка. — Актриса! Аканэ помолчала ещё, разглядывая линии в гравии. — И что, хочешь сказать, что ты тоже чувствуешь себя пустой? — Да, вроде того, — соврала Кана, пересчитывая на пальцах обитателей своей головы. Она чувствовала, что это не имеет значения, и что в каком-то смысле много с противоположными знаками это то же самое что ноль, но не знала как выразить это не выставив себя душевнобольной, не узурпировав софит. — Вы с Аквой, конечно, очень разные люди, аж смешно. — Почему? Ну то есть, да, разумеется, но, в смысле? — Когда я сказала Акве, что я умерла, он сказал мне, что он тоже мёртвый. Я ему говорю — нет ты не понимаешь, я ебанутая — а он мне говорит, что и он такой же. Ревность вгрызлась Кане под рёбра. — Классно. То есть он сказал тебе то же самое? — Совсем нет. Для него мёртвость — это и есть наполнение. То есть Аква говорит: мы не пусты, мы мёртвые. А ты говоришь: мы не мертвы, мы пустые. Аква говорит — все остальные целые, а мы поломаны. Ты говоришь — все остальные сломаны, а мы целые. То есть на мой истерический запрос он отвечает в господском дискурсе, а ты в психоаналитическом, понимаешь? — Эээ. Нет? — Психоаналитический дискурс это тот который не даёт ответ на истерический запрос «кто я». Или даёт не-ответ. — Аканэ посмотрела на моргающую Кану, — ну, по Лакану. Не читала? — Неа. Я же дурочка неграмотная, ничего, кроме как на сцене стоять, я не знаю.  — То есть ты это всё на ходу из головы придумала? Кана неуверенно кивнула. — Мда. И ты ещё спрашиваешь, почему я тебя гением назвала. Сидишь значит, долбишься очами в книжки, зрение себе сажаешь… — Вот это как раз я считаю в тебе гениальным. Ума не приложу, как можно глубоко играть начитавшись всякой чужой нудятины — но не могу поспорить с результатом. В итоге, у меня только один мой мозг, а у тебя сотни лучших умов человечества. Завидно, аж жуть. — Что же, спасибо. Это лучший комплимент, который я когда-либо получала. Продранная мгла распускалась дырами как порванные колготки, как жжённая плёнка. Ночь кончилась. Харон не приплыл. Туман стал бледным и белым, и немного более прозрачным. Кана неуверенно посмотрела на Аканэ, грустно улыбающуюся в песок. — Не передумала… ну, быть со мной? — Дура что ли? — Аканэ подняла глаза, — Ты же видишь, я готова для тебя что угодно сделать, лишь бы ты была моей. Это я должна у тебя спрашивать — тебе оно надо? Теперь, когда в сценарий внесли правки, и я не та, за кого ты меня считала? — Надо. — Кана вытащила из кармана телефон, зашла в переписку, и удалила последнее сообщение. — Я же тоже часть этой постановки. Посмотри, там режиссёр в ночи новые реплики прислал.  “Спасибо, что достала меня вилкой из панциря, это самое доброе, что кто-либо для меня когда-нибудь делал. Знаешь, пока я ехала к тебе, я села на неправильный поезд…” Аканэ достала из кармана телефон, и следила за текстом глазами. “... минуты и количество остановок. До тебя. Где бы ты ни была.” Кана вспомнила вчера. Вспомнила ночь. Вспомнила как отметился на карте маршрут — пунктирными точками в масштабе города. Вспомнила, как удаляла камеру, пока маршрут не слипался в точку на глобусе. Наконец, она молча прочитала пустоту удалённого сообщения. “Знаешь, я ведь на самом деле очень несчастна.” Аканэ смущённо отложила телефон. — Так что не знаю, что именно у тебя за роль, — быстро подхватила Кана, — но я хочу играть с тобой и дальше. — Вкрашилась, что ли? — Ну, видимо. — Неудачница. — От неудачницы слышу. Кана улыбнулась. Аканэ громко деланно вздохнула. — А всё же жаль, что мы в итоге не занялись сексом. — Жалко ненадетых трусов? — Неа. Только того, что в таком тумане можно было бы громко кончить, и никто бы нас не нашёл. — Кхем. Откровенно. — Открытость — золото лжеца, и пирит честного человека. — Пирит? — Ложное золото. Неуч. — Эхем. Ну, с громко я согласна, а вот с кончить есть некоторые сомнения. Здесь холодно и сыро, пытаться расслабиться на этих камнях — всё равно что пытка, и я пока что понятия не имею как сделать тебе приятно. — Спрашиваешь, где мои эрогенные зоны?! На первом свидании?! —На втором, технически. — Прибережём для третьего. Кана посмотрела на Аканэ — она слегка улыбнулась. Её глаза и щёки были сухими. Ночная грусть залегла тенями в уголках её губ. — Как думаешь, вокруг нас кто-нибудь есть? — Непознаваемо, — передразнила Аканэ. — Что же. Я же говорила, что хочу исполнять твои мечты? Аканэ вопросительно склонила голову. Кана издала тихий, но уверенный, безошибочно пошлый вздох. Она сидела ровно на влажном шарфе, упираясь ладошками в мелкие камни, слегка согнув в коленях ноги. Расслабленно, запрокинув голову, она застонала громче, расталкивая стены их туманного пузыря своим голосом. — О боже, да, вот здесь… — Ты ненормальная, — засмеялась Аканэ. — ДА! Да, вот так! — вскрикнула Кана, и хитро посмотрела на Аканэ, приглашая. Аканэ подобрала под себя ноги, сняла очки, и положив руки на диафрагму, с закрытыми глазами, застонала. Их голос сплёлся в тумане над морем, разлетаясь на мили и мили, вспугивая спящих рыбаков, заманивая отважных мореплавателей на скалы и рифы, в поисках источника. Рождались, уходили в море, и тонули герои, а кто выживал, рассказывал легенды о коварных женских голосах, полных ложной сладости, смеющихся и поющих на незнакомом, переливистом языке. — О боже, да! Вставь в меня ещё один… — кричала Аканэ — Вот так? По самые костяшки? — стонала Кана, улыбаясь. — Да! Да! — кричала Аканэ, иронично закатывая глаза, — Сейчас! Сейчас кончу! — И я! Я тоже сейчас! — стонала Кана. Они кончили, и разбились волной о камни, смеясь. Послесловие автора: Я обязательно хочу вернуться к этим двоим, хотя бы потому что самой безумно интересно, чем они займутся дальше. Кроме того, считаю, что обрывать историю о таких отношениях на первом поцелуе — трусость: всё самое страшное и интересное у этих двоих ещё впереди. Большое спасибо всем, кто досмотрел до занавеса, надеюсь вы смогли найти в этой истории что-то для себя. Объявляю перерыв на буфет! До второго акта актрисам нужно успеть отоспаться, переодеться, команде — сменить декорации, а режиссёрке — ... о ней история умалчивает.