Выход из роли

Аканэ ходила по дому громко. Она звенела ключами, хлопала дверьми, торопливо топала в ботинках по комнатам, зажигала свет, шумела водой в раковине и в электрическом чайнике, деревянно гудела закрывающимися и открывающимися ящиками. Кана, стоя у входной двери, восстанавливала происходящее на кухне по звукам. Любое действие, меняющее что-то в мире сопровождается звуком. Нет действия без звука. Младенцы закрывают глаза, когда не хотят чтобы их видели, но повзрослеть — значит научиться красться. Быть может чуткие уши могли бы узнать ещё больше из кухонного оркестра? Услышать в нём настроение? Различить лейтмотив стоящей на пороге девушки, распознать в её неловком дыхании события вчерашнего дня? Впрочем, в стенах этого дома она была не более чем подругой, невинно зашедшей перед уроками. И даже самые чуткие уши не смогли бы услышать, что на ней была форма школы с другого конца города. Аканэ гремела, спешила, и никого не боялась. Она была права. Быть подружками было удобно. Вот только, переступив порог дома, Аканэ замолчала — и не проронила ни слова, пока вновь погасший дом не оказался снова лишь фоном для сцены у фонаря. Аканэ дула в открытый термос, облака из него клубились, скатываясь в моток тумана. Темнота размякала, у неба появился свой собственный, нефонарный цвет. Аканэ вручила Кане горячий чай. Теплело. — Ну что, куда? Весело спросила Аканэ. Перед выходом она завернулась в новый шарф, и теперь они обе стояли обмотанные в сладкую вату. — Теперь ждём. — Ждём? Аканэ уронила голову набок. — Рассвета? — Не совсем. В конце улицы зашуршал свет. В скапливающемся по капле тумане проступили едва видные конусы фар. Кана проследила за взглядом Аканэ, и угадала, что дальше она уже всё поняла. Собственная предсказуемость уколола Кану в оттаивающие пальцы. Машина остановилась перед ними. — Кана, мне кажется, нас похищают. — Ты неправильно поняла. Кана смахнула с лица волосы, подставляя камере свой лучший ракурс, и открыла перед Аканэ дверь. — Это я тебя похищаю. Аканэ хихикнула, и залезла в машину. Кана закрыла за ней дверь, и забежала с другой стороны. Они поздоровались с водителем, сидящим за полу-матовой туманной завесой. За затемнёнными окнами снова наступила ночь. Машина тронулась. — И для чего же ты меня похитила? — Почему бы тебе самой это не вычислить своим гениальным умом? — сказала одетая в струющееся вечернее плаьте Кана. Она повернула голову, и звенькнули спадающие с её мочек брильянтовые серьги. Аканэ отвернулась, выглянув в ничто за окном. Потом расслабилась, откинулась в кресле, заложила ногу на ногу, и поправила очки. — Мне правда жаль, что между нами всё так закончилось. — Одетая в блузку и офисную юбку, она посмотрела невидящими глазами в потолок. — Ты же знаешь? Кана зазвенела обидой и раздражением. — Оно не “закончилось”, — нервным жестом она достала из сумочки тонкую коробку сигарет и зажигалку, дрожащей рукой достала из невидимого параллелепипеда незримый тонкий цилиндр, и положила между губ. Неслышимо, несколько раз чиркнула несуществующей зажигалкой. Затянулась. Выдохнула. — Я влюбилась как дура — и ты. Ты всё закончила. — Это неправда. Это ты не брала трубку. — А как по-твоему я должна была поступить, когда узнала что всё это время ты спала со мной только для того, чтобы нарыть побольше грязи на моего отца? — Это не так. — Ты разбила мне сердце. — Прости. — Ты говорила, что любишь меня, — утвердила Кана, звеня, затушив сигарету в пепельницу. Внутренности дорогой машины заволокло прозрачным дымом. — Я думала, ты завязала. — Можешь сама посчитать, сколько раз я бросала с тех пор. Аканэ склонила голову, со знанием всматриваясь в её лицо, пальцы, открытые плечи. — Не меньше трёх. Кана усмехнулась. Потянулась за следующей. — Ты знала, что у тебя есть муж? — Мы в разводе. Кана развела руками. Машина выехала на тихо шуршащее междугороднее шоссе, утеплённое войлоком тумана. — А дочь? — Живёт с ним. И прежде чем ты обвинишь меня в том, что я это от тебя скрывала — ты не спрашивала. — А если бы спросила, ты бы рассказала? Аканэ хмыкнула, и качнула плечами. Расслоившийся свет внешнего мира плыл по её глазам. Кана затянулась снова. У Аканэ по щеке покатилась слеза, и она яростно стёрла её кулаком. — Зачем я здесь? — тихо спросила она, не поворачиваясь, — Если ты пытаешься доказать мне, что я мразь — не стоит, у тебя нет и десятой части аругментов для этого, которые есть у меня. Хочешь чтобы я извинилась? Прости. Правда, прости. Я обманула ещё до того как узнала тебя — а потом было слишком поздно. Хочешь правды? Да, я журналистка, да я специально подкатывала к тебе, и да я влюбилась в тебя как дура. Температура внутри машины сменилась, и дым выпал конденсатом на стёкла и лица. Кана поджала губы, затушила окурок, потянулась за следующей. — Знаешь, что самое обидное? Если бы ты меня попросила, я бы сама отдала тебе всё что угодно. Нахуй моего отца и его корпорацию зла. Ты могла просто попросить, и я бы сожгла для тебя всю свою жизнь до тла, — её трясущиеся пальцы не могли высечь искры. Аканэ повернулась, протянула руку, и вынула из её пальцев невидимую зажигалку, сняла с губ почти осязаемый цилиндр. — Не сожгла бы. Не ради меня. Я просто твоя первая девушка, вот и всё — очередная игрушка из сотен, которыми ты развлекала себя всю свою жизнь. И я понимаю твоё негодование — у тебя никто никогда не отбирал игрушек. Ты думаешь, что смогла бы опубликовать материалы. Пойти против отца. Чёрт, может быть даже посадить его за решётку. Но в какой-то момент ты бы поняла, что это сделает с твоей жизнью. Ты думаешь, что не боишься. Но так думают только те, кто никогда ничего не терял. Глаза Каны каратно засверкали. Она поспешно промокнула их ладонью. — Тогда почему ты не опубликовала материал? Если я тебе настолько неприятна? — Потому что я дура. Кана закрыла глаза, собираясь с силами. Аканэ, нервно теребила подол юбки. — Может бросим всё? Утром отчалим на яхте от Токио, и никогда не вернёмся? Только ты и я? — Зачем я здесь? — Снова тихо спросила Аканэ. Кана грустно улыбнулась. — У меня есть для тебя работа. — Кана ответила, не открывая глаз. — Я не работаю на заказ. — Я знаю. С этими словами, Кана порылась где-то в ногах, достав из дорогой сумки для путешествий толстую папку бумаг. Она положила их между собой и Аканэ. — Что это? Кана вдохнула. — Моя жизнь. Всё о компании моего отца, что ты узнала, и всё до чего не успела докопать. Инсайдерская торговля, сговоры с целью создания монополии, взятки и подкуп чиновников — чеки и релевантная внутренняя корреспонденция, отсортированная по десятилетиям. Аканэ смотрела на папку, и тянула момент. Подняла глаза на Кану — в ней читалось изумление, искренность которого она отчаянно пыталась, и не могла, задавить. — Зачем?.. Её руки потянулась к папке. — Зачем в бумаге? Так эффектнее. В сумке если что лежит жёсткий диск. — Да нет… Зачем ты это делаешь? — Это не ради тебя, окей? Я не настолько жалкая, чтобы пытаться добиться любви профессиональной лгуньи. И не потому, что у меня какие-то проблемы с папочкой. Просто так правильно. Вот и всё. Аканэ, не веря, бесшумно полистала несуществующую тяжеленную папку. Её руки едва удерживали листы, норовящие рассыпаться по всей кабине. — С каких пор у тебя есть прицнипы? — С тех пор, как бросила курить. — Кана ухмыльнулась, склонив голову. — Тебе пора домой. — А ты? — Не знаю? Попробую отбежать подальше, пока всё не полетело к чертям? Или наоборот засяду в эпицентре, с лучшим видом на представление? Устроюсь заранее в смакдональдс? — Кана, я не знаю… — Публикуй. Если любишь меня — публикуй. Если ненавидишь меня — публикуй. Если тебе всё равно — ты поняла. Аканэ положила папку на сидение. Их глаза встретились. Прошлое не сыграло для них флешбеком, спроецированным на матовый экран тумана. Дирижёр пропустил вступление, и музыка не заиграла. В сумраке и тишине, следуя только требованию сцены и своих сердец, они медленно склонялись друг к другу, отдаваясь неизбежному. Камера отсянала кадр — реверс — кадр — наконец, общий план для того чтобы, застать момент. Их губы коснулись. Заиграла музыка. Какой-то удушенный водительской завесой айдольский трёп. Девушки пристыженно отпрянули. Аканэ, пряча красное лицо в шарф так, что очки наползли на лоб и подпёрли чёлку, процедила сквозь шерсть. — В ролях не считается! — Угу! — согласилась Кана, дыша мокрыми, скрипящими на зубах акриловыми нитками. Молча, они упаковывали воспоминание, аккуратно разглаживая его, и складывая как листья для гербария в любимую книжку. — А предложение про яхту ещё в силе? — спросила Аканэ, не вылезая из шарфа. Кана хихикнула. Аканэ содрогнулась. Необходимость молча соблюдать приличия сделала из умеренно-смешной шутки — уморительную, и девушки дёргались от сдавленного смеха. — Только если у тебя вдруг есть компромат на кэйрэцу. — Ах! То есть ты не дочь миллиардера? — Мягко говоря. Кана робко протянула руку на середину машины — туда, где ещё недавно не были документы. Аканэ коснулась её пальцами, переплетаясь. Электрическая цепь замкнулась, они засияли как включённые лампочки невидимым для остальных светом. — Кана… ты точно можешь позволить себе эту роскошную машину и личного шофера? — Конечно, — соврала бы Кана, если бы считала деньги. — Ну… ладно. Ты не подумай, мне очень приятно и весело, но то, что меня в этом месяце реально кончились свободные деньги, не значит, что тебе нужно тратить на меня свои. Веришь или нет, но я влюбилась в тебя не за них. Кана смутилась. — Да нет, я просто… Хотела, чтобы мы успели. И чтобы ты при этом немного поспала. — Крутая. Аканэ улыбалась, не вылезая из шарфа. — Крутая, очень. Кана чувствовала как мокнут и слипаются их сложенные ладошки. Рыжие размытости снаружи приглушённо ревели моторами. Туман уже давно поглотил мир вещей, и теперь доедал мир идей тоже — полупереваренные формы иногда возникающие снаружи не имели никакого смысла. — Сама-то хоть немножко поспала? — Нет. Не могла уснуть. — А как ты узнала, где я живу? Аква? — Аква. — Коварно! — А ты думала, я правда попросила у тебя его контакт, просто чтобы тебя помучать? — Ты не представляешь, насколько я была близка к тому, чтобы скинуть тебе свой рабочий номер. — И притворяться Аквой? — Уж я бы смогла. А утром бы ему всё рассказала, чтобы он был в курсе того, как отвечать. — Ты безумна. Зачем? — Заигрывать с тобой с двух телефонов разом, конечно! — Аканэ ухмыльнулась, и отвернулась к окну. — Но тебе же он тоже нравится, да? Нравился, по крайней мере? — Я… мне… не знаю, может быть немного. Иногда. Но иногда он меня пугает. — Хмммммммм. — Но точно не так как ты! В смысле, нравится не так как ты, а не пугает. Просто несравнимо. — Окей. Руби? — Нет! — Точно? Вы с ней много времени проводите вместе. — Айдолы много репетируют, мы просто коллеги. — Мы с тобой тоже просто коллеги. А ты с ней танцуешь и поёшь часами, промокаешь так, что выжимай, наверняка. Потеешь, в смысле. Надеюсь. Потом переодеваетесь вместе, болтаете. Ты к ней домой ходишь. — Ты правда ревнуешь, да? Аканэ посмотрела на Кану. — Моя. — Она крепче сжала руку и сердце Каны. — Моя! Скажи! — потребовала она. — Твоя, твоя. Я же сказала, что ты от меня никуда не денешься. — Ну и хорошо. — Так что можешь не ревновать. — Ты просто не понимаешь, как это выглядит с моей стороны. — Так, будто я героиня сёдзё манги, со всех сторон окружённая до последнего доступными красавчиками? — И, что хуже, красавицами. А я — подруга детства, понимаешь? Тут Кана засмеялась. — Нет, мы конечно знакомы с детства, но если выбирать из гаремных тропов, то ты скорее цундере. — Это. Ты. Цун. Дере. — зашипела Аканэ, вырывая руку, и клацая Кане бока. — А я просто подыгрываю. Притворяюсь крабом, для привлечения самки. — Тогда ты и правда гениальная актриса! Выходит очень натурально! — смеялась атакованная Кана. — Помнишь, тебя не взяли на роль жертвы в процедурал? Нам лет по тринадцать было? — Конечно. — А помнишь, что ты мне сказала? Аканэ неуверенно посмотрела сквозь Кану, вспоминая. — Что очень рада за тебя? — Ага! Сказала, что рада, что режиссёры наконец-то заметили мой таллант к лежанию трупом в кадре, и что надеешься, что я получу ещё много-много таких ролей. — Вот видишь! Я просто солнышко, чистая душа, способная порадоваться чужому успеху! Аканэ перестала мацать живот Каны, и они снова взялись за руки. — Меня вот, что ещё интересует, — спросила Кана, — Откуда Аква знает, где ты живёшь? — Мои родители подписаны на меня в инстаграме, так что завести парня мимо них бы не вышло. — И ты водила его знакомиться с родителями? — Угу. Кана помолчала, рассматривая свои свежеподпиленные, сглаженные ногти. — И как он им? — Понравился. — Просто понравился и всё? — Нет, конечно. Они от него без ума. Аква умеет нравиться старикам. — А почему ты не сказала им, что это просто для карьеры? — Я не знаю. Наверное, тогда я ещё надеялась, что это не так. — А потом? — Потом, сама понимаешь. Неловко как-то. Кана ухмыльнулась. — Меня называешь героиней сёдзё манги, а сама? Аканэ качнула плечами. — Актрисы, что с нас взять? Такси остановилось. У Каны в кармане прожужжала оплата. Девушки вышли в глухое предрассветное ничто, навалившееся на каменистый пляж. Они осторожно шагали по влажным камням, удаляясь всё дальше в нарисованную маслом чёрную ртуть. Далеко за ними призрачным светом горели последние фонари береговой линии — край мира живых, оставшийся позади. Кане казалось, что они уходили всё дальше от какой-то огромной, бесконечно тянущейся в обе стороны, театральной сцены в зрительский зал — точнее в ту непроглядную мглу, которой он выглядит для актёров под софитами. Кана шла немного впереди, держа Аканэ за руку, и светя им под ноги телефонным фонариком — ярко-белый, мёртвый, отбрасывающий косые трапеции теней, свет. Рано или поздно впереди должно было быть море. По крайней мере так было до того, как туман растворил топографию, топологию, и теперь обгладывал аккустику. Из мира пропали звуки, а значит мир перестал существовать. — Как думаешь, здесь ещё кто-нибудь есть? — спросила Аканэ заговорщицки тихо. — Непознаваемо. Они прошли ещё немного, тихо гремя перекатывающимися камнями. — Почему именно этот пляж? — Достаточно далеко, чтобы быть настоящим морем, а не городской набережной. Достаточно близко, чтобы успеть вернуться до школы. — Меня бы, если что, устроила и набережная. — Правда? Аканэ засмеялась. От её смеха стало спокойней. Кана остановилась, чтобы посмотреть на неё — улыбающуюся, мокрую от влаги в воздухе, с каплями на ресницах, с запотевшими очками в свободной от Каны руке. Каким мир выглядел для неё сейчас? Кана попыталась расфокусировать зрение, испугалась, перестала. Аканэ смутилась. — А набережная — да. Устроила бы. Но так гораздо лучше! Если мы, конечно, в итоге найдём море. — Надо просто идти на звук. — А ты его слышишь? — Нет. — Вот и я не слышу, — Аканэ ухмыльнулась — Может, я всё ещё сплю? Ты же мне не снишься? — Хочешь проверить? — спросила Кана, и поклацала сложенной в клешню рукой. Только одной — в этом месте ни за что нельзя было отпускать Аканэ, чьи шаги она еле слышала у себя за спиной. — Или мы на самом деле умерли, и теперь будем вечно брести по каменистому пляжу? — Не худший загробный мир. Мы по-крайней мере вместе. — Это ты сейчас так говоришь. Посмотрим, что ты скажешь через пару часов. — А что будет через пару часов? — Я проголодаюсь. — Призракам же не нужна еда. — Я проголодаюсь духовно. — У меня есть батончики! — С гранатом? Шарфы промокли насквозь от дыхания. Кана потела под слоями одежды. Камни блестели, сбрызнутые росой. Ладонь Аканэ скозльзила в её. Неожиданно, будто они переступили очередной порог, камни под ногами сменились на мелкую мокрую крошку, которая зачавкала под туфлями. Свет фонарика подскользнулся и распластался по чёрной водной глади впереди. — Это лужа? Или море? — спросила Аканэ неуверенно. Вода молчала. — Я думаю, что всё-таки море. Аканэ вышла вперёд, промокнула очки шарфом, и всмотрелась. — Да, я тоже думаю море. И, судя по тому, как мало мы шли по крошке — нам повезло, и сейчас прилив. Аканэ потащила Кану к краю, где тихо пенились мелкие волны. — Всё, дальше живым нельзя, — сказала Кана с напущенной серьёностью, и выключила фонарик, убирая телефон в карман. — Только если есть монетка для Харона. — Извините, у меня только безнал. — Не думаю, что он принимает эппл пей. — Яблоки из другой мифологии, да. — Ну почему, эппл пей — это как началась Троянская война. — А ты задрот. — Ты только сейчас это поняла? — Аканэ дразнила. — Я хотела спросить, а почему море? Когда глаза начали привыкать к тусклому свету, расплавленному с туманом, Аканэ осмотрелась, пытаясь увидеть что-то за пределами тесной ртутной диорамы — которую если встряхнуть как снежный шар, во всю сторону поплыли бы песок, галька и булыжники, стуча им по головам. — Не знаю. Просто почему-то всегда мечтала, что важные для меня события будут случаться на море. Мозг дорисовывает его как декорацию фантазиях. — И как? Это похоже на правильные декорации? Аканэ засмеялась. — Вообще, абсолютно, сто процентов нет. У Каны внутри что-то отвалилось и упало. — Прости… — За что ты извиняешься? Здесь же просто невероятно! Мне кажется, что мы больше никогда и нигде такого не увидим, что этот туман первый и последний в нашей жизни. — По-крайней мере при жизни, угу. Что-то, что разболталось и сорвалось с оси внутри Каны, теперь билось в агонии, расталкивая и повереждая другие внутренние органы. Ей стало жарко. Слова Аканэ навалились на неё странной летаргией, хотелось просто лечь на камни и уснуть. Аканэ осторожно убрала волосы за уши. Убрала очки в карман. — Ну и не могу не признать, что у загробного мира есть своя сексуальность. — она отпустила руку Каны, сняла шарф, и сделав несколько шагов назад к более крупным камням, бросила, и осторожно села на него сверху. Похлопала ладонью рядом с собой, приглашая Кану присоединиться. — Спасибо, что привезла меня сюда. Это самое романтичное, что со мной случалось. Кана, смущённо, размотала шарф, и тоже села на гальку, спеша снова взять Аканэ за руку. Аканэ смотрела в тень над морем. — Мне кажется, что начинает светлеть. По крайней-мере, цвет поменялся. Поцеловать её сейчас? Но это же совсем не то, чего она хотела — она сама так сказала, совсем не то. Не целовать совсем? Устроить другое свидание? Тогда почему её лицо так близко, почему её рука так трепетно лежит в её? Или это должно быть наградой само по себе? Держаться за руки, сидеть близко — это же уже безумно приятно, зачем тебе больше, стрёмная ты извращенка? Избалованная, нетерпеливая, нечуткая ты сволочь? Призрачная Кана обхватила себя сзади, сдавливая горло локтями, и привычно зашептала себе в ухо. Хочешь поцеловать её сейчас? Давай, испорть всё. Дело твоё. Аканэ же говорит, что ей нравится. Сказала, что у этого есть своя сексуальность. Неужели будет так плохо, если её поцеловать? В конце концов, можно снова сказать, что этот поцелуй не считается — как и прошлые два. Три, если считать, как она поцеловала меня в волосы. Четыре, если считать почти случившийся на берегу. Да, отличный вариант, трусиха — очень, очень тебе подходит. Мало ли, чего она хочет, о чём она думает, что чувствует — Каночка хочет поцелуй. Кана начала задыхаться. Так что заткнись, и сиди, и смотри в темноту — потом спасибо скажешь. Сказала Кана, не расслабляя хватки. — Эй? Ты в порядке? — Да, всё хорошо. — У тебя просто скулы проступили характерно. Я тебя чем-то обидела? — Нет! Нет, совсем нет, всё в порядке. — Сказала Кана, принудительно расслабляя челюсть. — Просто устала, видимо. — Хм. Понимаю. — Аканэ снова посмотрела на море, и Кане вдруг стало как-то пронзительно больно от этого маленького клише, от глупой фальши с которой они разыграли эти реплики. Она обернулась. Театральная сцена мира живых казалась очень далёкой. Кана вышла из роли. Она всё ещё сидела рядом с Аканэ, её сердце всё бессильно билось, но как-будто пропала усталость, исчез туман и удушающий призрак, и на их место ничего не пришло, не залиось внутрь неё как море в выкопанную лунку — осталось стягивающее чувство пустоты и незавершённости. Кана почувствовала себя живой. — На самом деле, не устала. Аканэ обернулась. — Просто сказала так из-за стыда. — Стыда? — Угу. Мы вместе, нам весело — а я сижу и дуюсь, что мы не поцелуемся. — Почему нет? Кана повернула своё тело к Аканэ. Они смотрели друг на друга впритык, касаясь друг друга взглядами, слушали как шелестит дыхание. — Потому что это не то, чего ты хотела? — Боже, я недооценивала, насколько ты замороченная. — Аканэ улыбнулась, — Это очень мило. — Замороченная? — Ага. Ты никогда не выключаешь голову, да? — Ну… может быть. — Тогда подумай хорошенько, чего я хочу на самом деле — тебя, или море? — Можно? — спросила Кана. — Да. — шепнула Аканэ. — И ты потом не пожалеешь? — Только один способ узнать.