sing to me (i am not doing well)

Солнце высоко поднялось в небе, шар драконьего огня, прожигающий голубую лазурь. Яркий свет сменился темнотой, когда Эйгон ступил в Драконье Логово, оказавшись среди тускло освещенных влажных стен. Из чернильной тьмы показалась крупная фигура, силуэт Солнечного Огня становился ближе и ближе, пока золотой дракон не остановился перед Эйгоном. Солнечный Огонь издал негромкий звук, который Эйгон привык воспринимать как приветствие. — И тебе доброе утро, — сказал он, когда дракон приблизился. Он осторожно положил руку на морду Солнечного Огня, губы растянулись в улыбке, когда дракон потянулся к нему. Впервые на Солнечном Огне было седло. Эйгон подавил свои опасения и собрался с духом. «Я смогу это сделать». Впервые забравшись на спину Солнечного Огня, впервые взявшись за ручки седла, Эйгон почувствовал, что оживает, адреналин струился по его венам. Он провел рукой по золотой чешуе Солнечного Огня, почувствовал, как тело под ним дышит, как огромная масса расширяется и сжимается. — Лети, Солнечный Огонь. Королевская Гавань лежала под ним, похожая на детскую игрушку, маленькая и такая далекая, что больше не казалась настоящей. Земля за ней простиралась без ориентиров, зеленые поля и леса. Солнечные блики играли на воде, которая блестела и переливалась, как стекло. Ветер трепал волосы Эйгона, когда Солнечный Огонь танцевал в облаках, скользил над землей, медленно взмахивая крыльями. — Выше! — крикнул Эйгон, его слова переросли в дикий хохот. Порыв ветра заглушил его голос, но Солнечный Огонь, кажется, понял, взмыв в небо с элегантной грацией. Эйгон нерешительно отпустил седло, вытянув руки и закрыв глаза. Почувствовал прикосновение ветра, солнца, мокрого облачного тумана к волосам. Шум крыльев Солнечного Огня заглушал крики чаек и городскую суету. Здесь, наверху, не было ничего, кроме Эйгона и Солнечного Огня, мальчика и его дракона. Эйгону не нужно было ничего говорить, он не произносил никаких команд, пока Солнечный Огонь спускался к морю, где в волнах рябило его отражение. Казалось, дракон был продолжением его самого, чувствовал его мысли и желания. Солнечный Огонь издал радостный крик, который Эйгон подхватил, задрав голову к облакам. *** — Zaldrīzes rȳbus, lo… mērī udo… udrirzi Valyrio… eglia… Нет, погодите… elgio… ȳdrassua? Эйгон запнулся, произнося фразу, которую пытался выучить весь день. «Дракон слушает, только если вы говорите на высоком валирийском». Он посмотрел на великого мейстера, ища чего-то. Может быть, признания. Может, одобрения. Он не увидел ни того, ни другого, только смутное разочарование. Это становилось все более раздражающим — неудачи Эйгона, отсутствие успехов. Он старался, корпел ночами над книгами в своих покоях при мерцающем свете свечи, но прочитанное просто улетучивалось из памяти — история, философия, высокий валирийский. Как будто не предназначалось ему. Эймонд тихо хихикнул. Холодно, почти жестоко. — Хорошая попытка, брат, — протянул он с плохо скрытой насмешкой. — Посмотрим, как ты справишься, — огрызнулся Эйгон. Эймонд улыбнулся, словно только и ждал приглашения. — Zaldrīzes rȳbus, lo mērī udrirzi Valyrio eglio ȳdrassua, — без запинки произнес Эймонд, его голос звучал мелодично в нужных местах, язык выговаривал слова с завидной легкостью. Раздражение закипало внутри Эйгона, обжигая, обжигая. — Отлично, Эймонд. «Отлично». Сколько времени прошло с тех пор, как эти слова были адресованы Эйгону? В классной комнате, на тренировочном поле — похвала сменилась пренебрежением, одобрение — недовольством. Трудно было определить, когда произошла перемена, когда Эймонд начал догонять его, перерастать в чем только можно. — Может, если бы ты проводил в библиотеке столько же времени, сколько за выпивкой… — задумчиво сказал Эймонд. Эйгон резко встал, захлопнув книгу. Был час волка, завеса тьмы накрыла горизонт. Эйгон, налив себе еще одну чашу арборского красного, мерил шагами свои покои. — Zaldrīzes rȳbus, lo udrirzi… Пекло! Эйгон провел рукой по своим длинным непослушным волосам, запутавшись пальцами у основания черепа. Он содрогнулся от вкуса вина. Сколько бы он ни пил, вкуснее оно не становилось. Эйгон перечитывал одни и те же фразы снова и снова, пытаясь запомнить их. Страница расплывалась перед глазами, подступали горячие слезы разочарования. «Эймонду это под силу. Почему тебе нет?» Так думали все: ядовитые слова, заключенные в уничтожающих взглядах. Плохой мечник, никудышный ученик, пустая трата времени. Пустая трата усилий. — В пекло! — Эйгон швырнул книгу в стену, наслаждаясь звуками удара и рвущихся страниц, когда она упала на пол. Он допил вино и тут же налил еще. Комната закружилась, когда он выпил восьмую чашу за вечер. Унижение медленно закипало в груди Эйгона. Мать, отец, мейстеры, сир Кристон… Все они смотрели на него одинаково, их отвращение было ощутимо. — Я пытаюсь… — тоскливый шепот, пустое, жалкое признание. Эйгон, спотыкаясь, бродил по замку, одурманенный вином, и думал только об одном. «Солнечный Огонь». Эйгон поднял факел над головой, и конус слабого света упал на его спящего дракона. Его грудь мерно вздымалась и опускалась, глубокое, ритмичное дыхание разносилось по Драконьему Логову. — Солнечный Огонь? Дракон зашевелился, издав пронзительный звук возбуждения, когда заметил присутствие Эйгона. Солнечный Огонь ткнулся носом Эйгону в грудь, толкая его назад. Эйгон рассмеялся и положил руки на нос дракона. Он прижался к голове Солнечного Огня, позволяя дыханию дракона слиться с его собственным. — Они считают меня бесполезным, — пробормотал Эйгон. — Все они. «Дракон слушает, только если вы говорите на высоком валирийском». — Ты даже не понимаешь меня, да? — с горечью спросил Эйгон. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, и слезы покатились по его раскрасневшимся от вина щекам. Солнечный Огонь заворковал, расправил крылья, окутывая Эйгона своим теплом и знакомым драконьим запахом. Эйгон растворился в уютном тепле, расслабил плечи. Он погладил крыло Солнечного Огня, прикосновение успокаивало. — Я так стараюсь, — сказал Эйгон, невнятно из-за забитого носа. — Но этого никогда не будет достаточно. Тихий звук, который издал Солнечный Огонь, был печальным, отражая чувства Эйгона. Эйгон поднял глаза и встретился взглядом с Солнечным Огнем. Казалось, дракон видел его насквозь, видел боль, спрятанную в глубине его сердца; боль, которая просачивалась наружу, как кровь. — Ты понимаешь меня, — прошептал он. Солнечный Огонь ответил ему высоким звуком, мелодичным, почти как песня. *** «Ты мне не сын». Эйгона рвало, содержимое его желудка исторгалось на камни одного из грязных переулков Блошиного Конца. Во рту у него был привкус вина и рвоты, плотным комком на языке. Он оперся о стену. Шум борделя позади затихал по мере того, как Эйгон, спотыкаясь, спускался по переулку. В этой части города было что-то притягательное. Грязь, разврат. Бездна звала его, чернильная тьма обещала дом, такой же черный, каким он сам был внутри. Эйгон знал, что уже прошел точку невозврата. Женщины, на чьи протесты он не обращал внимания, могли это подтвердить. Его порочность, его убогость. Ненависть сочилась из их пор, но он не обращал на это внимания, не обращал внимания ни на что, кроме подобия нежности, которое получал от своих действий. Его жестокость достигала пика, а затем просто переходила в оцепенение. Порывы были бессмысленны, пустота внутри него никогда не заполнялась. Тем не менее, он упивался случайными крохами любви. «Ты мне не сын». — Матушка… — пьяно бормотал Эйгон, пробираясь сквозь толпы простолюдинов — проституток и попрошаек — по переулкам Блошиного Конца. Никто не обращал на него внимания. Несмотря на его белые волосы, люди скользили по нему невидящими взглядами, как будто он был частью этого места, этой грязи. Желудок Эйгона снова подкатил к горлу, его одежда простолюдина намокла от рвоты. — Твою мать, — простонал он, вытирая рукавом грязь с лица. К кому он мог обратиться в этот час, когда ненависть к себе пожирала его заживо? К матери? Боль от ее пощечины все еще жгла его. К отцу? Этот человек никогда не проявлял к нему ничего, кроме гнева и безразличия. К Хелейне? Она была его сестрой-женой, но они никогда не понимали друг друга по-настоящему. К Эймонду? Эйгон скорее повесился бы, чем терпел унижение, вымаливая любовь у брата. Эйгон нашел ответ в Драконьем Логове. Он, хихикая, рухнул на камни и потащил неловкое тело к Солнечному Огню. — Ты не ненавидишь меня, как они, — сказал он, вставая. — Нет, нет… Эйгон пошатнулся, споткнувшись о собственные ноги, и ухватился за бок Солнечного Огня. Он постоял так, прижавшись лицом к чешуйчатой шкуре дракона, ощущая запахи города и рвоты от себя самого. Солнечный Огонь заворковал и положил голову к ногам Эйгона. Только Солнечный Огонь мог быть рад видеть его таким. Только Солнечный Огонь мог быть рад видеть его вообще. — Давай… — Эйгон с трудом забрался в седло. — Давай прокатимся. Порывы ветра, хлопанье крыльев Солнечного Огня. Город был далеко внизу, фонари сверкали, как звезды. Море, черное, как чернила, облизывало берег. «Не самое плохое место, чтобы умереть». Мысль приходила медленно и настойчиво, обустраиваясь в глубине груди Эйгона. Гноясь там. Эйгон отстегнулся от седла, поднимаясь, поднимаясь. Солнечный Огонь издал вопросительный звук. — Ш-ш-ш, я просто… — Эйгон не знал, что пытается сделать. Он медленно встал, держа дрожащие ноги в стременах. Если бы он только мог… Эйгон закинул одну ногу на седло, вскоре проделав то же самое с другой. Мгновение он стоял на спине Солнечного Огня, вглядываясь во тьму внизу. Тьму, что звала его, предлагала объятия Неведомого. Может, там он найдет то, к чему стремился. Может, это ответ на все. Эйгон думал об этом не в первый раз. Когда он был пьян, когда реальность растворялась в бреду, он думал, как проткнет запястья кинжалом, выпуская наружу красное. Он представлял, как мать находит его, белого как простыня и неподвижного. Стала бы она плакать по нему? Солнечный Огонь завыл, издавая низкий, печальный звук. Такой же, как в собственном сердце Эйгона. — Прощай, Солнечный Огонь, — прошептал Эйгон. Он сделал шаг вперед, представляя, как падает на землю, как его тело разбивается, становясь неузнаваемым. Только он не упал. Солнечный Огонь предугадал его движения, скорректировал полет, чтобы Эйгон не потерял равновесие. Эйгон рассмеялся, резко и безумно, совсем непохоже на смех. Он рухнул на спину Солнечного Огня, поглаживая плечи своего дракона. — Как глупо с моей стороны, — тихо сказал он. — Я бы никогда не смог тебя оставить. *** Ночь была тихой, в замке было темно. На улицах клубился туман, принесший с собой зловещее предчувствие. Эйгон снова проскользнул мимо своей стражи, но не направился, как в прошлый раз, в город, чтобы уплыть в далекую страну, где его никогда не найдут. Сейчас он направился к Драконьему Логову. — Они хотят, чтобы я был королем, — слова прозвучали резко, прерываясь звериным, лающим смехом. — Я. Солнечный Огонь издал нежный звук, прижавшись к Эйгону носом. — У моего отца было двадцать лет, чтобы назвать меня наследником, но он так и не сделал этого. Он всегда благоволил Рейнире. Ее имя отец произносил с нежностью, совсем не так, как имя Эйгона, которое он выплевывал, как ругательство. — Мать говорит, что он передумал насчет меня, — продолжал Эйгон. Какая-то часть его, жалкая, детская часть жаждала, чтобы это было правдой. Чтобы отец увидел в нем не только разочарование, бездельника, неудавшегося сына. Но даже Эйгон не мог так обманываться. — Но я никогда ему не нравился, — сказал он. Добавил со сдержанной горечью: — Никому не нравился. Солнечный Огонь шевельнулся, воркуя. Ритмичное дыхание дракона успокаивало, его тихие выдохи согревали кожу Эйгона. Эйгон опустил голову на бок Солнечного Огня и слабо улыбнулся на мгновение. — Кроме тебя. *** Глаза Эйгона опухли от плача, на лице виднелись дорожки давно высохших слез. Он держал игрушечного дракона, которого снова и снова крутил в руке. Любимца Джейхейриса. — Они убили моего сына, — сказал Эйгон надломившимся голосом. Кто-то должен был заплатить за это. Кто-то должен был сгореть. — Крысоловы, моя сука-сестра… Они смеются надо мной. Эти ублюдки смеются надо мной! Эйгон так сжал деревянного дракона в кулаке, что его крылья вонзились в кожу. — Я убью ее… Солнечный Огонь толкнул Эйгона в плечо, из его горла вырвался низкий рык. — Мы не можем сейчас летать. Мать говорит… Мать сказала, что они на войне. Что у Эйгона больше нет времени на легкомысленные поступки. Он опустил взгляд на дракона в руке, и его сердце в сотый раз разбилось вдребезги. «В пекло все это». На спине дракона Эйгон чувствовал себя как никогда живым. Его долг, его новообретенные обязанности растаяли здесь, наверху, превратившись в покрытую пылью грезу. Горе, напротив, не исчезло, терзало грудь, раздирало горло и глаза, пока он снова не разрыдался. — Джейхейрису бы понравилось, — прошептал Эйгон с тоской. Он часто мечтал об этом, о том, как поднимется с детьми в небо, когда они станут достаточно взрослыми, чтобы сесть на дракона. Солнечный Огонь нес бы их сквозь облака, ветер подхватывал радостные крики. «Твою мать, я убью их всех». Небо темнело, собирался дождь. В сгустившихся тучах сверкали молнии. Было вполне уместным, что кругом так же мрачно, как на душе у Эйгона. Эйгон закрыл глаза. — Лети, Солнечный Огонь. Куда-нибудь, неважно. Никуда. Куда угодно. Закрыв глаза, Эйгон представил, как они летят на Драконий Камень. Он бы вонзил клинок в грудь этой шлюхи и посмотрел, как трещины в камнях наполняются ее кровью. Насладился бы этим. Крик Солнечного Огня был печальным, вой о страданиях самого Эйгона. Эйгон положил руку на спину Солнечного Огня, почувствовал биение сердце дракона, которое вторило его собственному. Как будто они были созданы друг для друга. — Что бы я без тебя делал? *** «Делай то, что от тебя требуется. Ничего». Эйгон поднес чашу к губам, содрогаясь от вкуса крепкого вина. Он был достаточно пьян и знал это, но руки двигались сами собой, наливая еще одну чашу. Тело всегда берет верх над разумом. Было глупо думать, что, когда он станет королем, что-то изменится, что они будут смотреть на него по-другому. Его советники, которые считали его капризным ребенком, неспособным мыслить стратегически. Сир Кристон, который плел интриги за его спиной. Эймонд, который наплевал на его власть и унизил его перед советом. Мать… Ее холодный взгляд отпечатался на внутренней стороне век Эйгона, ее резкие слова эхом отдавались в пустоте его разума. Так ничего не изменилось? Они по-прежнему считали его бесполезным, неспособным, пустой тратой усилий? Для них он был фарсом, придворным шутом, на которого надели корону. Ребенком, посаженным на трон, чтобы быть пешкой в руках более сильных людей. Слабым, бесполезным, маленьким Эйгоном. Может, если бы он был воином, как Эймонд или сир Кристон, его советники отнеслись бы к нему серьезно. Он был бы достоин уважения, восхищения. Эйгон наклонил графин над чашей; раздражение возросло, когда он обнаружил, что внутри пусто. Эйгон откинул голову на спинку стула и подвинул графин ближе к краю. Станет ли легче, если он разобьется? Успокоит ли это ненависть к себе, бушующую внутри? Нет. Осколки были просто осколками. — В пекло Эймонда, — пробормотал Эйгон, слова приглушались его ладонью. — И в пекло сира Кристона. Он покажет им. Он им всем покажет. Эйгон ясно видел это мысленным взором: он летит в битву на Солнечном Огне, золотая чешуя в золотом свете солнца, дракон, сопровождающий армию людей. Какой король может быть лучше того, что сражается бок о бок со своими подданными? Эйгон был уверен, что добьется их расположения, докажет, что он не такой, каким всем кажется. Он не был слабым. Он не был бесполезным. Он мог сделать больше, чем ничего. У Эйгона засосало под ложечкой от дурного предчувствия, когда ему помогли облачиться в доспехи Завоевателя. Он выпил, чтобы заглушить жалобный голосок страха в ушах. «Я им покажу». Солнечный Огонь поприветствовал его нежными звуками и толчком в грудь. Привязанность расцвела в сердце Эйгона. Его дракон. Его Солнечный Огонь. — Ш-ш-ш, — он провел рукой по широкой голове Солнечного Огня, нежно лаская его. — Мы просто собираемся прокатиться. Эйгон еще никогда не улетал так далеко от Королевской Гавани. Под ними расстилалась земля — поля, леса и крошечные города. Королевство было огромным, больше, чем Эйгон мог представить, глядя на карты. Эйгон покачнулся в седле. От этого движения его замутило, едкая желчь подступила к горлу. Он заставил себя сглотнуть ее, собрал всю свою решимость. «Я им покажу». Над деревьями поднимались столбы дыма, струи драконьего огня горели ярче солнца. Другого дракона не должно было быть. Эйгон подумал о том, чтобы повернуть назад, его жалкая, полная страха часть подняла голову. Но вместо этого он скомандовал: — Вперед, Солнечный Огонь! Лес проносился под ними, в щели в доспехах Эйгона врывался воздух. Небо было чистым, ярко-голубым. Мелеис развернулась, дракон, готовый атаковать. «Беги», — безрезультатно подсказывал Эйгону разум. «Беги». Но он покажет им, он покажет им всем. Он будет воином, которого они хотели, королем, которого они хотели, человеком, достойным их внимания. Солнечный Огонь не улетел от Мелеис. — Дракарис. Бой был как в тумане, в тумане из огня, криков и болезненных визгов Солнечного Огня, когда Мелеис рвала его плоть когтями. От каждого крика боли внутри Эйгона что-то переворачивалось, грудь словно пронзали кинжалом. «Беги» — снова раздался внутренний голос, на этот раз слишком поздно. Так все и закончится? Эйгон, погибший от руки Рейнис, его правление было столь же недолгим, как счастливые годы его юности? Солнечный Огонь, разорванный в клочья и падающий, потерпевший крах в незначительной битве? Не может быть. Не может быть. Тень упала на сцепившихся драконов, тяжелое хлопанье гигантских крыльев возвестило о прибытии Вхагар. Прибытии Эймонда. — О, слава богам! — воскликнул Эйгон. Возможно, все было бы так, как в те редкие моменты, когда они с Эймондом ладили. Эйгон до сих пор помнил тот пир, на котором они объединились против своих племянников. Возможно, здесь, на поле битвы, они бы сразились вместе. Их драконы танцевали бы, прекрасные, неземные, взмывая в небо под победный клич рогов. — Дракарис! Пламя. Паника. Падение. Нет. Нет! *** Эйгон бредил в лихорадке, его разум был искажен. Ему снился драконий огонь и разрушение. Он слышал крики Солнечного Огня, потом сына, потом свои собственные. Он видел сожженные леса и реки крови, детей с оторванными головами. Рука в его руке, мягкое прикосновение к лицу. Он бы узнал это касание где угодно. Редкая, мимолетная нежность, которую Эйгон почти принял за один из своих снов. — Мамочка? Он услышал, как закрылась дверь. Сны приходили снова, на этот раз обрывочные, острые осколки воспоминаний вонзались в хрупкую плоть его истерзанного подсознания. Безразличие отца, рука матери, бьющая его по щеке, ненависть в глазах Эймонда. Запах горелой плоти, драконьей крови. И боль. Постоянная, неотступная боль. Эйгон плыл далеко в море. Вода окружала его со всех сторон, текла между пальцами. Затем он начал тонуть, опускаться на глубину, вода заливалась в легкие, мешала дышать. Пятно солнечного света уменьшилось до размеров булавочной головки и становилось все меньше, отдаляясь. В полоске света он смог различить своего брата. Эйгон протянул руку, пытаясь дотянуться до него, ухватиться. «Помоги мне, Эймонд. Помоги мне». Эймонд только рассмеялся, его тонкая улыбка была холодной и тревожащей. Он очнулся от боли. Агония жгла его вены. Комната была размыта, но знакома. Его покои. Сквозь щель между занавесями проникал солнечный свет, пылинки танцевали в его тонких лучах. Эйгон ждал, пока все вокруг не померкнет, возвращая его в беспокойный сон. Его налитые тяжестью веки затрепетали и опустились. Пламя. Паника. Падение. — Солнечный… Огонь, — позвал Эйгон слабым голосом, срывающимся от долгого бездействия. Крики в его голове сменились тишиной. Удушливой, давящей тишиной. — Солнечный Огонь, — повторил он, прерывисто дыша. Тихий шорох привлек внимание Эйгона, выдавая тот факт, что он не один. — Ты не помнишь? — ровный низкий голос, безошибочно узнаваемый, пробился сквозь пелену полусна, что окружала Эйгона, когда он был в сознании. — Хм. Он почувствовал, что Эймонд приблизился, почувствовал, как тень брата упала на него, когда тот заслонил окно. Эйгон попытался открыть глаза, разлепить тяжелые веки. Эймонд стоял рядом с кроватью, нависал над ним, склонив голову набок. Наблюдал за Эйгоном, словно Хелейна за своими жуками. В его позе и безупречной осанке было что-то царственное, властное. Эймонд улыбался точно так же, как в кошмарах Эйгона — холодно, плотно сжав губы. — Солнечный Огонь мертв, Эйгон. Его словно окатило холодной водой. Страдание. Ужас. Отчаяние. Он и раньше чувствовал горе, но никогда так. — Нет… Эймонд подошел ближе, его тень выросла, полностью накрыв Эйгона. — Его крылья оторвали от туловища… — Хватит. — Которое было так порвано когтями Мелеис, что… — Я сказал, хватит! Крик разорвал поврежденное горло Эйгона, на языке появился привкус железа. Боль наэлектризовала его нервы, пронзила израненное тело. Он был совершенно обессилен, грудь тяжело вздымалась, разум погружался в мучительный бред. «Солнечный Огонь…» Его дракон. Его единственный настоящий друг. Рука, опустившаяся на его забинтованное запястье, была на удивление нежной. — Тебе не следует напрягаться, — сказал Эймонд. Его слова были мягкими, но в единственном глазу что-то блеснуло. Возможно, удовлетворение. Яркие образы промелькнули в голове Эйгона, образы пламени паники падения — Почему? — прохрипел Эйгон. Губы Эймонда изогнулись в снисходительной улыбке. — Ты наверняка знаешь почему. Эйгон почувствовал, как его сердце ушло в пятки. Он считал Эймонда преданным, стойким, их связывала общая кровь. «Значит, корона для тебя важнее, чем я?» Осознавать это было отвратительно, в него словно вонзили нож. Короткий смешок сорвался с губ Эйгона. — Ты раз… разочарован, брат? Улыбка Эймонда не угасла. Он протянул руку, и Эйгон инстинктивно вздрогнул. Однако вместо того, чтобы причинить боль, Эймонд лишь убрал прядь волос со лба Эйгона, задержав подушечки пальцев на поврежденной коже. Эйгон отвернулся, но не избежал прикосновения; рука Эймонда, казавшаяся тяжелой, как наковальня, вдавливала его все глубже в постель, словно пытаясь сделать ее частью. — Нет, — прошептал Эймонд. У Эйгона невольно сжалось сердце. Он попытался напомнить себе, что это Эймонд сжег его, но услышал только то, что хотел — кто-то рад, что он выжил. На мгновение он задумался, сожалеет ли Эймонд о содеянном. Осталось ли в нем хоть немного затаенной любви, которой так жаждал Эйгон. — Это положение тебе подходит, — сказал Эймонд. Его пальцы прошлись по линии роста волос Эйгона, опускаясь к поврежденной коже на левой стороне лица. — Не… Эймонд погладил ожоги, изувеченная плоть пульсировала под его пальцами. Эйгон резко вздохнул, когда боль усилилась. Горячие слезы выступили у него на глазах, грозя пролиться. Прикосновения Эймонда стали жестче, он надавливал на открытые раны. Эйгон закричал от боли. — Ш-ш-ш, — успокаивал Эймонд. Эйгон поймал себя на мысли, что ему интересно, нравится ли Эймонду причинять ему боль, твердеет ли его член в штанах от звуков сдерживаемых рыданий Эйгона. — Интересно… боги были милостивы? Эйгон не знал, что боги милостивы. Эймонд положил руку на бедро Эйгона, не обращая внимания на его болезненный стон. Рука скользнула под простыню, прошла по изгибу его раненой ноги до паха. «Хватит». Эйгон не смог произнести ни слова, только сдавленно всхлипнул. — Все еще цел, — заметил Эймонд. Он на пробу сжал член Эйгона, без сомнения, покрытый волдырями, как и остальное тело. Эйгон дернулся, но даже от этого незначительного движения перед его глазами засверкали звезды. — Больно, — выдавил Эйгон. — Ш-ш-ш. Знаю. Он хотел ненавидеть это. Отвергать каждой косточкой своего тела, сломанной или нет. Но какая-то извращенная, мазохистская часть его существа умоляла Эймонда надавить сильнее, причинить ему еще большую боль. Боги знают, что он заслужил это. Рука Эймонда двигалась медленно. Дразня. Мучая. Он гладил член Эйгона с легкой небрежностью, словно это занятие было недостойно его внимания. — Знаешь, я много раз об этом думал, — рассеянно сказал Эймонд. Эйгон застонал, когда палец Эймонда коснулся сверхчувствительной головки его члена. — Несчастный случай во время полета на драконе. Мне бы поверили. Все знают, как ты любишь кататься пьяным. Глаза Эйгона закатились, удовольствие и боль слились воедино, усиливаясь, поднимаясь до неизведанной вершины. — Или, лучше сказать, любил. Эта истина пронзила Эйгона. Он больше никогда не сядет на дракона. Солнечный Огонь был мертв, а он сам беспомощен. Его единственное утешение за все эти годы исчезло. Одинокая слеза скатилась по щеке Эйгона, выдавая его горе. Словно почувствовав горе Эйгона, Эймонд продолжил начатое; его рука снова задвигалась на члене Эйгона, его слова снова вскрыли плоть Эйгона. — Ты будешь по нему скучать, не так ли? — сказал он, словно находя это забавным. Эйгон почувствовал, как что-то в нем разбилось вдребезги, образ Солнечного Огня раскололся, исказился. Он не ответил. Ответ сломал бы его. Эймонд хмыкнул, недовольный молчанием Эйгона. Покрытая волдырями кожа в паху Эйгона пульсировала, когда Эймонд поглаживал ее, обжигая снова и снова, каждый раз, как медленно вел руку выше. Дыхание Эйгона стало резким и прерывистым, в равной мере от муки и экстаза. Грани между ними были размытыми, тонкими, одно перетекало в другое. В животе Эйгона словно натягивалась струна, все туже и туже, до неизбежного треска. Эймонду на руку пролилось жидкое, болезненное семя. Сморщив нос, он вытер грязь о простыни Эйгона. Взгляд Эйгона был прикован к белой жидкости, размазанной по белой ткани, мокрому пятну, которое становилось все больше, пока его семя растекалось по постели. Обычно он наслаждался этим, этим развратом, но сейчас его тошнило. — Пошел ты, — наконец произнес Эйгон. Губы Эймонда дрогнули в усмешке. Он крепко обхватил возбужденный член Эйгона, заставив того резко выдохнуть сквозь стиснутые зубы. — Я оказал тебе услугу, брат. Ты должен быть благодарен. — Пошел. Ты, — повторил Эйгон. Стальные пальцы сомкнулись на горле Эйгона, прерывая его слабое дыхание. Эйгон встретился взглядом с Эймондом, аметисты столкнулись. Что он ожидал увидеть, кроме ненависти, негодования, зависти? Он до сих пор помнил дни их детства, когда Эймонд ходил за ним по пятам, как потерявшийся щенок, и смотрел на него с восхищением. Был ли Эйгон — жалкий, отвратительный Эйгон — виноват в том, что это все пало во тьму? Часть его желала, чтобы Эймонд сжал сильнее, чтобы все это закончилось. Он бы снова летал с Солнечным Огнем, парящим над облаками на золотых крыльях. Эйгон позволил себе представить это, сладостное освобождение смерти, объятия Неведомого. Не так давно он пролетел над городом, готовый упасть со спины Солнечного Огня и найти свою смерть на грязных булыжниках Королевской Гавани. На мгновение он пожалел, что не сделал этого тогда. Он бы умер рядом с Солнечным Огнем. Любимый. Эйгон даже не осознавал, что плачет, пока Эймонд не смахнул с его лица слезу. — О, Эйгон, — пробормотал он, разжав хватку на шее. Он склонился над Эйгоном, чтобы поцеловать его в лоб, в ожоги — увечья, причиной которых был он сам. Несмотря на все усилия Эйгона, на его страстное желание поддерживать гнев в своем сердце, он, прикрыв веки, потянулся к нежному касанию, позволил себе насладиться редким прикосновением. Прикосновением, за которое не платил, прикосновением, которое не украл. Поцелуй был своего рода признанием в любви. — Эйм… — когда Эйгон произносил имя брата, его горло сжалось, не давая звукам сорваться с губ. Пальцы Эймонда перебирали волосы Эйгона так нежно, что Эйгон почти мог представить, будто они принадлежат его матери. Боль охватила его быстро, словно в венах начался пожар. Эйгон вскрикнул, его мышцы свело судорогой. — Ш-ш-ш. Вот. Эймонд поднес чашу к губам Эйгона. Он узнал запах раньше, чем вкус — приторный аромат макового молока. — Сладких снов, брат, — сказал Эймонд, когда Эйгон отхлебнул. Маковое молоко подействовало, вернув Эйгона в смутное состояние, которое можно было назвать сном. На этот раз воспоминание было о полете. Лазурное небо. Солнце сияет, как драконий огонь, его блики переливаются на воде, как осколки стекла. Эйгон чувствовал, что парит в облаках, чувствовал Солнечного Огня под собой. Их радостные крики нарушали безмятежность небес.