Лапы и глаза

На борту “Мести” незваный гость. Логистически это просто невозможно. Эд вообще никогда не должен был столкнуться с чем-то подобным.  Джефф, с другой стороны, мог бы. Эд полагает, что в таких местах, как гостиницы, бары и рестораны, приходится иметь дело с прохвостами и негодяями всех мастей — с теми, кто пробирается в чужие комнаты в поисках наживы, тащит все, что плохо лежит, или рыскает по карманам; либо требует бесплатный ужин по фальшивому купону, о котором в ресторане и слыхом не слыхивали. Или такими, кто выпивает весь джин из мини-бара, а после наполняет бутылки водой.  Подобные проныры встречаются на суше. Они — проблема Джеффа. Не Эда.  Потому что Эд находится на судне, не заходящем в порт уже несколько недель, пересекающем гребаный океан за много миль от суши. Кроме чаек, никаких других неожиданных форм жизни на корабле в море нахрен быть не должно.  Разве что этот пробрался на борт без билета. Когда Эд был еще Черной Бородой, он мог составить целый список того, как следует поступать с безбилетниками, в диапазоне от “изобретательно жестоко” до “настолько оригинально и эпатажно, что невозможно удержаться от смеха”. Но то было раньше. Теперь он не капитан. И, по правде говоря, он нахрен не имеет ни малейшего понятия, что должен с этим делать. Потому что незваный гость захватил его каюту. Его, Эда, личную каюту на “Мести”.  Эд в последнее время был занят тем, что пытался сосредоточиться на позитивном. Последние пару месяцев он вел себя… как бы это помягче выразиться… неадекватно (а если говорить откровенно — как полный ублюдок) . Но всему есть предел. Теперь это Корабль-зона, в смысле — безопасная зона, и дела не пойдут лучше, если он и дальше позволит себе продолжать в том же духе. Пора браться за ум. Итак, из позитивного: ему повезло, и команда Мести, несмотря на предыдущее его поведение, посчитала, что он заслуживает иметь свою собственную каюту.  И это привилегия, за которую он благодарен. Он упоминает об этом, сидя в кружке на Четверге Благодарения. Но если смотреть на вещи… нет, не в негативном ключе и не критикуя, просто… реалистично...  Если смотреть на вещи реалистично, можно было бы сказать, что технически это не совсем каюта. Скорее вытянутый запирающийся шкаф, который они раньше использовали для хранения одеял и медикаментов. К этому можно было бы добавить, что каюта (спальный шкаф?) была ему выделена не столько из доброты, сколько из страха, потому что никто из команды не хотел, чтобы он спал с ними рядом.  Он мог бы размышлять и в таком ключе. Но если начистоту, другой вариант у него все же был.  Капитанскую каюту ему тоже предлагали. Не постель, для этого слишком рано. Но в дополнительном гардеробе стояла небольшая софа, один из немногих предметов мебели, не окончивших свои дни за бортом.  — Если команда… слегка робеет перед тем фактом, что ты будешь спать рядом с ними, ты всегда можешь спать со мной. В смысле, я… я хотел сказать… в капитанской каюте… нет, господи, прости, я правда имел в виду… Эд попросил не торопиться.   И Стид так и поступал, в своей обычной очаровательной манере, относясь к этому даже излишне уважительно. К тому, чтобы не торопиться. И еще даже до того, как Стид покраснел, неловко бормоча и исправляя сказанное, Эд уже и так знал, что за его словами не скрывается никакого намека. Эд мог бы принять предложение и спать в запасном гардеробе, он был уверен, что Стид бы ничего не предпринял.  Но он вспомнил тот поцелуй на палубе: как рука скользнула в его волосы, лаская затылок — аж чертовы пальцы ног поджались; он поверить не мог, что каким-то образом, вопреки обстоятельствам, Стид умел целовать вот так. Вспомнил, как ему пришлось закончить поцелуй прежде, чем поцелуй прикончил бы его… просто, блин, уничтожил бы то немногое, что от него осталось, и…  …осознал, что единственный его выбор — это вежливо отклонить предложение.  Не было ни малейшего шанса, что у Эда получится не торопить события, если он будет ночевать даже в очень относительной близости к Стиду. Его сила воли не безгранична. И он не собирается спешить и проебывать это все во второй раз.   Поэтому он благодарен за шкаф, это было компромиссом. Конечно, он не может как следует потянуться, а при попытке повернуться на бок — не удариться локтем или коленкой, если только не отползет назад до тех пор, пока не прижмется спиной к стене. Само собой, поначалу это немного расстраивало, особенно когда команда настояла, чтобы дверь запирали снаружи (“вроде как для нашей общей безопасности”, как объяснил малютка Джон), и внутри становилось жарко. Иногда слишком жарко, чтобы спать.  Он был бы согласен даже на шкаф вполовину меньше этого, да хоть бы на коробку или сундук, если это позволяло ему получить второй шанс. Попытка, которой он не заслуживает. Но это уже чересчур. Эд стоит в дверном проеме своего шкафа, полный тревоги и подозрительности, и глазеет на незваного гостя.  Гость таращится в ответ.  Смотрит во все глаза. Во все свои чертовы восемь глаз. В первый момент Эд надеется, что оно уже мертво. Часть оптимистичного подхода. Вот она, сила позитивного мышления.  Может быть, оно мертво. Скорее всего. Во всяком случае, выглядит именно так. А как определить, что паук уже мертв? Эд опасливо хватает с пола уголок одеяла, которое в последние дни служило ему матрасом, подушкой и простыней, и резко дергает. Паук вовсе не мертв. А вот Эд, возможно, да. Сердце колотится в груди так лихорадочно и бешено, что его стук отдается в горле; легкие будто тисками сдавливает. Он пятится назад, едва не спотыкаясь о собственную обувь, из горла вырывается лишенный всякого благородства испуганный вскрик. Его мгновенно настигает ничем не оправданное иррациональное чувство, будто по нему что-то ползает… возможно, даже не одно, возможно, их много, их сотни и они повсюду, и он хаотично отряхивается дрожащими руками, стараясь избавиться от ощущения фантомных лапок на коже. И чуть не умирает на месте, когда и правда чувствует что-то под ладонью: что-то тонкое, как паутинка, извивающееся и щекочущее... но это всего лишь прядь его собственных волос. Вот же срань господня!   Он передергивает плечами, пытаясь избавиться от напряжения, краем взгляда замечает чертову татуировку на руке, и его снова чуть не накрывает волна паники.  Вот же идиот.  Усилием воли он поднимает глаза от проклятой татуировки. Лучше не упускать из виду настоящего злодея, пока тот не ускользнул. Паук переместился. Эд несколько секунд лихорадочно ищет его взглядом, и как только выигрывает в игру “Найди паука”, тут же полностью переключается на второй тур игры “Кто кого переглядит”. Он отказывается отводить глаза. Он переиграет эту тварь! Он сам не уверен, гребаный паук в самом деле такой здоровенный или это один из тех случаев, когда на его восприятие совершенно невозможно положиться; оно поддельное, как очередное наебалово Стида. Тот называл его Театром Ужаса, что кажется сейчас совершенно уместным. Да, паук определенно выглядит огромным, Эд готов поклясться, что обычная корабельная крыса и та будет меньше. Он черный, с мощными толстыми лапами и устрашающим набором жвал, настолько огромных, что их можно различить даже от двери. Он не двигается, ровно как и Эд. Они оба в тупике, и Эд абсолютно уверен, что сраный мохноногий паучище об этом знает и хочет поднять его на смех. Тот явно чувствует его нелепую, глубинную панику и наслаждается ей. Наверняка еще и хихикает про себя, мелкий самодовольный ублюдок. Проблема заключается в следующем: если он уйдет, то рискует потерять паука из виду. А если попытается привлечь внимание кого-то из проходящих мимо членов команды, то рискует потерять последние крупицы чувства собственного достоинства.  Если же просто попытаться растоптать его, то есть риск, что тот заберется по его ноге и вонзит в нее эти огромные жвала, и тогда, вполне возможно, его конечность почернеет и даже отвалится. Конечно, он абсолютно уверен, что у Иззи где-то припрятана запасная единорожья нога, но вряд ли тот с охотой ею поделится. Во всяком случае, точно не с Эдом, что вполне справедливо, учитывая обстоятельства. Так что Эд влип. Он не уверен, как давно тут стоит. Руки свисают по бокам, плечи ссутулены, как у сраной мумии. Вся ситуация заставляет его чувствовать себя полным идиотом, однако он определенно не настолько идиот, чтобы совершать какие-либо резкие движения.  Он бы сразился с пиратами, с охотниками за головами, убийцами, да хоть с гребаным английским флотом. Принял бы вызов всех семи морей, неукротимых и полных опасностей, простирающихся шире самого ада. Но этот гаденыш взял над ним верх. Неожиданно на плечо ложится ладонь, едва не заставляя его выпрыгнуть из кожи. — Эд? — Твою мать! — вопит он. Его едва ли не подбрасывает в воздух, он резко разворачивается всем телом, чтобы встретится лицом к лицу с атакующим, и на какое-то мгновение Эд абсолютно уверен, что им окажется огромный человекообразный паук, каким-то образом научившийся произносить его имя.  Стид тут же делает пару шагов назад, обеспокоенный его излишне неадекватной реакцией на простое приветствие и прикосновение к плечу. Он успокаивающе поднимает в воздух обе руки, пытаясь казаться как можно менее угрожающим. — Эй, ого, что… — Блядь, проклятье, — шипит Эд, на этот раз более раздосадованно, потому что отвлекся, и теперь паук исчез из поля зрения, этот чертов… — Эд, что не так? — Сраный…  Он разворачивается обратно, лихорадочно обводя глазами комнату, бля, бля, бля… Паук сидит ровно там, где и был. Эд принимает ту же позу, замерев со стиснутой челюстью и широко распахнутыми глазами. И неотрывно смотрит.  Так отлично. Безопасно. До сих пор не подводило. — Эд, бога ради, что ты… оу… Похоже, Стид отследил его взгляд и обнаружил объект его пристального внимания. — Боже, ты только посмотри, какой огромный! Эд пространно мычит в ответ. Он ни на секунду не отрывает взгляда от своего нового заклятого врага, даже не моргает. — Ты… Эд, тебе не очень нравятся пауки? Он снова мычит в ответ, еще более пространно.  И без того пересохшее горло будто что-то сдавливает. Ему хотелось бы прокашляться и посмотреть на Стида, но он не может. Боковым зрением он видит, как тот с осторожным любопытством присматривается к нему и пауку.  — Я предполагал, что ты не испытываешь к ним неприязни. Прости, просто… это достаточно странный выбор для арахнофоба.  Он осторожно тянется к татуировке на тыльной стороне ладони Эда. Тот ждет, что касание будет едва уловимым, словно паучьи лапки, и кожа вновь покроется мурашками, но нет. Стид будто знает, что подобное прикосновение только обострит его и без того растущую тревогу, и потому берет его руку подчеркнуто уверенно и крепко, именно так, как надо, сжимая и поглаживая от запястья до костяшек указательным и средним пальцами. Что-то внутри откликается на это прикосновение, но оно вовсе не заставляет его дрожать. Эд громко сглатывает. — Это долгая история. Сделал в попытке избавиться от боязни пауков. Не сработало. Стид деликатно обхватывает его запястье.  — Это вовсе не долгая история, — тепло поддразнивает он. Эду хочется улыбнуться в ответ, но он застыл как истукан и не может встретиться с ним взглядом, что достаточно унизительно. Он пытается сложить непослушные губы во что-то менее напоминающее гримасу и более — искреннюю улыбку, которую заслуживает Стид.  Стид продолжает гладить его по внутренней стороне запястья, проводя кончиками пальцев по выступающим венам.  — Быть может, тебе не помешала бы небольшая помощь? — предлагает он таким деликатным, ласковым и терпеливым голосом, что Эду хочется на хрен закричать. В тоне Стида нет ни малейшего намека на осуждение или насмешку, которые Эд параноидально выискивает, пока сказанное доходит до его мозга, а затем растекается теплом в груди. Ни крупицы.  — Не, приятель. Я в порядке, — глупо отнекивается он. И не двигается. Стоит все так же застыв. Паук продолжает пялиться на него, явно замышляя недоброе, и Эд начинает потеть. — Хорошо… — в некотором замешательстве произносит Стид. — Хорошо. Пожалуй, тогда я просто… Стид проскальзывает мимо него, деликатно освобождая пространство, в то время как Эд и не думает подвинуться, чтобы дать ему пройти. Он просто продолжает стоять как идиот, нервно сглатывая и покрываясь испариной, так что Стиду приходится развернуться боком, чтобы протиснуться между ним и дверью.   И если бы Эд не был так фрустрирован, его сердце могло бы замереть оттого, что естественным последствием этого действия стал тот факт, что задница Стида прижалась к его бедру. Вместо этого его сердце замирает потому, что движение Стида провоцирует чертового паука перебежать в противоположный угол кладовки.  — Ладно, малыш, — ласково напевает Стид, будто разговаривая с маленьким ребенком, а не с уродливым многолапым засранцем. Поэтому так легко представить, как он вел себя со своими детьми. Эду хочется что-нибудь прикусить. И он действительно что-то прикусывает, а точнее, собственный язык, потому что Стид присаживается на корточки и просто… сгребает эту чертову хрень голыми руками как ни в чем не бывало.   Стенки желудка будто растворяются в неприкрытом ужасе, воздух в легких словно полон заноз, сердце бьется за пятерых…  Стид поднимается на ноги с безумно милым кряхтением человека средних лет и тихим “вот и все”, а худший из кошмаров Эда спрятан меж его сложенных домиком ладоней.  Он делает шаг вперед, и Эд автоматически делает шаг назад . — Все в порядке, — успокаивает его Стид. — Он на тебя не набросится. Тебе даже не обязательно смотреть на него, если ты не хочешь, но… — Я и не хочу, — ощетинивается Эд, стараясь отшатнуться, но так, чтобы это не было слишком заметно. Голос звучит грубо и даже немного враждебно, чего Стид, конечно, не заслужил.  — …но, — продолжает тот как ни в чем не бывало, — мне кажется, тебе стоило бы. Нельзя смотреть страху в лицо без того, чтобы… ну, знаешь, посмотреть ему в лицо. Взглянуть на него.  — Нет. — Я не собираюсь тебя заставлять, — примирительно говорит Стид. Он стоит, спокойный и невозмутимый, и смотрит на него теплым и решительным взглядом, будто у него в руках не сидит целый проклятый паук. — Твой выбор. Но поверь мне, он не так уж и страшен. И ты не обязан его трогать, а я буду все это время крепко его держать. — Честно, я пас. — Ладно, — повторяет Стид. — Хорошо. Но выжидает. Дает ему шанс обдумать предложение, а не следовать инстинктам, как обычно. Стид слишком хорошо его знает.  И несмотря на кульбиты в желудке и покалывание кожи, Эд неожиданно для себя делает маленький, осторожный шажок вперед.  Он уже достаточно подавлял свои страхи и неуверенность, и вот куда это привело. Пора бы уже что-то с этим сделать. Он делает еще шаг, сердце бешено колотится...  Стид слегка приподнимает одну ладонь, достаточно, чтобы Эд мог различить прячущуюся там тварь, но недостаточно, чтобы она могла оттуда сбежать. Паук выглядит… маленьким.  Укрытый в ладонях Стида, он выглядит куда меньше, чем Эд ожидал. И куда меньше, чем сам Эд.  Он некоторое время присматривается к нему. Паук сидит смирно, глядя на Эда в стоическом молчании.  Само собой, он и не ожидал, что тот жизнерадостно скажет: “Хей, привет, Эд!”. Хотя Баттонс вот превратился в чайку. И не такие странности случались. — Полагаю, подержать его тебе не хочется? — ласково спрашивает Стид с ноткой надежды. — Не испытывай удачу, приятель, — бурчит Эд, и Стид смеется в ответ. Эд прокашливается, потому что теперь может; ожидание длилось будто целую вечность. — Так и… что мы с этим мелким говнюком будем делать? — Мммм… — задумчиво мычит Стид. Он все еще держит ладони домиком, чтобы паук не дай боже не вырвался и не вцепился Эду в яремную вену. Быть может, его намерения не обязательно убийственные, но Эд все еще не до конца ему доверяет. — Обычно я следую принципу “поймать и отпустить”, но на корабле это, боюсь, не сработает. Он попросту утонет. Он следует принципу “поймать и отпустить”. Кто бы сомневался.  Эду очень хочется подбить Стида припечатать чертову хрень ботинком. Но учитывая его, Эда, довольно… кровожадную репутацию, которую он решил оставить позади, и то, как бережно Стид держит паука в своих ладонях… данное предложение кажется абсолютно неуместным.   Он кое-как пожимает плечами и ничего не говорит. — Полагаю, тебя не обрадует, если он просто будет свободно гулять по кораблю? — нерешительно спрашивает Стид.  Эд продолжает с тревогой глазеть на его руки, едва ли осознавая, что не ответил на вопрос. Но Стид, очевидно, видит ответ в выражении его лица, потому что тут же качает головой и уверенно произносит: — Нет, конечно, нет. Эд едва заметно выдыхает.  — А что если… — медленно начинает Стид таким тоном, что Эду кажется, будто с ним торгуются: — что если он будет взаперти? Может, посадим его в банку с парой отверстий для воздуха? Фанг давно хотел домашнюю зверушку. Возможно, он даже продолжит семейную традицию и назовет его Кевином. И так паук получает имя Кевин.  И становится куда сложнее ощущать гнетущий, всепоглощающий ужас в отношении кого-то, кого зовут Кевин. Эд задумывается, не назвал ли Стид его так намеренно.  Для Кевина отыскивают банку. Стид устраивает его в новом жилище и тут же умудряется порезаться, пытаясь сделать отверстия в крышке слишком большим для этой работы кинжалом. Он сует указательный палец в рот, чтобы остановить кровь. Эд не смотрит.  Ну, на самом деле смотрит.  Но совсем чуть-чуть.  И очень тактично.  Они сидят на полу шкафа друг напротив друга, прислонившись к стене (разумеется, только после того, как Стид с большим энтузиазмом перетряхивает все одеяла, проверяя их на наличие других пауков, потом отложенных паучьих яиц, потом опять пауков). Стид держит банку в руках, рассматривая Кевина сквозь стекло.  — Могу я спросить, — начинает он (и ответ — сразу же “да”): — что именно тебе в них не нравится? Что заставляет тебя чувствовать себя… — Напуганным? — немного угрюмо подсказывает Эд. — Я думал, Черная Борода не знает, что такое страх. — Я не Черная Борода, — просто отвечает он. Он поднимает взгляд на Стида. Тот смотрит на него с выражением, которое Эд однажды уже видел, но не может дать ему названия. То самое, когда брови Стида ползут вверх, образуя маленькие милые складки на лбу, а глаза начинают сиять, как лунный свет на темной глади моря. Стид ничего не отвечает, и Эд интерпретирует это как ожидание ответа на вопрос, который он пропустил. Он раздумывает. — Глаза. Они жуткие. Даже не то, что их так много, а то, какие они… выпученные… и черные. Бездушные. Меня прям передергивает. Стид внимательно слушает. Нахмурив брови, он неторопливо, задумчиво кивает, всерьез размышляя над сказанным. Поэтому Эд продолжает.  — И лапы, — сообщает он. — Слишком длинные. И их… тоже слишком много. Это напрягает. И вообще они уродливые. Смотреть противно. Стид меняется в лице, будто что-то осознав. Он приоткрывает рот, но Эд еще не закончил, еще не выговорился, ему нужно…  — Они непредсказуемы, — выпаливает он, и его голос становится все более резким. Он не отрываясь глядит на паука, но не на того, что в банке, а на того, что вбит ему под кожу острой иглой татуировщика, как постоянное напоминание. — Непредсказуемы, им нельзя доверять. Никогда не знаешь, о чем они думают и что собираются сделать. Они слишком… чужие. Нахрен это дерьмо! — Эд… — произносит Стид мягким, умоляющим тоном. — Эд… — Блядь, они токсичны. Полны яда… — Эд, ты плачешь… Что? Да ну… Разумеется, нет. Он глубоко вдыхает через нос и смотрит на прижатые к груди колени. Они расплываются, словно он глядит на них сквозь слой морской воды. Черт. Он яростно протирает глаза.  Что-то теплое касается его щиколотки.  Кевин в своей банке тут же забыт: Стид придвинулся ближе и с твердой уверенностью сжимает его лодыжку.  — Меня никогда не кусал паук. У Эда вырывается совсем не веселый смешок. — Еще укусит, такова природа вещей. — Я в это не верю. Эд пожимает плечами. Проклятье, он снова все портит. Снова и снова. Он знал, что так и будет, просто надеялся, что это произойдет не так скоро, что он… — Ты слышал что-нибудь о пауках-скакунчиках, Эд? Поразительно, насколько быстро этот вопрос, заданный вдумчиво и ласково, выдергивает его из этого жалкого и полного отвращения к себе состояния.  Он молча качает головой.  Он даже не смотрит на Стида, но знает, что тот наблюдает за ним. Эд кожей ощущает тепло его улыбки, которую даже не видит. Чувствует ее в том, как большой палец Стида поглаживает его щиколотку.  — Пауки-скакунчики обладают совершенно удивительными повадками. Очаровательные маленькие создания. Они… в первую очередь, имеют очень красивый окрас. Все возможные яркие, живописные цвета — красный, бирюзовый, индиго... Разодеты сверху донизу. Эду нравится, как это звучит, даже очень.  — И, — продолжает Стид тем же тоном, каким рассказывает сказки на ночь: — чтобы привлечь пару, они танцуют. Устраивают целое театральное представление, разодетые в свои чудесные наряды, пытаясь привлечь внимание объекта своей симпатии. Говоря начистоту, они… просто невероятные милашки.  — Звучит подозрительно знакомо. Если Стид и замечает, как сдавленно звучит голос Эда, он никак это не комментирует. Он еще раз ободряюще сжимает его лодыжку, и Эд вспоминает, как лежал тогда лицом вниз на палубе, с руками, связанными за спиной, и глупой улыбкой на лице. — Но они не все такие, не все как эти твои скакунчики. Некоторые из них на самом деле опасны… ядовиты… А ты… сгреб этого так, будто тебя это совершенно не волновало.  Стид убирает ладонь, чтобы взять его руки в свои, переплетая их пальцы так, будто они ровно для этого и существовали. Его голос опускается почти до шепота. — Немножко волновало, — признается он. — Даже пугало. Потому что тут ты прав, они все же животные, ты не можешь предсказать, о чем они думают и что собираются сделать. Но… Стид немного ерзает и подбирается к нему еще ближе, так что Эд ощущает излучаемый им жар. — Тут все дело в вере. Все, что ты можешь — это быть аккуратным, не делать резких движений и верить, что оно поймет, что ты не собираешься ему навредить.  И Эд знает это, осознает, и неожиданно смотрит своему страху в лицо, держа его в ладонях, забывая о яде. И он целует Стида, целует как тогда, на палубе, когда в его руке болталась леска с рыбой; целует так, будто вовсе не испытывает ужаса (что на самом деле совсем не так).  Стид целует в ответ, с той же пылкостью и желанием, как в его воспоминаниях. Одна его ладонь неуверенно застывает в воздухе, не дотронувшись до волос.  — Да, продолжай, — шепчет Эд в его приоткрытые губы. Пальцы погружаются в волосы, и на этот раз Эд и не думает отстраняться. Он тает в этих объятиях, хотя говорил однажды, что не собирается, но ничуть об этом не сожалеет. Стид и есть его стеклянный сосуд с прорезью для воздуха, он оберегает его, удерживает и ни за что не даст ему задохнуться.  Поцелуй все не прекращается, и он просто не может быть лучше. Неприлично роскошный и страстный, очень подходящий Стиду, глубокий и динамичный. Пальцы Стида чудесно вплетаются в его волосы, лаская затылок, и ключицы, и участок кожи за ухом, и Эду хочется остаться жить в этом мгновении навечно.  Так непривычно просто целоваться, никуда не торопясь, не впопыхах, без ощущения, что это обязано зайти куда-то дальше. Никакого “дальше”.   Если только Эд не захочет. А Эд, возможно, захочет.  — Полагаю, здесь еще остались пауки, — произносит он, когда находит в себе силы отстраниться — ровно настолько, чтобы что-то сказать. — Быть может, в стенах, и они выползут наружу, когда я засну... — Оу… — отвечает сияющий Стид, тяжело дыша. — Нет, мы не можем этого допустить. — Может, на корабле есть другое место… защищенное от пауков. Где бы я мог переночевать… сегодня. — Ты… уверен? В смысле… ты же знаешь, что если решишь провести ночь в моей каюте, я ничего такого не жду… то есть, ты не обязан…  — Разумеется, нет. — Эд чувствует, как его лицо расплывается в улыбке. — Сначала тебе придется немного потанцевать. Завоюй меня, Стид. Тот смеется, открыто и искренне, и заражает смехом и Эда. Стид откидывает волосы с его лица, проводя пальцем по подбородку, а затем поднимается на ноги, вновь издавая то до неприличия очаровательное кряхтение человека средних лет, и помогает подняться Эду.  Эд не знает, что произойдет этой ночью. Не знает, что сделает Стид, не знает, что сделают они со Стидом. Это непредсказуемо, как мохнатая тварь с кучей ног.  Но смотрите-ка: в последнее время, стараясь сфокусироваться на позитиве, он именно так и поступал. И главные уроки, которые он из этого вынес, таковы:  Осторожность. Терпение. Никаких резких движений.  И вера.