Грязь

       Полузадумчивая поза – самая большая фальшь Алексея Губанова. Он сидел на диване в большой гостиной Москва-сити. Солнце садилось, отражаясь в тысячах стекол, было жаркое лето. Но какие к черту панорамные окна? Какое еще любование природой и довольство собственными достижениями? У Хесуса, как и у большинства нынешней молодежи, дыра в голове, совершенно не соизмеримая с космосом. Он не знал, чего хотел, он не знал, какова конечная цель, он просто жил и делал, но этого, кажется, никогда не было достаточно. Где-то на подкорке что-то зловеще чесалось и требовало большего и большего, не взирая на то, что ни один переезд не исправит кривоватость души, детскую боль сердца. Переехать всегда можно – от себя ты не убежишь.        Он пялился на экран новенького айфона. Оранжевая полоска легла на его растрепанные волосы. Пальцы холодели и дрожали. А вокруг стеклянные Атланты Москвы.        Одиночество?        Определенно.        Даша никогда не обижалась по-настоящему, она лишь делала вид, что обиделась, так сказать, играла ту социальную роль, которую они все от нее требовали – наивной маленькой девочки. Не сказать, что она была умна (скорее наоборот), но попеременно пользоваться людьми она умела, поэтому игнорировала Хеса уже битый час. А тот сидел в гостиной, ожидая ответа.        И, наверное, он бы был совсем придурком, если бы просто ждал. Все-таки, где-то в глубине души, он осознавал, что она – лишь его очередная мимолетная слабость, просто интрижка, не более. Но придурком он не был, он был человеком, ведомым своими эмоциями и желаниями. Звонок в дверь. Хесус тихо встал с дивана, не отдавая себе отчета, летая где-то в полуобнаженных фантазиях, он не заметил, как открыл дверь и как на него с привычной быдловатой манерой пялился расслабленный Братишкин. Хес хмыкнул, на лицо залезла подлая улыбочка, а то, что Даша игнорит – сразу вылетело из головы. Людям свойственно удовлетворять свои потребности.        - Какой же ты ебаный колхозник, Хес, - оборачиваясь на стримера, замечает Вова, когда они заходят в спальню на королевско-цыганский лад.       - Тебе-ли не похуй? – он снова улыбается, облокачиваясь о дверной косяк. Братишкин сверлит его голодным раздраженным взглядом, но через секунду уже ухмыляется и тянет Хесуса за воротник кофты к себе.       Наглый поцелуй в губы – они никогда не церемонились и были в этом деле профи.        У Вовы как обычно долбежка дома, но не та, что сейчас развернется на безвкусной кровати, а головная. Алина пилила по любой причине, иногда Братишкину казалось, что она сама уже устала от него. Вот они и грызлись до посинения, а когда Вове надоедало он надевал свою джинсовку, слал девушку куда подальше и уходил, красноречиво хлопнув дверью. Потом обычно напивался где-то в друзьями, курил и блевал, как последняя скотина.        Один раз выпивал с Хесом. Началось полюбовно – в баре, потом перетекло в квартиру Губанова, вечер отражался в их граненых стаканах с виски, а потом оглушался вздохами на всю гостиную. Сидя на большом белом диване, они обсуждали свои неудачи в любви, и в какой-то момент оба поймали это странное чувство, ощущение того, что их глубинное одиночество звучит одинаково. Вова лишь мельком бросил взгляд на тонкие влажные губы, а после, чуть не упав, наклонился за полупустой бутылкой виски. Благо Хес поймал Братишкина за плечи, перед тем как туловище парня перевалилось на пол. Именно в ту короткую секунду они посмотрели друг на друга искреннее, без какого-либо притворства и напускной дружбы. Хесус поцеловал его мгновенно, повел за собой на диван, руки запустил под футболку. Классический сюжет: интрижка переросла в минет, а потом и в жаркие поцелуи без отчета действиям и чувствам. Это была взаимная потребность, и им не нужно было обсуждать вопросы «Как?» и «Почему?», они знали все друг про друга и без слов.        Неумелые скрипы и вздохи, тремор в руках, эмоциональный голод и пришедшее за ним насыщение, а утром похмельная голова – вот, что осталось, после той попойки. Пролетело несколько дней взаимного молчания, а потом повтор с очевидным выводом – они не смогут переносить существование без этой связи. Самое ценное еще заключалось в том, что не было никаких обязательств, и совершенно неважно, что у Вовы Алина, а у Хесуса, вроде как, есть Даша. Утром они ядовито улыбались, прощались в вестибюле, Вова хлопал дверью такси, а Хес входной. Так пролетело две недели, будни, стримы перебивались такими встречами в Москва-сити. Сейчас снова настал этот голодный вечер.        Полусухие губы впечатываются во влажные, быстро, без каких-либо нежностей, Вовин язык проталкивается внутрь, на лице отражается ухмылка, а пальцы уже сжимают волосы Хеса. Леша в ответ стаскивает джинсовку, она отлетает куда-то в угол, он тянет Братишкина в сторону кровати, не разрывая поцелуй, внутри все кипит, в азарте он сжимает выпирающие подвздошные косточки, буквально впивается в них ногтями, за что получает укус за нижнюю губу.       - Ну хватит, - между тем тараторит Хесус, уже толкая Вову на кровать. Тот приземляется, уводит руки за спину, опирается на ладони и хищно смотрит снизу вверх на раскрасневшегося Хеса.        - Гайка не дает? – спрашивает Семенюк и наблюдает за тем, как в холодных голубых глазах разгорается пламя ярости. Леша наклоняется так же стремительно, как и хватает наглого Братишкина за отросшие пепельные волосы, тянет назад, и  глаза без стеснения взирают на него. Еще неделю назад, занимаясь сексом с Вовой, он в некоторых позах представлял Гайку, но сейчас… Сейчас что-то поменялось, вообще последнюю неделю в воздухе витало ощущение, что они доходят до определенного края. Хес видит перед собой красивое молодое лицо, видит эту тупую ухмылочку, припухлые губы, вздернутые брови. Это Братишкин, тот самый, но теперь уже точно не друг:       - Алинка оттрахала за твой ебливый характер? – прыскает Хесус в ответ и, видя, как чужие уголки губ падают и гнев начинает набирать обороты, он безцеремонно целует Вову.          Взаимная неприязнь горит на губах, все, что должно было выйти словесно, как бывает на стримах, все недовольства, все недомолвки, недосказанности и различного рода оскорбления пролетают в поцелуе, выражаются в жестоком нежелании одного прерываться, чтобы подышать, в укусах и быстром темпе другого. Но весь конфликт утихает, когда Вова медленно ложится спиной на матрас, даже с какой-то нежностью поглаживает Хеса по голове, последний же целует более чувственно и глубоко, вкладывая во все действие что-то новое, что-то заботливое. На секунду он отрывается, рассматривая с тревогой глаза напротив. Они точно стоят на краю и скоро слетят с него, если не остановятся.        - Мне уже жмет, - жалуется Вова, точно также ощущая, как они переходят эту грань. Какая еще к черту забота? Они грязные до одурения люди, просто отвратительные. Все, что им нужно – восполнить потребность и разбежаться, а не оберегать друг друга. У Вовы есть Алина, а у Хеса есть Даша. Или… все же нет?        - Как скажешь, - Хесус отрезает безучастно, встает с горячего тела и прогуливается до тумбы за презервативами и смазкой. Он абсолютно согласен с тем, что такие вещи им не нужны. Он любит Дашу, он думает о Даше, даже когда занимается сексом с парнем, даже, если этот парень – Вова (Чистейшая ложь). Последняя ремарка пролетает в сознании в скобках, и ему становится до тошноты одиноко, но одиночество перебивают шорохи за спиной – Вова раздевается.        Оборачиваясь, Хесус видит Вову, который разлегся без одежды на кровати. Хес осматривает его всего. В последнее время Вова совсем стал худущим, и Леша точно знал, в чем дело. У этого агрессивного неврастеника начались проблемы с головой настолько крупные, что теперь это и отражалось во всем организме. Братишкин питался энергетиками, алкоголем и сигаретами, иногда, если было не лень, то заказывал доставку. Волновало ли это Хеса?  Вообще-то его в вк уже несколько часов игнорирует Даша. Он подходит к парню, попутно выливая на пальцы смазку с ароматизатором клубники, и Вова выгибается, как последняя шалава с Малой Бронной. Нет, Хеса не волнует состояние Братишкина, потому что они друг для друга никто, потому что его волнует только восемнадцатилетняя стримерша с третьим размером груди. Ведь ее, в отличие от Вовы, так красиво выворачивающимся в колено-локтевой позе, он любил.        Хесус встает сзади, упираясь коленями о матрас, одной рукой он успокаивающе поглаживает Вову по пояснице, его взгляд цепляется за так соблазнительно торчащие позвонки…        - Ты там че потерялся? – мутно звучит Вовин грубый голос.        И Хес делает то, что хочет. Он кладет руку ягодицу, а сам наклоняется вперед, проводя языком по позвоночнику, обтянутому молочной кожей, и Вова громко вздыхает, выгибаясь еще сильнее. Леше так хотелось прошептать на ухо Братишкину, спросить, чем же он таким питается? Почему так исхудал? И, хотя Хес все сам прекрасно понимал, но чувствовал, что хочет, чтобы Вова сам говорил, говорил и говорил, но Владимир лишь краснеет, сбивчиво дышит, когда его кусают за мочку уха и оставляют пару поцелуев на шее. Всего лишь секс, грязная возможность забыть о том, что одного из них не любят, а другого не ждут дома.        Хесус не отлипает, параллельно ведя один пальцем вокруг сжатого ануса. Хес наблюдает за Вовой, который в ломоте то и дело закрывает глаза, упирается носом в подушку, кажется, что он вот-вот начнет скулить, если ничего не произойдет. Палец входит на одну треть, и Братишкин сильно поддается вперед, но Хес аккуратно тянет его назад, осторожно насаживая на указательный. Жарко, душно и до невозможности мало.        Всего так мало, а Вове хочется большего, хочется, чтобы хоть кто-нибудь участвовал в его жизни, чтобы хоть кто-то понял его взрывную переменчивость. Он поддается бедрами назад, чувствует, как палец касается внутренних стенок, и ему сносит крышу, он запрокидывает голову, мельком заглядывая в глаза рядом.        А Хес вбирает в легкие воздух. Вова касается лишь кусочком кожи напряженной ткани джинс Хеса. Только один странный взгляд со стороны Братишкина, только несколько прикосновений – столкновение слегка липкой, но горячей кожи, и Хеса кроет невероятно. Перед ним точно не Даша, перед ним точно что-то намного лучше, и он наклоняется, нежно целуя в щеку.        Грань пройдена, и они уже летят со склона адекватности, прямо в новый неизведанный край.        Пару минут, и второй палец проскальзывает внутрь, Вова останавливается со стоном:        – Ты ахуел? – анус туго сжимает второй палец, и Братишкина сейчас расплавит от ощущений, а Хес ухмыляется, думая о том, что если бы так можно было затыкать оппонента во время споров, то Вова бы всегда проигрывал.        - Это ты ахуел постоянно гнать на меня на стримах, - шепчет Хесус, одновременно вставляя пальцы до конца так, что их основание касается дрожащего колечка ануса Вовы. А потом впивается зубами в шею, на что получает сокровенное мычение. Что-то с Вовой определенно было не так, раз ему настолько вкатывает подобный вид унижений, его прямо-таки прет настолько, что член быстро твердеет.        Когда Хесус отрывается от чужого уха и вынимает пальцы, Братишкин, усмехаясь, шутит:        - Деда задели рофлы? – Хес разворачивает Вову, мельком замечая стояк, а когда возвращается к голубо-зеленым глазам, замечает в них явное насмехательство. – Почаще в дискорд заходи, тогда и доебов не будет, - Братишкин заканчивает фразу, подкрепляя ее улыбкой, а Хесус просто молча наблюдает за ним, не понимая, как в такой ситуации этот психопат сохраняет самообладание, а потом отметает эту мысль, отворачиваясь от разложившегося Вовы, чтобы надеть презерватив.        Вернувшись к Братишкину, он вновь видит нездоровый блеск в глазах, раздвинутые небритые ноги и все тот же притягательный стояк. Он приближается к лицу Вовы, с интересом рассматривает его, словно осознает, что край они переступили, что теперь по-другому не смогут, а Братишкин от такого сексуального взгляда закусывает нижнюю губу и чувствует, как жестоко сильно колотится сердце, как по спине пробегают капельки пота, как его всего буквально жжет от желания. Поэтому он первый приближается к губам Хеса и снова целует, целует глубоко, с пристрастием и животным голодом, ему никогда не будет хватать этого человека, пускай, он ни за что в жизни об этом не признается даже самому себе. Вове плевать, что старый хрыч не заходит играть со сквадом, ему нужно, чтобы Хесус приходил к нему, ругался с ним, был только его.        Леша с жадностью хватается за чужие губы своими, прижимая Вову головой к стене, хотелось распробовать этого психа полностью, хотелось понять, откуда растут ноги у этой сильной агрессии и невероятной мании, хотелось обо всем узнать и спросить, и кажется, что так он и поступит, но пока не может признаться себе в том, что они переборщили во всем.        Пока они не поняли до конца, им казалось, что все, что они могли сейчас – целоваться, показывая и обнажая все свои желания сквозь поцелуй. Им казалось, что после они разойдутся до следующего раза, когда все люди на этой отстойной помойке под названием Земля их достанут.        Но было нечто дорогое в гуляющих по изнеможенному телу руках Хеса, было нечто сокровенное в пальцах Вовы, что в порыве страсти впивались до царапин в до близости чужую спину.        Солнце уже давно село, и Даша настрочила смс-ку в вк, а Алина уже несколько раз набрала Вову, но это все не работало, было абсолютно неважно и даже мелко в контексте развернувшейся картины на кровати Хеса, в комнате, где кремовые шторы скрывали от всего мира самую большую стримерскую тайну.        И Вова выгибался, он весь молил о том, что невозможно хочет, а Хес покрывал больное тело поцелуями, иногда специально прижимаясь губами до боли на коже, при этом смотря исподлобья на Семенюка, ловя эту дикую, заводящую реакцию. Наконец ладони Хесуса легли на раздвинутые ноги, но перед этим он решил сделать паузу, чтобы вдоволь помучить Братишкина. Он сполз с кровати, до конца снял джинсы, не торопясь начал снимать футболку, сохраняя зрительный контакт со злыми глазами, которые почти прикрывали густые темные брови. На полпути, когда он избавлялся от верха, Вова не выдержал:        - Трахни меня уже, - он рывком поднялся с кровати, затащив Хесуса к себе. Так Вову еще не колотило от злости, таким заведенным Хес его еще не видел, что, с одной стороны, удивило до ступора, а с другой заставило подчиниться. – Бери в рот блять, - прошипел Семенюк, хватаясь за край футболки и протягивая ее Хесу. Тот послушно схватил ткань зубами, а Вова коротко ухмыльнулся и подтянул горе-любовника поближе к своей заднице. Он опустил сосредоточенные глаза вниз, как будто немного неловко схватил чужой член, а потом, уже более смело, провел головкой по затянувшемуся анусу. Он в наслаждении прикрыл глаза, томно задышал, и Хесуса, словно разрядом тока ударило, так его вдохновила эта сцена, захотелось уже самому побывать в Братишкине, втолкать его и все его желания, фразочки, тупые словечки, выпендреж на стримах, агрессию в кровать, потом сходить в душ и выпроводить за дверь, но… Но что-то расслабляющее он поймал в закрытых глазах, во сбивчивом дыхании, в полуоткрытых мокрых припухлых губах, в запахе пота и смятой постели.        Он аккуратно взял Братишкина за руки, встретив перед этим непонимающий взгляд. Хесус уложил его на спину, убедив только одними глазами, что все под контролем. И Вова даже сам расслабился, выдохнул и приготовился, а Хес, вновь поглаживая худые бедра, осторожно надавил на анус. Медленно входя в Вову, Леша посмотрел на Братишкина, а тот закусил нижнюю губу, почти до крови и пытливо глядел на сконцентрированного Хеса. Не толстый, но и не тонкий, средних размеров член вошел наполовину, и из Вовы вышел долгий и по-своему родной стон. Все-таки не каждый день его задний проход испытывали, только в моменты дикого отчаянья.        - Все в поряде? – спокойно спросил Леша, на секунду прощаясь с футболкой изо рта. Братишкин лишь мотнул головой, но вот его тело говорило обратное: его всего сильно трясло. Хес, заметив это, слегка нахмурился.        Он наклонился к Вове, совсем упуская собственную футболку. По лбу Братишкина шел пот, он был весь красный, по нему было видно, что ему дается все это действо непросто, но выглядел он, стоит признать, совершенно идеально, красиво в каком-то смысле, что не могло не возбуждать. Однако он не затем опустился к Вове. Для поддержки он оставил несколько коротких поцелуев: на лбу, у уголков губ, на щеках, где-то под скулой, а потом и под челюстью задранной головы, и Братишкин стал дышать быстрее, лицо посвежело. Не торопясь, Хесус вошел еще намного, сопровождая это такими же поцелуями и поглаживаниями сосков. Он оставил пару влажных отметок на шее, за что получил благодарный стон. После спустился к тем самым розовым соскам, вобрав один из них ртом, он провел язык по окружности, одновременно вставляя до конца, и Вова без остановки мычал, насаживаясь глубже на член.        Хесус свободной рукой сжал Вовину, и начал двигаться. Сначала медленно, также он водил языком по одному соску, потом по другому. Затем его язык прошелся по выступающим ребрам, свободная рука скользнула по пояснице, вызвав мурашки по телу Вовы. Член задвигался быстрее, а Братишкин ритмично постанывал от всего, что с ним делалось в этот момент и сжимал ладонь Леши.        Касаясь Вовиной простаты, член входил полностью и выходил, оставаясь внутри на четверть, из Братишкина. Презерватив скользил от предэякулята, а футболка терла в районе Вовиных яиц, поэтому Хес поднимается, подхватив Семенюка за талию. Он берет футболку в рот, останавливаясь на секунду, а потом продолжает набирать темп, слыша, как обрываются томные стоны.        Это же просто жуткая грязь, это абсолютно точно измена.          Больно, будет очень больно как Алине, так и Даше, но ни Вове и уж точно ни Хесусу. Осознание, переход от обычного секса к такому – новый знак. Потребность в тепле, в участии, потребность в любви и понимании – вот, чего они добивались эти две недели, и все-таки добились, ведь сейчас выглядели абсолютно органично и чувствовали, что лучше, чем вдвоем – уже не будет и быть не может.        Они сливаются воедино, вся их конфликтность и обратимость друг от друга играет новую роль – роль абсолютной совместимости. Вова уже сам быстрее прижимается к члену Хесуса. Они абсолютно разные, совершенно осознающие, что все это – неадекватно. Хес помнит как Вова говорил, что не пидор. А Братишкин вспоминает, что Хесус один раз признался, что во время минета представлял, что это Даша ему сосет, а не лучший друг. Но именно в этот момент, в это мгновение, в этот очередной неправильный с точки зрения морали секс, они видят друг друга, они не представляют никого другого, кто еще бы доставил им такое удовольствие.        Внезапно всплывает двухнедельное воспоминание. После небольшого петтинга на диване, они стояли на улице и курили. Вспоминается густой дым от сигарет, еле заметное, но такое теплое соприкосновение плечами, и этот взаимный понимающий взгляд друг на друга. Сейчас эта сцена ощущается иначе: обоим кажется, что они уже тогда понимали, к чему приведет такая связь, что все не закончится обычным сексом.        В голове мутнится еще сильнее, и Хес чувствует, что скоро кончит, кладет ладонь на член Вовы и начинает дрочить в общий темп. Стоны заполняют комнату, вибрируют в груди. Вова царапает спину, Вова громко дышит, Вова отдается в ушах и залезает под кожу прямо в сердце.  Хесус пытается сосредоточится на его лице, но все вокруг плывет, он ощущает себя абсолютно ненормальным, когда рядом с ним Вова. А Семенюк, прыгающий на члене, осознающий, что сейчас он закончит прямо в руку Хеса, даже не делает попыток рассмотреть лицо стримера, уже пытался – тщетно. В комнате темно, они убежали от солнца и ото всех проблем, от тупых привязанностей, от работы, потому он просто ловит нужную минуту, останавливается, зажав между ягодиц член в себе, целует Хеса в губы, одергивая футболку, а Леша перестает двигаться, ему в большой палец, лежащий на головке, влетает сперма, да и сам он слегка дергается, кончая в презерватив внутри Вовы.        К черту одиночество. Их обволакивает скрываемая ране нежность, и они не могут ей устоять. Миссия – ничего не чувствовать – провалена в щепки.        И они целуются, как оголделые, словно им всего этого было мало. Братишкина снова валят на кровать. Член легко выходит из него, но это уже неважно, поскольку влажные руки Хеса сжимают его ладони, и Вова чувствует себя нужным в этот момент. Благодарственные поцелуи заканчиваются последним – самым протяжным. Потом Хес отлипает от Вовы, падает рядом, но из одной руки чужую не выпускает. Они так и лежат, пялясь в потолок, тяжело дыша в одухотворенной тишине.          - Я заказал нам роллы, - сообщает Хесус, когда Вова выходит из душа в большую гостиную. Он немного удивляется этому событию, поскольку обычно они после секса просто расходились, Хес сам ошарашен своим резким выпадом, но вида не подает. Он безразлично смахивает уведомление из вк и осторожно поднимает глаза на Братишкина, который стоит перед ним в одном полотенце на бедрах. – Ты шо ты исхудал, Вовчик.        - Да, я… - Вова теряется, не зная, что ответить. А потом вспоминает их руки, сжатые вместе во время секса, - я нервничаю много… А у тебя как с Гайкой? – неловко спрашивает он.        - Та ну эту Гайку, побоку, - взгляд у Хеса смягчается, и он чувствует себя комфортно. – Останешься сегодня у меня? Кинцо глянем, я тебе одежду дам, а? – он предлагает это и с надеждой смотрит на Вову, а по тому видно, как ему стесненно, он в откровенном шоке, его щеки заливает кровью, как и уши, но он пожимает плечами, хитро улыбаясь:        - Погнали.        Пускай, отдаленно они и осознают, но сейчас до конца не понимают, почему поступают так.       Все окончательно складывается, когда они лежат на диване в обнимку, и Вова, в полном спокойствии засыпает, а Хес странно водит по нему глазами, бережно гладит по голове. За две недели они дошли до края, и пути назад уже не будет.