Театр теней

         Эндрю вернулся в Пальметто в четвертом часу утра.    В коридоре общежития было пусто и темно, лишь изредка мигала сломанная лампочка, нагнетая обстановку — короткие вспышки выхватывали из темноты пожарные шкафы с облупившейся краской и выцветшие объявления на досках. Парень двигался практически беззвучно, несмотря на накатившую усталость, которая тяжелым грузом оседала в плечах и тянула веки вниз.    Дверь в комнату была приоткрыта. Тонкая полоска света резала темноту коридора, и Эндрю замер на секунду, прислушиваясь к тишине. Ни звука. Тогда он толкнул дверь ногой — бесшумно, как учил себя годами.    В комнате горел только свет от монитора — Аарон сидел за своим столом с энергетиком в руках и даже не обернулся.    — Время, — сказал он, не поднимая головы.    — Часы на стене.    — Я не спрашивал, а констатировал, — раздраженно ответил близнец.    Эндрю проигнорировал его, заваливаясь на свою кровать и закрывая глаза. Матрас привычно скрипнул под весом тела, и на секунду показалось, что сейчас можно просто провалиться в сон и не думать ни о чем. Ни о порте, ни о Натаниэле, ни о том, что будет завтра.    Через несколько секунд он раскрыл глаза снова, поворачивая голову в сторону.    Никки спал на своей кровати, по-детски поджав колени к груди, свернувшись в клубок, словно пытаясь защититься от всего мира даже во сне. Одна из его рук свесилась вниз, пальцы касались холодного пола. Шумное и ровное дыхание заполняло густую тишину.    — Чего ты ждал? — наконец заговорил он, переводя взгляд на Аарона.    — Я учился.    Аарон отвернулся, дабы скрыть признаки лжи на лице, но Эндрю не дурак, брата он видел насквозь. Каждое движение, каждый жест — все читалось как открытая книга, которую Аарон так отчаянно пытался захлопнуть.    — Ты сидишь в одежде, а учебник открыт на первой странице.    Парень в ответ цокнул, снял очки и устало потер переносицу — жест, который Эндрю видел у него тысячу раз и который всегда означал одно: он на пределе.    — Ты охренел, — сказал он устало. — Вваливаешься в четвертом часу, куришь в комнате, машинально считываешь обстановку. Ты с братом разговариваешь или с подозреваемым?    Эндрю молча достал сигарету, сунул в рот, не прикуривая. Просто держал, чувствуя знакомую шершавость фильтра на губах. Аарон еще раз посмотрел на него и потом отодвинул учебник — жест окончательный, как закрытие дела.    — Где ты был?    — В порту.    — С кем?    — Не твое дело.    — Мое, — Аарон злился, и в его голосе не осталось даже привычной язвительности, только глухая усталость. — Потому что ты приезжаешь с таким лицом, будто тебя пытали, и думаешь, что мы слепые. Никки не идиот, просто притворяется. А я — нет.    Эндрю дернул плечом — дерьмовый, ничего не значащий жест, который должен был показать, что ему все равно.    — Никто меня не пытал.    — Я не про пытки, — Аарон запнулся, подбирая слово, и в этой паузе было больше, чем в любых объяснениях. — Я про это. Про то, как ты смотришь в потолок и считаешь секунды.    Где-то за стеной заурчала стиральная машина — соседи затеяли стирку посреди ночи, как будто днем времени не нашлось. Эндрю прикончил бы их всех прямо сейчас.    — Натаниэль, — подытожил Аарон. Не спросил, а утвердил.    Эндрю не ответил. Не видел смысла.    — Боже, — Аарон откинулся на спинку стула, и старые пружины жалобно скрипнули. — Боже мой, Эндрю. Я думал, ты закончил с этим. Ты сказал, что сделка закрыта.    — Сделка закрыта.    — Тогда какого хера ты снова с ним?    Эндрю перевел усталый взгляд на парня. В горле предательски пересохло, и он потянулся к бутылке с водой, стоявшей на тумбочке. Пластик холодно скользнул в ладонь, и он сделал несколько жадных глотков, пытаясь смочить пересохшее горло и выиграть время.    Аарон ждал. Слишком внимательно, слишком пристально. В его взгляде не было привычного раздражения, только отчаянная попытка понять.    — Ты серьезно, — сказал он. — Ты ввязался в это снова. Из-за него.    — Он не «это».    — А кто он? — Аарон подался вперед, и свет монитора упал на его лицо, высветив резкие тени под глазами. — Клиент? Друг? Подопечный? Кто он тебе, Эндрю, что ты готов тащить его проблемы на себе и заодно подставлять под удар нас?    Никки заворочался во сне, всхлипнул и перевернулся на другой бок. Эндрю оторвался от бутылки и машинально перевел взгляд на него — проверил дыхание, проверил позу, убедился, что все в порядке. Аарон это заметил. Аарон всегда замечал.    — Не смей, — сказал близнец тихо. — Не смей сейчас делать вид, что мы для тебя важны.    Парень потер лицо ладонями — жест усталости, который Эндрю видел у него впервые. Аарон всегда держал спину прямой, даже когда спал за учебниками, даже когда сил не оставалось совсем.    — Знаешь, — сказал парень в ладони, — я ненавижу тебя не за то, что ты сделал в прошлом. И не за то, что ты вечно командуешь. Я ненавижу тебя за то, что ты никогда не даешь нам выбора.    Эндрю замер. Сигарета, которую он все еще держал в свободной руке, переломилась пополам — табак посыпался на пол, белые крошки рассыпались по темному линолеуму.    — Ты решаешь, что нам знать, что нам делать, где нам быть. Ты торгуешься с монстрами за нашу безопасность, но ты никогда не спрашиваешь — хотим ли мы этой безопасности. Такой ценой.    Аарон поднял голову.    — Мы не просили тебя защищать нас ценой себя, — подытожил он. — Но ты все равно это делаешь, потому что это единственный способ, который ты знаешь. И это пиздец, Эндрю.    В воздухе повисла напряженная тишина, даже стиральная машина за стеной замолкла, будто тоже прислушивалась. Никки всхлипнул во сне, дернулся и открыл глаза.    — Чего вы орете, — пробормотал он спросонья, не разбирая обстановки. — Аарон, ты опять завел шарманку про справедливость? Дай поспать…    Он замер, заметив Эндрю. Сел на кровати, потирая лицо ладонями, пытаясь согнать остатки сна.    — Эндрю? Ты вернулся? — Никки моргнул, пытаясь сфокусироваться на брате. — Слушай, там в холодильнике пицца осталась, я не доел, если хочешь — могу разогреть.    Он говорил слишком быстро, слишком громко для четырех утра, заполняя тишину словами, как всегда. Заполняя пространство, в котором висело что-то невысказанное и тяжелое, что нельзя было просто так разогнать болтовней о пицце.    Аарон молчал. Эндрю молчал.    Никки переводил взгляд с одного на другого, и его улыбка медленно угасала.    — Что случилось? — спросил он тихо, без своей обычной дурашливости. — Эндрю?    В ответ парень лишь молча поднялся, взял куртку и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась беззвучно, будто ее и не было.    Никки посмотрел на Аарона.    — Это из-за Натаниэля?    Парень натянул очки обратно и уткнулся в учебник.    — Спи, — процедил он. — Завтра разберемся.    Никки не лег. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел на дверь, за которую ушел брат. *    Натаниэль и Моника сидели в машине.    Порт остался далеко позади, но Натаниэль все еще чувствовал в носу запах ржавчины, въевшийся в одежду, въевшийся в кожу, въевшийся в память. Или это была кровь? Он перестал различать. В какой-то момент все эти запахи смешались в один и от него невозможно было отмыться.    Моника вела медленно, не включая радио. Навигатор молчал, только шум шин по мокрому асфальту — морось, начавшаяся полчаса назад, превратила дорогу в черное зеркало, в котором отражались редкие фонари и их собственные силуэты.    — Рассказывай, — сказала девушка, не глядя на него.    — Что рассказывать?    — Как ты докатился до жизни такой, что твой личный псих-блондин пасет тебя на заданиях, а Ичиро смотрит на вас обоих, как на бесплатный цирк.    Натаниэль промолчал. Слова застряли где-то в горле, не желая складываться в предложения.    — Ну, — Моника покосилась на него. — Я жду.    — Ты полгода пропадала, — сказал он вместо ответа. — Даже сообщения не читала.    Девушка сбавила скорость, свернула на обочину и заглушила двигатель. В салоне стало тихо — только дождь барабанил по крыше, создавая иллюзию безопасности, которой не было и в помине.    — Ты злишься, — сказала она.    — Нет.    — Злишься. Имеешь право.    Натаниэль смотрел в окно. Капли стекали по стеклу, перегоняя друг друга, сливаясь в тонкие ручейки, и за этим можно было наблюдать бесконечно, лишь бы не смотреть на Монику, лишь бы не думать о том, что сейчас придется говорить.    — Я не знал, жива ты или нет, — сказал он. — Ичиро сказал: «Задание». Больше ничего.    — Потому что я сама попросила не говорить.    Он повернул голову. Моника смотрела прямо перед собой, на темную дорогу, уходящую в никуда.    — Я не могла вернуться, — сказала она. — Не в том состоянии. И не могла, чтобы ты меня видел такой.    — Какой?    Она не ответила. Вместо этого достала пачку сигарет и протянула ему. Натаниэль взял, прикурил от ее зажигалки, и салон наполнился дымом.    — Я была в Бангкоке, — сказала Моника. — Три месяца в реабилитационном центре.    Натаниэль замер.    — Что?    — Не то, что ты думаешь, — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья, только усталость. — Не наркотики. Я… — она запнулась, подбирая слова, словно они были рассыпаны где-то глубоко внутри и нужно было время, чтобы собрать их обратно. — Я перестала чувствовать пальцы. Сначала на правой руке, потом на левой. Врачи сказали: нервное истощение, многозадачность, хронический недосып. И если не остановиться, я вообще не смогу держать оружие.    Она сделала глубокую затяжку, и дым медленно вытекал из приоткрытого окна, растворяясь в ночи.    — Ты знаешь, кто я без оружия, Нат? Никто. Очередная баба с травмой, которая не умеет ничего, кроме как убивать. И если я теряю навык, Ичиро теряет ко мне интерес. А если он теряет интерес, меня ждет либо пуля в затылок, либо… — она повела плечом, не желая договаривать. — В общем, я выбрала реабилитацию. Три месяца иглоукалывания, физиотерапии и групповой терапии с тайскими фермерами, у которых артрит.    Натаниэль смотрел на ее руки. Сильные, спокойные, лежащие на руле. Без следов шрамов, без видимых повреждений. Обычные руки обычного человека. Только Нат знал, сколько смертей они на себе несут.    — Сейчас все в порядке? — осторожно поинтересовался парень.    — Сейчас я могу держать пистолет, — ответила Моника. — И пить кофе по утрам без молока. Это мой новый уровень счастья.    Она посмотрела на него. Впервые за весь разговор прямо и открыто.    — А ты?    — Что — я? — Нат нахмурился.    — Ты похудел. У тебя трясутся руки. Ты смотришь на Эндрю так, будто он — единственный якорь в шторм. Ичиро тебя трахает, Ичиро тебя использует, Ичиро решает, когда тебе дышать. А ты все еще здесь. Почему?    Натаниэль молчал. Слова застряли в горле колючим комом, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть.    — Потому что некуда бежать, — сказал он наконец.    — Тогда борись.    — Я борюсь.    — Нет, — Моника покачала головой, и в этом жесте было столько усталой мудрости, что у Ната перехватило дыхание. — Ты выживаешь. А это разные вещи.    Она протянула руку и коснулась его запястья. Там, где под тканью кофты скрывались старые и новые следы — синяки, шрамы, отметины, каждая из которых имела свою историю и своего владельца.    — Ты помнишь, чему я тебя учила? — спросила она. — Первое правило?    — Не привязываться.    — Не привязываться к тому, что могут отнять, — поправила она его. — Потому что это дает врагу рычаг.    Веснински посмотрел на ее пальцы на своем запястье. Дождь усилился, и по крыше застучало настойчивее, требовательнее, будто кто-то хотел ворваться внутрь.    — Я не могу тебя защитить, Нат, — выдохнула девушка. — Не от Ичиро, не от твоего отца. Но я могу быть рядом. И когда он снова пошлет тебя на убой — я буду страховать. Когда тебе понадобится уйти — я открою дверь. Это все, что я могу.    — Этого достаточно, — сказал Натаниэль.    Моника усмехнулась.    — Ты такой идиот.    — Знаю.    Парень слабо улыбнулся, и девушка потрепала его по голове — жест такой естественный, такой материнский, что у Ната на секунду защипало в глазах.    Она завела двигатель, и машина плавно вырулила на трассу.    — Ты ему доверяешь, ну, Миньярду?    Натаниэль задумался, переводя взгляд за окно, где мелькали редкие огни придорожных кафе и заправок.     — Не знаю, — сказал он честно. — Но он единственный, кто не пытается меня использовать. Он просто есть.    — Просто есть, — повторила Моника, и в ее голосе послышалась усмешка. — Звучит как херовая причина для доверия.    — Звучит как лучшая из всех, что у меня были.    Они встретились взглядами, и Моника неуверенно, но кивнула.    — Ладно, — сказала она. — Посмотрим. *    Натаниэль вернулся в общежитие Лисов в половине шестого утра.    Небо начинало светлеть — грязно-серое, низкое, обещающее еще один пасмурный день. В коридорах было пусто, только где-то на первом этаже возился уборщик, гремя ведром и шваброй.    Он зашел в комнату тихо, стараясь не шуметь, но Жан не спал. Он сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене: колени подтянуты к груди, руки обхватывают ноги, словно он пытается удержать себя от падения. В сером предутреннем свете его лицо казалось совсем бледным, синяки — чернильными разводами на старой бумаге, въевшимися в кожу напоминаниями о том, что случилось.    Веснински замер на пороге.    — Ты не спал, — сказал он.    Моро не ответил. Смотрел на него — единственным глазом, который открывался полностью. Второй все еще заплывал фиолетовым и желтым, но уже не так сильно, как неделю назад. Процесс заживления шел, но внутри, Нат знал это точно, заживало все гораздо медленнее.    Натаниэль закрыл дверь и медленно сел на свою кровать — напротив Жана, в полуметре. Расстояние, которое можно было преодолеть одним движением и которое при этом казалось непреодолимым.    — Я принес кофе, — сказал он. — Внизу, в автомате, ты такой пьешь.    Жан молчал.    Натаниэль поставил стакан на тумбочку рядом с его кроватью. Пластиковая крышка тихо щелкнула, и этот звук показался оглушительным в тишине.    — Остынет, — сказал он.    Парень посмотрел на стакан, потом снова на Натаниэля. Его губы шевельнулись, но звук не вышел — только сдавленный выдох, будто голос застрял где-то и не мог пробиться.    — Не говори, если больно, — Натаниэль подался вперед.    Моро мотнул головой, резко, даже почти зло. Схватив стакан, он отпил маленький глоток и сморщился — обжегся.    — Горячий, — выдохнул он.    Голос был сломанный, но это был голос. Натаниэль почувствовал, как в груди разжимается туго сжатая пружина, которую он носил в себе все эти дни.    — Я думал, ты вообще не заговоришь, — хрипло сказал он.    — Я думал, ты не вернешься, — ответил Жан.    Тишина повисла между ними, но теперь она была другой. Не враждебной, не ледяной, а просто усталой.    — Где ты был? — спросил Жан.    — Работа.    — Опять?    — Опять.    Жан поставил стакан на тумбочку, почти беззвучно.    — Знаешь, — сказал он, глядя на свои руки со шрамами и синяками, — я все эти годы думал, что самое страшное — это когда Рико приходит. Когда его дружки держат тебя за руки, и ты знаешь, что сейчас будет больно, и унизительно, и ты ничего не можешь сделать.    Натаниэль прикрыл глаза, пытаясь отогнать от себя возникающие перед глазами картинки, но они все равно просачивались сквозь веки.    — А потом ты вытащил меня оттуда, — продолжил Жан. — И я лежал здесь, в этой комнате, и слушал, как ты дышишь во сне. И понял, что самое страшное — это не когда больно. Самое страшное — когда ты уходишь и я не знаю, вернешься ли.    Моро поднял голову. В его глазах — единственном открытом глазу — стояли слезы, но голос был ровным, будто он давно принял эту правду и теперь просто делился ею.    — Я не могу потерять тебя, Нат. Ты единственный, кто… — он запнулся, не в силах закончить фразу. — Я не переживу, если ты уйдешь и не вернешься.    Натаниэль смотрел на него. На этого человека, который прошел через ад и все еще боялся не за себя, а за него.    — Я всегда возвращаюсь, — твердо сказал он.    — Пока да.    Голос Жана задрожал, и внутри у Веснински снова все сжалось.    — Жан…    — Нет, — Жан покачал головой. — Не надо мне врать, не надо говорить, что все будет хорошо. Я не ребенок и знаю, что ты делаешь. Ичиро, Эндрю, твой отец — ты висишь между ними, и каждый тянет в свою сторону. Рано или поздно ты порвешься.    — Тогда буду жить с дырами, — Нат попытался отшутиться, но голос предательски дрогнул. — Я привык.    — А я не привык! — голос Жана сорвался, прозвучал почти криком. — Я не привык, слышишь? Ты не имеешь права решать за меня, что я могу выдержать, а что нет.    Натаниэль протянул руку, но Жан отшатнулся, будто прикосновение могло обжечь.    — Не надо, — сказал он. — Не надо меня успокаивать, я не хочу быть спокойным. Я хочу, чтобы ты перестал играть в героя.    — Я не герой, — парень старался держать свои эмоции при себе, но хриплый голос начал его выдавать.    — И в этом проблема, Лепрекон, — Моро усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что у Ната перехватило дыхание. — Герои умирают красиво. А ты просто устал и не знаешь, как остановиться.    Он помолчал, глядя куда-то в стену, в никуда. Потом взял стакан с кофе, уже не такой горячий, и снова сделал маленький, в этот раз аккуратный глоток.    — Знаешь, о чем я думал, когда лежал там, в Гнезде? — спросил он. — Под ними. Когда они делали это.    Натаниэль не ответил. Не мог.    — Я думал: «Сейчас придет Нат. Он всегда приходит». И ты пришел. — Жан посмотрел на него. — Но однажды ты можешь не успеть или у тебя не будет сил. И я не хочу жить в мире, где ты не приходишь.    — Я не планирую умирать, — серьезно сказал Веснински.    — Ты не планируешь жить, — возразил Жан. — Это разные вещи.    За окном начинало светать.    — Я не знаю, как это исправить, — неуверенно признался Нат. — Я не знаю, как выбраться из этого дерьма. Я просто тяну время и ищу лазейки, но каждый раз, когда я думаю, что нашел выход, оказывается, что это просто еще один поводок.    — Ты не обязан все решать сам, — сказал Моро.    — А кто еще?    — Эндрю, — Жан произнес это имя без прежней вражды, просто как факт, как данность. — Кевин. Моника. Даже я.    Натаниэль поднял голову.    — Ты?    — А что, не похож? — Моро попытался улыбнуться, однако получилось криво, но это была попытка. — Я, может, не умею стрелять. Но я умею ждать. И я умею помнить, что ты — не расходный материал, даже когда ты сам в это не веришь.    Он протянул руку. Медленно, давая Натаниэлю время отстраниться, давая ему выбор. Но он не отстранился.    Пальцы Жана коснулись его запястья — там же, где час назад касалась Моника. Теплые, живые, настоящие.    — Ты не один, — сказал Жан. — Ты никогда не был один, просто забыл.    Натаниэль смотрел на их руки, потом перевел взгляд на парня. На его разбитое, но такое родное лицо.    — Я не обещаю, что смогу остановиться, — пробормотал он. — Ичиро не отпустит, отец не отстанет.    — Я не прошу обещать, — с пониманием кивнул Жан. — Я прошу — не забывай возвращаться.    Веснински кивнул.    — Хорошо.    Напарник отпустил его руку. Взял стакан с кофе, допил одним глотком, будто ставил точку в этом разговоре.    — Спать иди, — сказал он. — У тебя под глазами круги глубже, чем у меня синяки.    — Сам иди.    — Я уже не сплю. Буду смотреть в потолок и думать о смысле жизни.    — Только думай тихо.    Жан усмехнулся — в этот раз почти нормально, почти по-прежнему.    — Иди уже.    Натаниэль лег на свою кровать, поверх одеяла, не раздеваясь. Уставился в потолок, где плясали блики от проезжающих машин.    Моро сидел на своей кровати, обхватив колени, и смотрел в окно.    В комнате было тихо. Только их тяжелое дыхание. *    В семь утра в коридоре загремела тележка уборщицы.    В восемь за стеной заиграла музыка — Никки наконец встал и включил свой обычный инди-поп, правда не надолго. Нат подозревал, что этому поспособствовал Эндрю.    В половине девятого Веснински все еще не спал. Смотрел в потолок и размышлял.    Жан молчал, но его молчание теперь было не ледяным, а теплым, как старая одежда, в которой удобно и безопасно.    — Завтра, — сказал вдруг Жан, не оборачиваясь от окна. — Расскажешь мне про Эндрю. По-нормальному, без твоих «все сложно».    Натаниэль моргнул.    — Зачем?    — Затем, что ты на него смотришь так же, как на кофе, который мне приносишь, — ответил Жан. — Как будто это единственное, что держит тебя в вертикальном положении.    Пауза. Тишина, заполненная пониманием.    — И мне надо знать, стоит ли мне его бояться или уже можно начинать уважать.    Натаниэль подумал. Перебрал в голове все, что было между ним и Эндрю — ссоры, молчание, прикосновения, взгляды, которые говорили больше слов.    — Не знаю, — сказал он. — Я сам еще не решил.    — Тогда будешь решать вслух, — отрезал Жан. — Я тоже хочу поучаствовать.    Парень усмехнулся.    — Договорились.    Свет за окном становился ярче, начинался новый день. И, кажется, Натаниэль впервые за долгое время не хотел, чтобы этот он закончился быстрее.