Нет доступа

      По вечерам восьмилетняя Луна любила пить чай с мамой, делясь своими тайным секретами и рассуждая о будущем, вот и сейчас она осторожно толкнула дверь в лабораторию и робко вошла внутрь, сжимая в руках мягкую игрушку — серебристого единорога.       — Мам, мне не спится! — с детской непосредственностью сообщила Лавгуд, немного потупив взгляд из-за небольшой лжи.       Она бесхитростно улыбнулась, и её маленькие ножки побежали к столу, за которым сидела Пандора.       Детский взгляд немного зацепился за растрёпанные грязные волосы, несвежую одежду и лихорадочный блеск в тёмных глазах, однако Луна решила, что ночь просто искажала детали и поэтому тем самым подстёгивала её воображение.       Сейчас Полумна думала о том, что мама напоминала тех страшных и злобных ведьм из детских сказок и считалок, про которых она любила читать тайком — естественно, ночью под одеялом, пока все спят.       Пандора всегда одевалась по последней моде, а пепельные, слегка вьющиеся волосы и голубые глаза, будто сама луна отражалась в них, тонкая талия и длинные ноги вызывали трепет в сердцах мужчин и зависть у женской половины.       — Луна! — миссис Лавгуд вздохнула и мигом потушила сигарету о пепельницу, пряча полупустую бутылку вина и снотворное. — Мне осталось провести последние исследования над новым экспериментальным заклинанием.       Её взгляд затухал каждую весну, и, как Пандора ни старалась, она не могла унять монстров внутри разума, словно там жил некто жестокий и самозабвенно дёргал за ниточки, издеваясь над бессловесной куклой.       Она неоднократно пыталась найти решение ментальной проблемы вместе с Ксенофилиусом, однако магические целители уверяли Пандору в том, что у неё просто затянувшаяся апатия от скуки, и рекомендовали проводить больше времени на природе, а Пандора думала о том, что медленно сходит с ума, и от этого ей становилось очень страшно, но она не хотела так жить, боясь причинить вред своей дочери, мужу или друзьям в порыве приступа параноидальных голосов, сплетающихся в хор.       Ксенофилиус категорически не приветствовал её идею о том, что стоит обратиться к маггловским врачам и отбросить чистокровную гордость, поэтому Пандора смирилась и пыталась бороться до тех пор, пока силы совсем не истощились.       — Мам! Ты прочитаешь мне сказки Барда Бидля? — ноющим тоном попросила Полумна и дотронулась до её руки.       Странно было наблюдать маму такой растерянной и испуганной, словно жизнь уходила из её глаз, наполняя их разъедающей пустотой.       Может быть, потому что утром она хулиганила и случайно разбила дорогую вазу эльфийской работы? Но ведь Луна тысячу раз извинилась и даже отбыла унизительное наказание, стоя в углу.       — Поиграй у камина, моя зайка. Я почитаю тебе попозже, хорошо? — вздохнула Пандора, и печальные глаза наполнились слезами.       Её изящные пальцы дрожали, и она старалась не рассыпать ингредиенты, доставая их из мутных флаконов, которые были опутаны паутинками.       Подготовительная часть в виде выкладки защитного купола поможет избежать неожиданных проблем — например, вспыхнувшей искры или образовавшейся молнии.       Ты должна убить себя, Пандора! Мы пойдём в новый мир, более чистый и невинный! — шептал искушающий голос, давая ей сладкие обещания, будто давнему другу. — У девочки останется отец. Они будут счастливы и без тебя.       Пандора прикусила нижнюю губу из-за обуявшего её напряжения, и первые капельки пота выступили на лбу.       Мерзкий голос вернулся. Как не вовремя — он мешал ей сосредоточиться на экспериментальных изысканиях.       Её дрожащие губы двигались в такт произносимому заклинанию, и вспышка охватила комнату, однако не погасла, а лишь разрослась, задевая её запястья и оставляя багряный ожог.       Что-то пошло не по плану, и тревога разрасталась в груди, отдавая пульсирующей тупой болью в затылке.       — Луна! Быстро спрячься под столом и закрой глаза! — задыхающийся голос Пандоры дребезжал, словно износившиеся стекла, а затем надломился, выдавая её страх. — Не выходи до тех пор, пока я не скажу.       Полумна непонимающе посмотрела в ответ, однако сжала игрушку, залезла под стол, а потом закрыла лицо руками и смотрела на происходящее сквозь пальцы.       — Ааааа! — закричала животным голосом Пандора, будто изнутри исторгалось что-то зловонное и мрачное.       Боль пронзила каждую клетку её тела — от этого не было спасения. Эффект от заклинания губительно разрастался, и изо рта уже вырывался тёмный дым неизвестного происхождения.       Она прикрыла глаза и ощутила невесомость, словно злобный голос преподнёс ей подарок и теперь возносил на небеса. Кровь, вытекающая изо рта и лопнувших сосудов глазных яблок, пачкала лежащую бумагу и тонкую белую сорочку, превращая белые кружева в алый узор.       Конечности выворачивались с оглушительным хрустом, и Пандора увидела, что её бедренная кость торчала в ноге под неестественным углом. Темнота. Освобождение.       Она упала и с глухим стуком ударилась о землю, не в силах противостоять неизвестного рода магии — зловещему импульсу, который Пандора не могла контролировать, — и поэтому ей оставалось лишь смиренно ждать своей участи, но только вместо счастливого финала начался трагический акт в уродливой мизансцене.       — Мама! Мама! — Луна не смогла выполнить приказ матери, данный ранее, поэтому кинулась вперёд, к ней. Сердце быстро стучало и неприятно отдавало в ушах, дёргая барабанные перепонки. — Мама! Вставай! Пожалуйста, мама, ты меня пугаешь!       Она кричала, практически переходя в тональность визга, и пыталась поднять Пандору изо всех своих сил, ощущая треснувшую ткань узкого платья. В конце концов, Полумне это удалось, и хрустящие от напряжения руки бережно положили голову матери к себе на колени.       Её запястья были в крови, и она ощутила в груди звериную панику, а перед глазами начала вращаться комната. Всё происходящее — безумие или же сюрреализм. Это не могло быть правдой.       Отец должен был вернуться из путешествия только завтра. Его пригласили на конную охоту, и он планировал поймать среди нетронутой природы новый вид мозгошмыгов, а затем показать их Полумне.       — Луна, прости. Я ошиблась в заклинании или оно было слишком мощным для меня, — Пандора провела рукой по её фарфоровой щеке и смахнула слёзы. — Я не причиню тебе вреда. Не поддавайся голосам как я. Я так слаба. Прости.       Дотянувшись до журнального столика, Лавгуд схватила мамину волшебную палочку и попыталась вспомнить Исцеляющее заклинание, направляя конец древка на грудь Пандоры. Время замедлялось, будто к нему применили Парализующее.       Это был лишь сон, не так ли? На самом деле она просто перечитала страшилок, и это разыгравшееся воображение рисовало ей такую картину? Ведь не может самый главный в жизни страх происходить наяву и не останавливаться.       — Вулнера Санентур! — Луна сморщила нос и от напряжения клацнула зубами.       Такое заклинание она слышала от отца, который иногда использовал его для Пандоры, когда та несколько раз так же неудачно экспериментировала с заклятиями. Тогда всё обходилось, вот и сейчас Полумна справится и поможет маме.       Из палочки не вырвалось ни единой магической искры, несмотря на её отчаянные попытки. Луна упорно повторяла снова и снова, пока её голос не превратился в шёпот, а затем в сдавленный хрип. В лёгкие заливался свинец и мешал ей дышать, заставляя комнату крутиться быстрее и быстрее как разноцветные стёкла, которые двигались в калейдоскопе.       Полумна не заметила, сколько прошло времени, и лишь из раза в раз повторяла заклинание, даже не замечая того, что Пандора уже не дышала, а её кожа начала бледнеть.       Чёрный туман, а точнее, что-то необъяснимое постепенно истончалось и улетало сквозь полуоткрытую форточку.       Луна уже не могла говорить и просто беззвучно плакала, молясь о маме и надеясь на то, что скоро вернётся отец и прогонит чудовищный кошмар. Ксенофилиус всегда мастерски разруливал проблемы — для него не существовало ничего невозможного в области магии и финансовых перипетий.       Она не знала, сколько времени просидела, не обращая внимания на застывшее тело и давящую тяжесть в животе, словно туда кинули валун, усиливая попытки отобрать улетающий рассудок.       Дверь распахнулась, и взъерошенный, немного уставший Ксенофилиус в конных бриджах и кожаных сапогах со шпорами замер на пороге, прежде чем кинуться к ним.       — Полумна! Что случилось? Ты… ты… — его зрачки расширились, когда он увидел бездыханную жену в крови и дочь с волшебной палочкой в руках. — Что ты сделала?       Ксенофилиус не смог сдержать эмоций и начал трясти Луну за плечи, отчего та вздрогнула.       Что за чертовщина произошла, когда он отсутствовал дома пару дней? Неужели прекрасная Полумна случайно убила любовь всей его жизни, неразумно взяв в руки волшебную палочку? Негодование охватило Ксенофилиуса, и его кадык напрягся, когда он слегка хрустнул мышцами шеи, разминая её.       — Я пыталась помочь. Мама проводила очередной опыт с заклинанием, — фигура Луны съёжилась под строгим отеческим взором.       Неужели она сделала что-то плохое, если отец так злился? Полумна зажала между зубами дрожащую нижнюю губу и невольно ощутила пронизывающие мурашки, возникшие вдоль позвоночника — становилось очень холодно, несмотря на огонь в камине.       — Ты пойдёшь в душ, а затем сядешь в своей комнате и не будешь оттуда выходить, пока я не скажу тебе, — Ксенофилиус строго посмотрел на дочь, убирая её маленькие потные ладошки с лица жены.       Он проводил Полумну, находящуюся в состоянии шока, до детской и вернулся, падая на колени перед телом бездыханной Пандоры и крича от душащей боли, будто раненый зверь, которого оставляют умирать, специально продлевая муки.       Сердце превратилось в гранитную крошку от осознания невыполнимой потери.

***

      Священник в рясе читал заупокойную молитву.       Мрачный дождь и чёрные зонтики усиливали гнетущее впечатление; сырая земля противно чавкала под ногами, облепляя костями одежду и обувь тех, кто пришёл проводить Пандору Лавгуд в последний путь.       Луна изо всех сил держала небольшой зонтик в руке, который пытался улететь к облакам — совсем как мама. Она не могла перестать плакать и вовсе забыла о том, когда последний раз спокойно спала в своей уютной спальне.       Несмотря на заверения отца, Полумна ощущала тяжкую вину за случившееся. Она замкнулась в себе и почти ни с кем не разговаривала, даже с любимым домовиком Крошкой.       Луна сильнее надвинула на голову капюшон, но это не помогло ей спрятаться от косых взглядов, а затем сняла перчатку и зачерпнула горсть земли, кидая на крышку гроба. Она дрожала от пронизывающего ветра, который забирался под тонкое хлопковое чёрное платье, а промокшие туфли уже неприятно облегали ступни.       Ксенофилиус был настроен против её присутствия на похоронах, так как сие событие являлось особенно травмирующим для детской психики, однако Полумна смогла убедить отца попрощаться с мамой и просто заверила его в том, что сможет преодолеть это.       Но было ли это правдой? Или же Луна лгала самой себе? Как справиться с таким ударом судьбы и не сойти с ума, когда тебе всего восемь лет?       — До встречи на той стороне, мама. Я так тебя люблю, — прошептала Полумна, ловя слезинку тыльной стороной ладони.       Кажется, что сейчас каждый надгробный камень шептал ей свою заунывную мелодию. Она впервые увидела странное существо, похожее на лошадь, но состоящее только из костей, с красными круглыми глазами, и выглядывающее из леса.       — Вы видите лошадку-скелета? — спросила Луна и подняла глаза, обращаясь к какому-то мужчине и затерявшись среди одинаковых траурных одежд.       — Здесь никого нет, девочка. Никаких существ — только волшебники и волшебницы, — мужчина покачал головой и скептически огляделся вокруг.       — Простите, мне показалось, — торопливо добавила Лавгуд и зажмурилась, надеясь на то, что лошадь реальна и она не тронулась рассудком.       Однако неведомое существо не исчезло, а напротив, горделиво подняло шею, затем перебирало землю длинными сухими ногами, поднимая бурую пыль от копыт, косилось белыми глазами, что-то фырчало, расправляло перепончатые крылья, словно у летучей мыши, и несколько раз хлопало ими, будто приглашая познакомиться. Его вытянутая мордочка напоминала Луне маленького дракона.       — Я принесу тебе еду позже, ведь ты недалеко от моего дома, — прошептала Лавгуд, когда подошла ближе, пользуясь тем, что взрослые отвлечены скорбью.       Он был таким красивым, но от него веяло затхлым запахом смерти. От его жилистого туловища нет тепла, кроме, пожалуй, обжигающего дыхания, способного свалить с ног.       Луна осторожно протянула ладонь и дотронулась до костлявой морды, наблюдая за тем, как существо замирает и, кажется, получает удовольствие от этого процесса.       Трогательное общение длилось немного и вскоре ускользнуло, поэтому животное ушло в глубину леса ещё до наступления отчётливого удара подошв о гравийную дорожку.       — Луна! Ты почему так далеко ушла от меня? — Ксенофилиус обнял Полумну за плечи, опустившись на уровень её роста.       — Я просто увидела скелета с крыльями, обличье которого напоминает лошадь, — объяснила Лавгуд.       Кажется, она придумала новую тему для их семейного издательства «Придира».       Отец являлся блестящим магозоологом и постоянно писал о новых или малоизученных существах, таких как мозгошмыги, гелиопаты, нарглы, морщерогие кизляки.       — Фестрал? Суеверия молвят о том, что их появление приносит несчастье и смерть тем, кто их увидит, однако я думаю, что эти прекрасные существа недооценены, — Ксенофилиус вздохнул и почесал подбородок, приглаживая волосы, спутанные от дождя.       — Я никогда раньше не видела фестрала. Почему? Сегодня особенный день? — Луна думала об этом существе и о новом слове «суеверие», которое точно стоит посмотреть в словаре позднее.       — Они появляются в печальные моменты — например, когда на глазах волшебника или волшебницы кто-то умирает, — Ксенофилиус не хотел скрывать или лгать, тем самым искажая информацию.       Луна раздумывала над прозвучавшим ответом. Он звучал и ощущался очень жестоко, словно на таких, как она, нанесли несмываемое клеймо, которое ничем не удалить — клеймо с дыханием самой смерти. Полумна не удивилась бы, если старуха с косой и сейчас смеётся неподалёку, наслаждаясь разрушенной и некогда счастливой семьёй.

***

      Восьмилетний Фенрир не переставая бубнил и тащил за собой сломанную ветку, которая была нужна для шалаша. Он закатывал глаза каждый раз, когда отец говорил ему про какие-то правила оборотней и про кодекс. Так скучно было это слушать — аж веки начинали тяжелеть, и Фенрир боялся, что в какой-то из дней он точно упадёт на землю и уснёт.       — Фенрир! Ты должен помнить главное правило: не попадаться людям на глаза. Никто не должен знать о том, что ты оборотень и где мы живём, — широкоплечий мужчина со шрамом на щеке строго поглядел на Фенрира, который сосредоточенно тащил спиленную ветку и пыхтел от напряжения.       — Почему? Мы же никого не кусаем и примерно себя ведём. Я не понимаю, — Фенрир озадаченно посмотрел на него снизу вверх, отчего Билл — его отец — встал на одно колено, уравновешивая разницу в росте.       Фенрир был чрезвычайно горд своими первыми превращениями в огромного волка изо дня в день. Он тренировался, наращивал мышечный корсет, развивал координацию и бесконечно хвастался перед менее успешными товарищами.       Единственное, что расстраивало Фенрира — это то, что он не мог рассказать про свою крутую способность друзьям, которые не являлись членами стаи, и ещё он хотел почаще бывать в городе, а не безвылазно торчать в лесу.       В Лондоне было множество развлечений: сладкая вата, Косой Переулок со всякими волшебными штуками. Фенрир уже заказал себе на день рождения пищащий волчок и огромную шляпу волшебника как у Дамблдора.       Отец всегда тепло отзывался о нём и рассказывал о его безграничной мудрости и доброте, а также о разрешении учиться в Школе чародейства и волшебства Хогвартс.       Билл так красочно описывал минувшие школьные будни, когда они традиционно сидели вместе у вечернего костра, наслаждаясь расслабляющим запахом ольховых дров, что Фенриру не терпелось увидеть замок воочию и попробовать знания на вкус.       Естественно, Распределяющая шляпа должна была отправить его на самый лучший факультет — Слизерин, ведь там учились его родители. Фенрир будет с гордостью носить серебристо-зелёную форму и радовать семью высокими оценками.       — Сын, многие волшебники считают оборотней неразумными существами, словно мы хуже животных, — с горечью объяснял Билл, сжимая большими руками плечи сына. — или бессловесное отребье, будто мы должны жить только в специально выделенных Министерством магии зонах, а кощунственный учёт оборотней ущемляет наши права и оскорбляет достоинство каждого из нас.       Его пронзительные голубые глаза старались подчеркнуть важность прозвучавших слов, затем растворившихся в воздухе.       Билл как вожак стаи всегда обеспечивал безопасность и финансовую составляющую. Обычно мужская часть оборотней из-за внушительной физической силы работала на рудниках, охотилась или же приручала драконов.       — Отребье? — изумился Фенрир и повторил про себя слово ещё несколько раз, перекатывая на языке, словно новый вкус конфеты.       — Никчёмные волшебники, морально разложившиеся и ведомые только биологическими инстинктами, — объяснил Билл, отечески гладя Фенрира по волосам.       Как его раздражал стереотип, укоренившийся в обществе на протяжении многих веков. Оборотней всегда считали опасными и свирепыми тварями. Сначала на них охотились и пытались истребить, но они выжили как вид вопреки всему и даже приобрели вес — правда, пока только в криминальных кругах.       С приходом Дамблдора в Визенгамот ситуация медленно, но стала меняться, сбрасывая старые декорации, однако бюрократическая машина оказалась неподготовленной к быстрым переменам, но Билл надеялся на то, что его сын интегрируется в уже новое общество, более терпимое к другим видам.       У оборотней появились права и обязанности: конечно, они были всё ещё ограничены, нежели у обычных волшебников. Официально им разрешали поступать в учебные учреждения и занимать государственные должности, но только из одобренного перечня.       — Я могу считать и читать простые рассказы, я не глупый. Я не отребье, и вся наша стая цивилизованная, а вообще я думаю, что мы должны закончить шалаш, пока дождь не нагрянул и мы не промокли до нитки, — Фенрир кивнул на почти достроенное укрытие.       — Хочешь попить там чай и представить себя воином? — усмехнулся Билл и взял в руки молоток и гвозди.       Выверенными движениями он прикрепил к каркасу последнюю ветку среднего размера, расположив острой частью вверх, а затем разглаживая лепестки. Последний штрих — прибить шкуру оленя над входом, дабы защитить его от залетающей пыли и выпавших осадков.       Тщательную проверку на прочность в виде небольшого раскачивания импровизированный домик успешно прошёл, поэтому Билл кивнул и разрешил сыну зайти внутрь.       Фенрир опустился на плед и поднял глаза к сложенному потолку, сквозь него замечая красоту звёздного неба, будто каждую ночь небесный художник сначала стирал, а затем рисовал всё заново.       — Какое классное у меня тайное место! — он улыбнулся, и в уголках круглых щёчек появились милые ямочки.       Фенрир откинулся на плед и прикрыл глаза. Шум разбивающихся волн о скалы усыплял и заставлял невольно поддаться царству Морфея.       — Я отойду по делам, сын. Не балуйся, — Билл строго посмотрел, отчего тот открыл глаза и утверждающе кивнул. — Ты за старшего в лагере.       Фенрир посмотрел вслед уходящему отцу, а затем лёг на пол шалаша, поправляя ловушку для снов — круглый обруч, украшенный переплетёнными красными шерстяными нитками и бусинами разных форм и размеров.       Он незаметно для самого себя заснул, хотя не должен был. Его прямая обязанность как единственного сына в отсутствие отца — защищать лагерь и заблаговременно предупреждать о появлении врагов.       Фенрир, проснись! Что-то не так. Просыпайся! — инстинкт самосохранения настойчиво пытался разбудить его. Это удалось сделать только с третьей попытки.       Голубые глаза распахнулись, а ресницы удивлённо затрепыхались, когда в лёгкие залетел горелый запах дыма, заставляя Фенрира закашляться.       Кто-то поджёг его шалаш? Завистливый друг или же на окраину территории проникли неизвестные путники с недобрыми намерениями?       Фенрир вовремя выскочил, как раз избегая падающей горящей листвы и веток с крыши шалаша. Он кашлял из-за едкого дыма, который сдавливал лёгкие, отполз в заросли и затаился в них, слыша приближение чужих голосов.       — Пацан сгорел? Даже костей не осталось, — захихикал мужской голос. — Так и надо этим ничтожествам. Какие права могут быть у оборотней?       — Одним уродом меньше, — холодно добавил второй.       Фенрир осторожно выглянул из зарослей кустистой ивы и увидел четверых мужчин в чёрных мантиях и блестящих сапогах. Они были похожи на богатых волшебников — холёные и самодовольные — и у них был такой взгляд, который он видел много раз — наглый и развращённый вседозволенностью.       Он отчаянно думал над тем, как выбраться из ловушки, в которой случайно оказался, ибо ослабил бдительность: глупо уснул и проспал аж до наступления сумерек.       Фенрир не придумал ничего лучше, чем превратиться в дымчатого волка с голубыми круглыми глазами.       Он был горд собой, и его грудь распирало от важности. Видел бы его папа! Пушистые уши прислушались к звуку и выхватили четверых волшебников, которые продолжали кощунственные разговоры. Как бы они ни старались, но от его волчьих инстинктов им не укрыться. Зубы оскалились в агрессивной гримасе. Фенрир прижался к земле и был готов сделать прыжок, для того чтобы немного испугать их и предупредить о том, что это чужая земля, но ни в коем случае не причинить им вред.       В голове крутились различные фразы, содержащие аккуратный и ненавязчивый вопрос — «Зачем они пожаловали сюда?», но для начала он отбежал подальше и начал выть на мерцающую луну, скрытую за облаками, ибо необходимо было предупредить своих об опасности для того, чтобы они смогли спрятаться в подземных тоннелях, вырытых для таких случаев.       Возможно, подозрительные путники просто примут его за волка и уйдут, ведь многие волки тоже воют на луну, не так ли?       Чеканящие шаги остановились и замерли. Фенрир даже перестал дышать и боялся издать звук, который бы выдал его с головой.       — Остолбеней, — жёсткий голос прорезал оглушительную установившуюся тишину.       Фенрир упал на землю, не в силах пошевелиться. Ему было страшно, и он понимал, что доселе никогда не знал этого настоящего чувства.       — Попался, щенок, — первый человек отвратительно загоготал и ударил его носком блестящего сапога в живот. Он залился смехом, пока к нему не присоединился второй.       Фенрир закрывал лицо руками и корчился от боли, но не издавал ни звука. Он не хотел быть слабым или стать посмешищем.       — Охота на оборотней ещё никогда не была такой весёлой, — добавил третий. — Я не зря отвалил кучу галеонов на такое развлечение.       — Всё равно мерзкие животные не содержат в себе ни малейшей искры сознания, — поддержал четвёртый.       Они дали ему передышку, и Фенрир невольно превратился обратно в человека и встал на четвереньки, не желая преклонить голову.       Под рёбрами дико ныло, а ноги ощущались ватными; из виска хлестала кровь. Фенрир понимал, что сейчас он, возможно, умрёт и надеялся на то, что либо отец, либо кто-то другой поможет ему.       Он не знал, почему странные волшебники так пылают ненавистью к нему. Он — всего лишь маленький мальчик и пальцем никого не тронул.       — Отвечай, щенок! Ты один? Отбился от стаи? — зарычал первый и схватил Фенрира за густую шевелюру, натягивая волосы в пальцах до пульсирующей боли.       — Я один. Я жил в шалаше, — уверенно солгал Фенрир и с вызовом плюнул мужчине в лицо.       Он точно знал, что привести их в лагерь будет смерти подобно — тогда Фенрир подведёт всех и поставит под удар. Если судьбе так угодно, то он был готов отдать жизнь за других. Фенрир мысленно представлял образы родителей и прощался с ними, ведя внутренний диалог.       Он умрёт. Он умрёт. Это больно — умирать? Ещё никогда жадное дыхание смерти не ощущалось так близко. Фенрир чувствовал её присутствие за своим левым плечом, словно там вырос сам дьявол.       — О! А где твой никчёмный папаша? Ты хоть понимаешь то, что я говорю? — четвёртый одёрнул сюртук и по-садистски ухмыльнулся.       — Я разумный. Я всё понимаю. Это вы отбросы, — едко ответил Фенрир, сжимая ладони в кулаки.       Ногти впивались в нежную кожу и оставляли лунки в виде полумесяцев.       — Круцио! — взревел тот же мужчина с растрёпанными волосами.       Фенриру казалось, будто с него заживо сдирают кожу, и он кричал, совсем не узнавая свой голос. Он уже хотел сдаться и умолять о смерти, но внутренний огонь ещё упрямо горел внутри. Мальчишеский вопль агонии разносился по лесу и блуждал дальше, отталкиваясь от пышных крон деревьев.       — Иди сюда, — Фенрира схватили за шиворот и потащили к воде, а затем окунули туда его голову. — Мне кажется, такой маленький мальчик не может быть один.       Фенрир успел сделать большой вдох, прежде чем столкнуться с водной гладью. Он почти потерял сознание, но его вытащили из-под толщи воды, и Фенрир был даже рад тому, что его так грубо дёрнули за волосы, что аж вырвали клок.       — Я один, я один. Я отбился от стаи. Я один, — повторял он снова и снова, задыхаясь от недостатка воздуха.       — Я попробую ещё раз и тогда точно узнаю настоящий ответ, — холодно сообщил четвёртый. — Ныряй, малой.       В уши заливалась вода, а сосуды в глазах лопались от напряжения. Кислорода в лёгких было на один глоток. В глазах темнело. Это конец. Фенрир уже проигрывал.       Он впал в небытие, ощущая свободное падение, будто летит вниз со скалы свободной птицей, и галлюцинации настигли его плотной волной.       Громогласный рык отца и обеспокоенный голос матери — всё смешалось в один звук, в оглушающую какофонию, которую он не мог считать с двигающихся губ. Тело мальчика обмякло и падало в объятия водной стихии. Пусть течение крутит его, напоследок заключая в приветственные, однако холодные объятия.

***

      — Фенрир! Фенрир! Очнись! — требовательно повторял голос и продолжал нажимать на его грудную клетку, чуть ли не ломая рёбра внутри. — Сын!       Фенриру совсем не хотелось просыпаться, и вдалеке виднелась фигура без лица, молчаливо протягивая ему руку. Он обернулся и увидел дверь, которая была окружена белым светом. Фенрир колебался в выборе пути. Кажется, зовущий находился по ту сторону. Он вопросительно посмотрел в пустоту, покачал головой и всё-таки не схватил фигуру за руку в ответном жесте, а напротив, пошёл обратно. Фенрира затянуло в водоворот, прежде чем его выбросило в реальность.       — Отец? — его веки задрожали, перед тем как открыться.       Фенрир судорожно кашлянул и скривился, выплёвывая остатки воды.       Отец спас его — он очень вовремя появился. Фенрир вздохнул и крепко обнял его за плечи, думая о том, что ему невероятно повезло. Он даже не сразу заметил истерзанные тела, больше похожие на оторванные куски тел. Было так много крови.       — Фенрир, тебе надо в лазарет. Ты ранен, — с беспокойством ответил Билл, сжимая сына в руках и едва удерживаясь от слёз.       Он думал о том, что потерял единственного сына, когда раздался крик, дошедший эхом аж до конца леса. Билл бежал, обгоняя ветер, и всё-таки успел выловить мёртвое — на первый взгляд — тело из русла реки.       — У меня просто разбит нос, и я ударился краешком головы о камень. Я в порядке, — Фенрир сжал губы и обвёл взглядом пляж, который утратил невинные краски и стал местом битвы. — Ой, — он вздохнул, когда встал и ощутил боль во всём теле, словно он лёг на шпалы и оказался под несущимся поездом.       Фенрир уже не сможет воспринимать мир, как прежде, и, пожалуй, только сейчас осознал заповеди отца: сторониться и не доверять другим. Будь он проклят, если кому-то расскажет о своём происхождении!       — Ты — мой маленький герой! Ты вовремя оповестил всех, но нам надо убираться из этого места: вдруг такие же волшебники вернутся вновь, — Билл улыбнулся и взял его за руку, помогая идти.       Сердце сжалось, когда он увидел Фенрира таким напуганным и избитым. Нелюди. Билл не жалел о том, что растерзал их, и даже смаковал оставшуюся кровь врагов во рту, перекатывая её языком по нёбу.       Они дошли до лагеря, и плечи Фенрира слегка расслабились, когда он понял, что очутился дома. Все сочувственно смотрели на него, однако ничего ему не говорили.       Пожалуй, Фенрир ни с кем не хотел разговаривать и поэтому просто лёг на больничную кушетку, около которой уже сидел целитель — и очень вовремя, так как голова опять стала шалить и закружилась.       — Я подожду снаружи. Если нужна будет помощь, то окликни, — Билл кивнул и слегка замер на пороге, прежде чем уйти.       Он знал, что Фенриру сейчас больно и обидно, и предоставил ему возможность прожить переживания самостоятельно, прежде чем тот сможет поговорить об этом.       Фенрир покорно выпил какие-то лекарства и поднял руки вверх, перед тем как снять грязную и разорванную футболку.       — Ты поправишься, — убедительно сказал целитель, внутренне содрогаясь от увиденных следов жестокости.       Он надел перчатки и сосредоточенно осмотрел повреждения. Пишущее перо фиксировало на пергаменте результаты осмотра, а также выводило рекомендации для лечения.       — Вам повезло, молодой человек! Вы — твёрдый орешек и настоящий герой! — целитель ухмыльнулся и подмигнул, специально выделяя слово «герой», чтобы хоть как-то утешить юного пациента.       На тонких губах Фенрира расплылась улыбка. Несмотря на плохое самочувствие, он надеялся на то, что вскоре забудет происшествие и вновь вернётся к обычной жизни.       Серьёзных травм не было, однако перспектива провести две недели в Больничном крыле вызвала у него тяжкий вздох.       Мерлин, Фенрир сойдёт с ума от скуки.       Он накрылся тонким хлопковым одеялом, натягивая его до подбородка, а затем отвернулся к стене, положив под голову свою ладонь.       Когда лазарет опустел, наступило время для ночных размышлений, и только стрелка бегущих часов разрезала кромешную тишину. Ночь сгустилась, усиливая безысходность и подчёркивая прошедшую точку невозврата.       Так отвратительно было ощущать себя беспомощным и отвергнутым какой-то частью общества, которая испытывала предубеждение перед оборотнями.       Те мужчины даже не знали его, но безжалостно и самозабвенно издевались над Фенриром. Наверное, потому что он показал слабость и ошибся, проявив дружелюбие и не желая развивать конфликт.       Фенрир шмыгнул носом и едва сдержал слёзы, специально кусая себя за уголок губы. Он схватил со стола свой любимый ежедневник, который принёс отец, и торопливо написал там следующие слова — «не давай мне обещаний».       Больше такого не повторится: его никто не станет втаптывать в грязь как безродную блохастую собаку. Всё обещания, данные ему, будут обязательно нарушены с целью извлечения собственной выгоды. Фенрир будет нагонять ужас, словно бездушный дементор, сеять страх и питаться плотью погибших врагов.