Бывший город

      С утра всё было иначе.       Дайнслейф проснулся рано от колокола. Звенел весь Вечный Город. Он поднялся, выглянул в окно. Откуда шёл звон — непонятно, но он был: колокольный, наполняющий воздух. У Дайнслейфа захватило дыхание на миг. Он вышел из своей комнаты. Кэйа уже был в гостиной — одетый в чёрное, с тщательно собранными волосами, без плаща.       — Здравствуй, — сказал Кэйа. — В шкафу вещи для тебя на сегодня.       — Почему колокола? — спросил Дайнслейф. — Это ведь… как на поверхности в храмах. Разве у нас не должно быть иначе?       — Нужно, чтобы все слышали, — ответил Кэйа. — Колокола гудят через камень. Это слышно и на поверхности. Пусть слышат.       Но колокола… Дайнслейф помнил колокольный звон на площадях Фонтейна и Мондштадта.       — Одевайся, — сказал Кэйа. — Ты должен быть на празднике.       — Кто решил назвать это «праздником»?       — Хрофтатюр. Я тоже сначала был против. Одевайся, скоро пора выходить.       Чёрный плащ, чёрные одежды. Поржавевшим золотом — символ на груди. Это неприятно напоминало Дайнслейфу прошлую жизнь…       В какой момент она стала неприятным воспоминанием?       — Готов? — заглянул в комнату Кэйа. — Отлично.       В другой день он сказал бы, что Дайнслейфу идёт. Точно сказал бы.       Пятьсот лет назад у Дайнслейфа не было Дня поминовения — но, кажется, все эти пятьсот лет он был необходим.       …он шёл за правым плечом Кэйи. Кэйа выглядел спокойным: прямая спина, расслабленные кисти рук, высоко поднятая голова. Сейчас — кажется, сейчас Альберих брал на себя роль опоры? Для людей. В происходящем безумии.       Это было… достойно уважения. Даже для Дайнслейфа, который относился к Кэйе Альбериху с глубочайшим презрением.       Перед дверями наружу Кэйа остановился. Сегодня здесь не было стражников или слуг, которые бы распахнули их. Кэйа положил руку на ручку двери; оглянулся — его выражение лица было до странного беспомощным. Это продлилось всего мгновение; потом Кэйа толкнул дверь.       Дайнслейф вышел за ним.       На площади было людно. Ворота — открыты; обычно светлая площадь почернела от одежд. Воздух дрожал от колокольного звона.       На поверхности в некоторых местах траурным цветом считали белый. В Каэнри’ах выбирали чёрный. Он напоминал запёкшуюся кровь. Он был цветом скверны, которая пожирала их королевство.       Колокольный звон не менял тональности. Гудел, вибрируя в груди.       Интересно, звучит ли он в других городах?       Интересно, слышат ли его те, кто сейчас на линии?       …на перилах, на одном из крылец дворца, Дайнслейф заметил макушку Рейндоттир. Кажется, она распустила волосы. Он впервые видел её в чёрном. Он перехватил её взгляд, и Рейндоттир ухмыльнулась.       — Можешь пойти в толпу, если хочешь, — сказал Кэйа негромко. — Можешь постоять со мной. Я пойду к шествию. Пока буду смотреть отсюда.       Дайнслейф посмотрел на Альбериха; потом на людей, и спустился с крыльца.       Он… вспоминал.       На лицах людей не было ни веселья, ни слёз. Дайнслейф не мог расшифровать это выражение, но мог почувствовать. Он прошёл по площади, обходя людей, которые обычно расступались перед ним. Он рассматривал лица; женские, мужские, детские. Он прошёл на главную улицу — улицу Воздвижения.       Если смотреть ближе, то видно, что одежды всё равно разные. Видно военных — выкрашенные жетоны, отглаженные воротники, — видно интеллигентов в рубашках. Видно рабочих в простых штанах. Обычно жёстко разделённый на сектора, сейчас город был весь здесь.       Лучшее время для массированного удара или для того, чтоб в толпе открылся очаг. Дайнслейф стиснул кулак. Он мог бы заставить себя не думать об этом, но не смел.       Может, увести всех этих людей на поверхность — не такая уж и плохая идея? В будущем это произошло с Энканомией…       В стороне, в ложбинке между домами, Дайнслейф заметил группку беженцев. Тоже — в чёрном. Они что-то обсуждали, привалившись к стенам; эти люди вряд ли успели кого-то потерять на линиях — но колокол звенел для них тоже.       Дайнслейф пошёл по проспекту дальше. Рассматривал лица людей. Какой-то старик перехватил его взгляд и молча кивнул; Дайнслейф кивнул в ответ.       Он любил архитектуру Каэнри’ах. Он скучал по ней на поверхности. Он любил то, как устремлены к небу были дома на проспекте Воздвижения; как арки соединяли разные уровни города. Как можно было подойти к краю своего уровня — и посмотреть вниз или вверх.       На поверхности такого не было.       Другой группкой стояли солдаты. Все — в обычной форме, но полузакрашенной чёрным. Один — с бутылью на главной улице. Другой — громко смеётся. Никто не смотрел на них с осуждением.       Звон прекратился ещё минуту назад, но эхо ещё гуляло меж камня. Отражалось от домов, от арок, от крыши подземелий — преграды между ними и «настоящим» небом.       «Возможно, где-то там нас ждут звёзды». Наставление к молодым.       Дайнслейфу захотелось, чтобы сейчас у него под рукой был Пергамент. Как давно он в него не заглядывал? Может, там нашлось бы что-то? Что-то, что ответило бы на его вопросы? Нужно взять в библиотеке, почитать…       Людская масса вокруг стала сосредотачиваться в единое. Гул колоколов заменялся тишиной — только смех группки солдат и звон бокалов.       Шествие двинулось.       Был ли Дайнслейф частью него?       Он не пошёл против шествия. Он двинулся вместе с ним.       Шествие шло к площади Затмения. Стоящая на ней статуя — памятник человеку — виднелась уже с места Дайнслейфа.       Через людей, на лавочке около одного из домов, Дайнслейфу почудилось, что стоит Рери. Она вертела трость в руках.       А шествие продолжалось.       …на площади Затмения под статуей стоял Сурталоги. Хрофтатюр сидел в тени дерева с чёрными, как у всех растений в Каэнри’ах, листьями. Дайнслейф подошёл к статуе.       Взглянул на неё наверх.       Люди обходили её. Дайнслейф обошёл тоже.       Чан с бумажками — с именами. Дайнслейф заметил, что люди не только кладут их туда, но и достают; достал одну тоже. Развернул.       «Йоар».       Положил обратно. Взял другую. Развернул.       «Ингвильд».       Третью.       «Тириль, её брат Гримм».       Дайнслейф положил и её обратно.       Он должен был помянуть одного человека. Важного, очень важного. Он порылся в карманах; бумажки не было, и незнакомец протянул ему вместе с ручкой. Дайнслейф благодарно кивнул. Сегодня это было так…       «Анфортас, регент Каэнри’ах».       Хотя бы это.       Он опустил бумажку в чан. Вдохнул воздуха и развернулся — и встретился нос к носу с Хергером.       — Капитан? — удивился тот. — Конечно, вы здесь. Я… я тоже тут. Положить, вот, — Хергер подошёл к чану; Дайнслейф подвинулся, чтобы освободить ему место. Возле чана уже было тесно. Хергер достал из кармана кучку бумажек и бережно отпустил их — они закружились, падая на остальные. Дно уже было покрыто. — Наши вон там. Пойдёмте?       Дайнслейф пошёл.       Его Змеи стояли возле одной из скамей, близ края площади. Скельд развалился на скамье с бутылкой; Ретель то и дело забирал её у него и прихлёбывал. Тенью за скамьёй стоял Хиглак; Ронета опиралась на подлокотник, Серкир стоял, переминаясь с ноги на ногу.       — Где Эдгето? — спросил Дайнслейф, подойдя.       — Подходишь — и сразу про него, капитан? — отозвался Скельд, глотнув ещё. — Поделиться?       — Пошёл относить бумажку в чан, — сказала Ронета. — Вы не пересеклись?       — Только с Гером вот.       Скельд подвинулся, и Дайнслейф сел рядом.       — Вон, твой идёт, — сказал Скельд.       …перед Дайнслейфом сегодня люди не расступались; сегодня он был им равным. Перед Кэйей же — волна расходилась даже в День поминовения.       На мгновение его стало даже жаль.       Кэйа взошёл на постамент рядом со статуей. Дайнслейф закусил щеку изнутри и облокотился на спинку скамейки.       — Я рад, что вы сегодня с нами, капитан, — сказал Хергер внезапно. Дайнслейф взглянул на него, улыбнулся и кивнул. Эдгето подошёл к ним сбоку. Тоже в чёрном.       — Почему ты не с Кэйей? — спросил негромко. Альберих начал речь.       — Решил, что лучше сегодня с вами.       — Как знаешь, — ответил Эдгето. — Я положил бумажку за своих ребят. И за регента. Надеюсь, в случае чего кто-нибудь из вас положит её за меня.       Альберих говорил.       Дайнслейф не слушал слов. Он слушал интонации — спокойные, повелевающие. Он слушал тишину толпы. Разум вырвал фразу — «забыть — значит убить вторично». Какая ирония… Слушал треск огня, когда пламя из чана с бумажками взметлось едва ли не в рост статуи, выжигая их драгоценный кислород.       Скельд глупо шутил; Хергер иногда огрызался на него; Серкир мял руки и нервно усмехался шуткам Скельда. Ронета то и дело касалась плеча Хиглака; Ретель мрачно молчал.       Дайнслейф слушал Вечный Город.

***

      Когда Дайнслейф шёл обратно по пустеющей улице Воздвижения, его окликнула Ронета. Попросила отойти в сторону.       — Я обязана тебе сказать, — едва ли не вжимая в стену. — Я правда думала, что сдохну в этот раз на линии, и… сегодня вечером приедет Брунгильда. Ты же больше не занимаешься линиями?       — Нет, — сказал Дайнслейф, хмурясь. Ему стабильно говорили, что ему не следует туда лезть, и он правда пытался найти информацию, но…       — Не хочу, чтобы ребята умерли там. Бездна проклятая. Просто сделай что-нибудь. Ей-звёзды, я бы поехала туда снова. Сделаешь?

***

      Дайнслейф не стал возвращаться во дворец сразу. Накинул капюшон плаща, поехал к вратам столицы. Ждал там до вечера. В ушах ещё звенели колокола.       Он всё это время не видел простой путь к информации — простой путь к истине. Не видел — потому что идиот или потому что не хотел видеть?       Он завидел фигуру Брунгильды на коне издали. Нагнал её.       — Стой, — попросил. — Спешишься? На пару слов.       — Звёзды, Дайнслейф, это ты, — выдохнула Брунгильда.       Спешились. Отошли в переулок.       — Не думала, что встречу тебя…       — Что происходит?       Брунгильда потёрла переносицу. Подняла голову — и даже в неровном свете фонарей Дайнслейф заметил, как глубоки тени у неё под глазами.       — Ты ж у нас теперь дворцовый пёс, — сказала она. — Тебе есть до этого дело?       — Есть.       — Лжёшь, — Брунгильда невесело усмехнулась. — Было бы — выбрался бы давно. Я ещё на Регнуме на тебя смотрела, намекнуть пыталась.       Дайнслейф отвёл взгляд. У него не было хорошего ответа.       — Сыпется, — тяжело сказала Брунгильда. — Сыпется к чертям. Я одна не справляюсь с работой, которую делали мы втроём с тобой и Вотаном. Сурт хреново помогает.       Дайнслейф сжал руку в кулак. Это было ожидаемо и странно одновременно.       — Я могу чем-то помочь?       — Дистанционно? Мало чем, — Брунгильда усмехнулась. — Надо брать и делать.       — Командование, что-то… у меня достаточный опыт, чтобы подсказывать…       — Альберих разрешил? — Дайнслейфу почудилась насмешка, и он стиснул зубы.       — Плевать. Ты не должна делать это одна, просто дай мне взяться. Я могу быстро перемещаться, и если удастся это скрыть, то всё будет решено.       — Я передам тебе данные, — выдохнула Брунгильда. — В бездну. Делай с ними, что хочешь. Может, хоть что-то сделаешь.       Боевой инстинкт взял за горло. Наконец-то Дайнслейф почувствовал себя лучше.       Он старался не думать о том, что это улучшение — мнимое. Ведь на самом деле… он не поедет на линии ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Так имел ли он право наслаждаться этим секундным «лучше» — секундным всплеском удовольствия от принятого решения?