Бывший город

      К полудню все были расставлены по местам.       Вёдрфёльнир сидел на корнях Древа, затылком приникнув к стволу и закрыв глаза. Рейндоттир была в дворцовой лаборатории; с утра Дайнслейф пересёкся с ней взглядами, и она с ухмылкой подмигнула. Хрофтатюр и Рери сидели на скамье под Древом; Кэйа стоял рядом, скрестив руки на груди.       Время приближалось.       Рери торопливо давала последние советы:       — Главное — ни в коем случае не лги. Не позволяй ей повести себя на крючке ложной доброты. Помни, что ты — не Каэнри’ах, а посол: это будет честно…       Дайнслейф едва слушал.       Время прозвенело, и он коснулся рукой Древа.

***

      — Здравствуй.       Это не было «голосом». Это не было «звуком». Это было мыслью, которая просто вспыхнула в голове; не мысль самого Дайнслейфа. Потом — он почувствовал толику чужого удивления.       — О.       Касаясь Древа, ты перестаёшь быть телесным. Ты становишься тем, чем был изначально: потоком данных, компиляцией волновых функций каждого кванта в твоём теле. Вселенский компьютер мастерски просчитывает каждую твою мысль — твою «свободу» — и будучи рядом с Древом, ты осознаёшь это как никогда точно.       Древо не подделать. Тот, кто однажды обращался в пучок данных, никогда не сможет спутать это ощущение с чем-то другим.       — Здравствуй, Руккхадевата, — подумал Дайнслейф. Его обдало тёплым, с привкусом специй ощущением приветствия.       — Рада видеть нового посла Каэнри’ах, — раздалось. — Я не помню, чтобы мы говорили. Странно: по тебе кажется, что ты говоришь со мной не впервой.       Не лги.       — Не впервой, — послал Дайнслейф. — Мне случалось с тобой общаться.       — Я бы с удовольствием послушала тот наш разговор, — пришло в ответ. — Должно быть, он был интересным. Жаль, что я не могу просто прочесть его… расскажи, как это было.       — Это было странно. Не полностью с тобой, с кусочком тебя. — сейчас Дайнслейф благодарил прошлого себя за то, что он относился к Малой владычице с сочувствием. — Ты была в уязвимом положении.       — Но ты им не воспользовался, — предположила Руккхадевата. — О. Чувствую. Угадала. Спасибо тебе, Дайнслейф.       — Это не стоит благодарности, — ответил Дайнслейф. — Простая честь.       Благодарность.       — Я тебе не нравлюсь, — сказала Руккхадевата. — Это интересно.       — Это не из-за тебя, — сказал Дайнслейф. — Мне не нравятся Архонты — это правда.       — Мы в чём-то виноваты перед тобой?       …готовили ли его к этому?       — Это несложный вопрос, Буер, — ответил он. — Вы как Архонты — да. Каждый по отдельности… — он не должен лгать, и он говорил правду — как ни странно. — Каждый по отдельности — нет.       — Так наша вина, по-твоему, лишь в том, что мы — часть Престола? — мягко, даже растерянно отозвалась Руккхадевата. — Я бы хотела исправить то, что заставляет тебя чувствовать эту странную, непонятную мне эмоцию, Дайнслейф. Я бы хотела помочь тебе, но, боюсь, здесь я бессильна.       — То, что уже случилось, не твоя забота, — прозвучало резковато. На самом деле Дайнслейф хотел сказать, что ему не нужна помощь Архонтов — но она была нужна Каэнри’ах. — Мы здесь не для этого.       — Ты прав, — то, что могло бы быть затылком Дайнслейфа в материальном мире, ощутило касание — бережное, почти материнское. Дайнслейф почувствовал иррациональное желание видеть взгляд Буер. — Мы здесь для того, чтобы обсудить, чего требует твоя страна.       Требует? Дайнслейф не ожидал услышать именно это слово.       — Твоего нейтралитета и нашей безопасности, — ответил он. — Не более и не менее.       — Безопасность, — эхом отозвалась Руккхадевата. — Что значит это слово?       — У нас есть люди, — сказал Дайнслейф. — Много людей. И каждый из них хочет не так уж многого: жить, дышать. Быть свободным.       — Это много. Архонтам это недоступно. Тебе — тоже.       — Самире ты говорила иное.       Руккхадевата молчала достаточно долго, чтоб Дайнслейф засомневался в сказанном. Потом — от неё пришло ощущение насмешливого, тёплого веселья.       — Ты прав, Дайнслейф, — будто перезвон колокольчиков. — Что же. Должна признать, ты поймал меня на внутреннем противоречии. Даже Архонты не идеальны, правда? — снова ощущение смешка и касания — между лопаток. Возник образ рук Буер: длинные тонкие пальцы, испачканные в чернилах; неаккуратно остриженные ногти, вытянутые ладони. Указательный палец как будто коснулся кончика носа Дайнслейфа. Он бы поморщился, если бы у него было тело. — Я подумаю об этом, Дайнслейф. Спасибо тебе.       Дайнслейф мысленно вдохнул поглубже.       — Не стоит благодарности. Я был среди тех солдат, что Каэнри’ах прислала тебе, — сказал он. — Я очистил очаг в джунглях — тот, который так мучил твоих людей…       — Я знаю, — прошелестел голос. — Ты же не думал, что можешь скрыть от меня то, что произошло в моём Сумеру? О, так ты правда так думал… Любопытно.       — Всем свойственна глупость время от времени, — ответил Дайнслейф.       — Что же. Ты хочешь, чтобы мы помогли вам справиться с этим, как вы помогли нам, — наконец-то заговорила Руккхадевата о главном. — Ты же к этому пытался привести всё это время, Дайнслейф?       — Верно.       — Что делают очаги с вашими людьми? — в голосе Руккхадеваты скользила печаль. — То же, что и с моими? Они тоже заболевают? Тоже теряют разум? Тоже превращаются в жалкие тени себя прежних?       — Верно…       — Мне так жаль наблюдать за этим… наши целители не могут до конца помочь этим людям. Никто не должен так страдать… о, ты не веришь моим словам, Дайнслейф.       У Дайнслейфа промелькнула только одна мысль — если так, то почему же Буер не предложила помощь сама? — и скрыть эмоцию не получилось. Он постарался выровнять дух…       — Почему ты не веришь? — снова печаль. — О, Дайнслейф. Ты боишься моего вопроса. Всё, чего ты хочешь — это сострадание. Почему же ты не позволяешь дать его тебе?       Дайнслейф почувствовал толику злости. На Руккхадевату, уводящую разговор в сторону от действительно важного, на Альбериха, который делал то же самое…       — Потому что сострадание — это не действие, — сказал он. — Ощутить можно что угодно, но до тех пор, пока чувства не подкреплены действиями, они — пустота.       — Среди моих мудрецов есть один, который всякий раз, когда я предлагаю что бы то ни было, начинает это критиковать, — улыбнулась Руккхадевата. Дайнслейф почувствовал, как ладонь ложится на его затылок. Как притягивает к груди, как длинная ладонь гладит по позвоночнику — так, что по телу бегут приятные мурашки. — Я особенно его ценю. Ты мог бы стать одним из моих мудрецов за одно только это качество, Дайнслейф…       Он хотел отстраниться, но не обладал телом здесь.       — Всё дело в том, что Каэнри’ах тоже опасна, — пела Руккхадевата. — Ты честен со мной, и я отвечу тем же: некоторые из нас думают, что дешевле… избавиться от опасности. Каэнри’ах опасна тем, что вы умеете расправляться с тем, с чем не умеем мы. Опасна тем, как вы используете это «нечто». Опасна тем, что понимает свою опасность. Опасна тем, что проникает на поверхность: мы слышали звон…       — Ты подменяешь понятия, — сказал Дайнслейф, и призрачные руки отпустили его. — Опасна не Каэнри’ах, а то, как мы боремся с этим «нечто». Каэнри’ах — это всего лишь люди: такие, как Самира. И если ты дашь нам бороться иначе…       — Иначе, — задумчиво откликнулась Руккхадевата.       — Ты умеешь «закрывать» очаги…       — Знала, что вы попросите об этом. Это несложно, — ответила Руккхадевата. — Дайнслейф. Я впервые в вашей части Древа, — Руккхадевата развела руками — так, будто хотела обхватить ствол Дерева, будто хотела принять весь мир в себя. — Ты не видишь этого так, как вижу я. Мне жаль, что я одна вижу это: я хотела бы поделиться. Древо — оно разное. — возник образ босой стопы — такой же вытянутой, такой же нежной. Стопа коснулась корней Дерева. — Оно золотится в Сумеру. Я единственная, кто знает, что у Древа есть плоды, — снова образ рук. Подрагивающие пальцы держали крупное, налитое яблоко. — Теперь знаешь и ты, единственный среди людей. Они падают в руки сами, стоит к ним потянуться… Они сладкие, Дайнслейф, — снова касание к губам. Дайнслейф вдруг ощутил, что у него есть рот; ощутил кожицу яблока. — Попробуй его.       Он надавил. Прокусил кожицу, и сок хлынул на язык. Кажется, последний раз он чувствовал этот восхитительный вкус в детстве; два его детства слились в одно — в ощущение сладкого, кислого, горчащего и щиплющего яблочного сока.       — Вкусен, не правда ли? — спросила Руккхадевата. — Я рада поделиться этим знанием. Я хочу помочь. Я помогу вам, Дайнслейф. Помогу закрыть очаги и дам лекарей…       Дайнслейф ощутил ликование. Своё или её?       — Но взамен я хочу ощутить ваше Древо, — сказала Руккхадевата. — Я здесь впервые… оно интересное. Оно лабиринт… в гораздо большей степени, чем Древо на поверхности. И я хочу взглянуть на то, что за границей, которую поддерживают твои соотечественники, — Руккхадевата коснулась воздуха, и Дайнслейф увидел непрозрачную рябь. Чем дольше он был здесь, тем более… телесным становился. Это пугало. — Они мастерски её держат. Я могла бы биться в неё днями, но не пробила бы её. Передай им, что они настоящие мастера.       — Я передам. И я скажу им о твоём желании…       — Это не просто желание, Дайнслейф. Если я буду латать ваши раны, мне нужно будет вас коснуться.       — Я передам…       — Хорошо. — Руккхадевата снова коснулась «стены» и шагнула к Дайнслейфу. Дайнслейф с изумлением посмотрел на свои руки, на своё тело. — Я понимаю, что ты не решаешь, Дайнслейф. Я понимаю, что ты лишь посол. Тебя хорошо проинструктировали, я чувствую это.       — Так оно и есть. Буер, есть ещё одна важная вещь…       Руккхадевата подняла руку, коснулась ветви. Протянула обе руки вверх в молитвенном жесте, и Дайнслейф невольно поднял взгляд. В пространстве, где они были, над головой у них были звёзды.       Мириады звёзд.       И… кажется, Дайнслейф впервые в полутысячелетней жизни видел настоящее небо.       От этого захватило дух. Глаза защипало.       Вот, как оно выглядит. То, что сотворила Селестия над поверхностью, было похоже на него, но не обладало и толикой его глубины. Его пустоты. Его засасывающего, зовущего действия на человеческий разум.       Жаль, что он не мог взлететь.       Руккхадевата ласково улыбнулась.       — Есть ещё одна важная вещь, ты прав, — сказала она. Шагнула навстречу. — Я чувствую от тебя два потока эмоций, Дайнслейф.       Он замер.       — Как будто бы ты — сочетание двух; и есть часть, которую я могла бы легко прочитать, если бы не другая часть. Я слышу обе, и они чувствуют эмоции по-разному. Одна в детском восторге; другая — сомневается. Я вижу в прошлом Древа лишь одну из них. И от одной из них идёт грязь. Грех?..       Это слово — грязь — так странно звучало голосом Руккхадеваты. Совершенно на него не ложилось. Было неправильным; будто в мире богини грязи не должно существовать, а должны быть лишь настоящие звёзды и переплетения ветвей.       А здесь — был её мир.       — Я бы хотела поговорить с другой частью, — сказала Руккхадевата. — Мне кажется, у неё есть, что сказать мне. Могу я это сделать?       Дайнслейф открыл рот.       — Могу я это сделать? — в голосе звучала нежность, ласка, любопытство.       Он пытался сказать, но не мог.       — Могу я это сделать?       Вкус яблока ощущался на языке, но в нём была нотка металла. Дайнслейф знал эту нотку.       — Могу я это сделать?       Будто горло проткнул меч, и кровь хлынула из артерий наружу, и его рвало кровью, и он знал, что это не закончится смертью; боль от ранения смешивалось с болью проклятия, он знал, что сейчас провалится в темноту и небытие — на мгновение, и когда откроет глаза, на теле не останется даже шрама.       — Могу я это сделать?       «Уже делаешь».       — Могу я это сделать?       …Дайнслейф очнулся, стоя на коленях. Руккхадевата протягивала ему тонкую ладонь. Её волосы смешивались с ветвями деревьев, в них мерцал свет настоящих звёзд. Может быть, где-то там была планета, которая могла бы принять их лучше, чем Тейват? Где не было бы богов?       Дайнслейф с трудом поднялся. Он не смог сделать это сам, и пришлось опереться на руку богини.       — О Дайнслейф, — прошелестела Руккхадевата. — Спасибо.       Дайнслейф сжал виски пальцами. В голове гудело.       — Я прошу прощения за это. Я дам тебе целителя Дендро, одного из лучших, что у меня есть.       — Это не стоит благодарности… Меня лечит Золото, наша кхемик…       — О. Она хороша. Это правда. Хотела бы я снова с нею пообщаться. Думаю, у нас много общего. — Руккхадевата хихикнула — и это пугающе напоминало Рейндоттир. Образы смешивались. На мгновение показалось, что белая прядь волос золотится. — У тебя вновь совершенно разные эмоции, Дайнслейф.       — До чего мы дошли? Каков наш результат? — слишком резко.       Руккхадевата посерьёзнела.       — Я дам вам целителей и, если вы пустите меня, залатаю ваши раны. Я не люблю ставить условия, но одно есть: мои Дендро целители не будут контактировать с заражёнными, — канцелярский язык тоже звучал неестественно. — Вы точно знаете, кто заражён… интересно. Очень интересно. — её тон снова изменился. — Спасибо тебе за интересную беседу, Дайнслейф.       — Что насчёт информации? Ты любишь знание, и мы могли бы им обменяться… — какая слабая, жалкая попытка манипулировать. Дайнслейф ощутил презрение — к самому себе — своё ли?       — Информации? Вы скрываете от меня слишком многое, Дайнслейф. Я могла бы задать тебе тот же вопрос… — Руккхадевата с сожалением покачала головой. — Каэнри’ах никогда не понимала одну важную вещь: у нас у всех — единая, общая цель. Нужно найти, где она, и тогда можно объединить усилия, и тогда мы сможем доверять друг другу. И наша цель — уничтожить это «нечто», не так ли, Дайнслейф? О, я вновь чувствую разницу… но она стала меньше.       Уничтожить это «нечто». Да, это их общая цель. Она права.       — Если бы мы могли это уничтожить…       — На что ты готов ради этого? — мягко.       — На всё…       — Вы прислали мне тебя, — сказала Руккхадевата. Обвела силуэт Дайнслейфа руками; повела кистью. — Своего… лучшего переговорщика. Вы делитесь лишь клочками. Я бы хотела посмотреть на каждого жителя Каэнри’ах… каждого из вас. Понять ваши мысли, стремления, сны. Ты видишь сны, Дайнслейф?       — К сожалению.       — Если бы ты только позволил мне исправить твои сны… — снова покачала головой Руккхадевата. — Я чувствую твоё беспокойство, и мне больно от твоей боли. Я должна рассказать тебе о твоих друзьях; уверяю, Лебеди счастливы. Они видят самые лучшие сны, и я забочусь о них так же, как и о своих детях. Так, как ты не мог бы о них позаботиться. Сейчас твои эмоции едины: облегчение. Ты не верил, что это будет так, но поверил моим словам. Почему, Дайнслейф?       — Тебе нет смысла лгать об этом, — ответил он.       Руккхадевата посмотрела на него долгим, пытливым взглядом. Её образ раздваивался, растраивался, и Дайнслейф не мог собрать его в целое.       — Это интересно. Однажды я пойму Каэнри’ах… Я буду много думать о твоих словах. Спасибо тебе, Дайнслейф. — Руккхадевата коснулась ряби. Потом — сжала руку в кулак и ударила по ней. Стена задрожала. — Она становится тоньше. Это… любопытно.       Сжатая в кулак рука Руккхадеваты тоже была неестественна. Это всё та же богиня, с которой Дайнслейф говорил в начале? Или она — уже кто-то другой?..       За стеной мерцала и рябила Каэнри’ах. Дайнслейф мог её ясно видеть; стена была прозрачной, будто сделанной из жидкого стекла. Видела ли её Руккхадевата?       — Удачи тебе в твоей задумке, Дайнслейф.       Воздух задрожал. Дерево выгнулось, закрывая стволом звёзды; небо почернело, пустота засосала под ложечкой, и Дайнслейф, кажется, всплеснул руками, пытаясь поймать уходящие наверх ветви — пытаясь вернуть настоящее небо…       Он потерял сознание.

***

      Он открыл глаза возле Древа, оторвал руку, будто обжёгшись, и отшатнулся. На подгибающихся ногах отошёл на несколько шагов и осел на землю. Кэйа подскочил к нему, схватил его за руку, сжал.       — Всё хорошо, — прошептал. — Всё хорошо. Ты отлично справился. Всё хорошо. Мы не могли подсказывать тебе, она закрыла пространство, но мы всё слышали. Ты отлично справился. Ты выбил для нас главное, а остальное не так важно. Всё хорошо…       Голова кружилась. Где заканчивался он и где начиналась она — там, в Древе? Всё ли ещё он был собой? Если в нём был этот «второй тон» — очевидно, прошлый Дайнслейф…       Кто из них «прошлый Дайнслейф»?       Звёзды. Какое-то дерьмо снова залезло к нему в голову. Снова мир был не настоящим. Снова…       — Всё хорошо. Пойдём. Пойдём, ты ляжешь.       — Что случилось, когда она повторяла одно и то же?..       — Что? — Кэйа нахмурился. — Она ничего не повторяла, вы просто беседовали. Пойдём. Пойдём, ты отлично справился.       После пространства внутри Древа даже подземелья казались слишком шумными, слишком яркими, слишком… вещественными. Металлический привкус на языке заставил вздрогнуть. Всего лишь прокусил щёку…       — Пойдём. Пойдём, я так тобой горжусь. Звёзды.       Звёзды. То небо. Впервые в жизни Дайнслейфа — настоящее.       Неужели у Руккхадеваты была роскошь — смотреть на него, когда захочет?

***

      Дайнслейф начал приходить в себя уже в постели. Кэйа раздел его и уложил; принёс горячего отвара и сладости. Дайнслейф не помнил, как его привели сюда. Не помнил, как накрыли одеялом и разожгли камин.       Кэйа сидел на кровати и держал его руку в своих.       — Ты как? — тихонько спросил.       — Ты слышал весь разговор? Как он прошёл, по-твоему? — подобрался Дайнслейф. Кэйа погладил его по костяшкам.       — Хорошо прошёл.       — Она не согласилась держать нейтралитет наверху и передать нам информацию…       — Она знает, что мы скрываем больше, чем, мы думали, она знает, — откликнулся Кэйа. — Это очень важная информация. И она согласилась залатать очаги и дать целителей — это главное. Ты отлично справился.       Дайнслейф откинулся на подушку. Кэйа взял чашу и поднёс к его губам. Дайнслейф отпил.       — Хрофтатюр обматерил меня, что я решил побыть с тобой вместо того, чтоб обсуждать, — сказал Кэйа. — Но я подумал, что это важнее. Откуда им знать — каково это, переговоры в Древе…       — Рери говорила, что такого ещё не было.       — Было. Я так переговаривался, — сказал Кэйа. — Это странно. Это не описать, пока не почувствуешь. Не беспокойся, твоя реакция совершенно нормальна…       — С Руккхадеватой же?       — Нет. С другим Архонтом.       С кем ещё можно говорить в Древе?       — Ты видел, каково там? — улыбнулся Кэйа. — Знаешь, я даже немного скучаю по этому ощущению…       — Ты говорил, что вы наверняка сумеете подсказывать мне.       — Я думал так. Я не думал, что Руккхадевата сумеет пробить защиту Вёдра и отгородить тебя. Я не ожидал от неё такой агрессии, — Кэйа пожал плечом. — Она была гораздо, гораздо агрессивнее, чем я ожидал. Но ты выдержал.       Дайнслейф закрыл глаза. Тёплая, тяжёлая ладонь Кэйи легла на его лоб. Погладила большим пальцем. В отличие от рук Буер, его руки успокаивали.       — Отдыхай, — сказал Кэйа. — Твоя реакция совершенно нормальна. Отдыхай. Я пойду обсуждать результаты. Потом всё обязательно расскажу. Спасибо тебе. Я знал, что ты справишься.       И если бы не слова Кэйи…       Дайнслейфу почти хотелось задержать его руку поближе к себе и попросить его остаться.       Потому что Дайнслейф помнил, как плохо было Кэйе после таких же переговоров, но тогда говорил в Древе Кэйа, а Дайнслейф — стоял рядом с его бездыханным телом. Он помнил, как испугался, когда Кэйа упал, но Вёдрфёльнир удержал его от того, чтобы насильно разорвать связь между Кэйей и Древом; как Дайнслейф боялся, что Кэйа не откроет глаза, как потом несколько дней не позволял ему вставать с кровати, даже в душ носил на руках и отпаивал отварами…       Он помнил это очень чётко.       Не помнил только, с кем Кэйа тогда говорил.

***

      …Руккхадевата сказала, что внутри него два сознания.       Какое из них — он? И где второе?       Её слова были семенем, и Дайнслейф не мог перестать о них думать. Он чувствовал только себя. Себя — того, который пережил катастрофу, который пятьсот лет скитался по землям Тейвата и вернулся домой, убил Анфортаса и организовывал линии, воспитывал Кэйю и отвечал за Змеев…       Он пытался прислушаться к себе, вызвать то же чувство, что и в Ирминсуле. Нащупать «эту часть себя». Дышал на счёт, мучительно вспоминал то, что было.       Не получалось. Пустота.       Он посмотрел на руку, где прожилка разрасталась. Она поблекла после Древа или стала ярче?       Нужно спросить у Рейндоттир. Он всегда обращался к ней, когда подобное происходило. Она поможет.       «Могу я это сделать?»       «Могу я это сделать?»       «Могу я это сделать?»       Эти шесть дней они почти не пересекались — в суете перед переговорами, — но теперь нужно будет возвращаться к работе с ней.

***

      Через несколько часов, когда небо уже выключали, пришёл Кэйа. Он принёс ужин. Дайнслейф, который уже поднялся с кровати и пошёл к своим картам да бумагам, сразу заметил, что Кэйа прячет глаза.       Это было… странно.       — Что-то случилось? — спросил Дайнслейф.       Кэйа закусил губу. Поставил поднос.       — Хергер умер, — сказал он.       Дайнслейф моргнул.       — Ты шутишь, что ли? — поинтересовался. Прошел к столу, взял кусок хлеба. — Чертовски смешно, Альберих. Шути так ещё.       — Я не шучу. Он умер три часа назад. Зафиксировала Вельгунда.       — Это бред, — ответил Дайнслейф. Отпил отвара. — Я его вчера видел, и он был в порядке.       — Я не шучу, Дайн.       Только теперь до Дайнслейфа стало доходить.       Он сел на кровать. Отпил ещё отвара. Поправил воротник рубашки.       Гер, которого он — вместе с Хальфданом — отправил на линию в тот день, когда появился здесь.       Грудь ухватило проклятие. Дайнслейфа подташнивало. Вся «победа» с Руккхадеватой отошла на второй план.       — От чего он умер? — поинтересовался Дайнслейф спокойным тоном.       — Эта болезнь, — ответил Кэйа. Сел рядом на кровати. Отнял у Дайнслейфа чашу, поставил обратно на стол, и взял его руки в свои. — Ты весь дрожишь… он… он почти не мучился. Это был особый пункт, когда болезнь прячется…       — Она может прятаться? — тот же спокойный голос, который Дайнслейф слышал как бы со стороны.       — Может, — сказал Кэйа. — Мне так жаль.       — Мне нужно попрощаться, — пробормотал Дайнслейф. — Ретель… Ретель с Хиглаком и Скельдом уже уехали?       — С утра.       — Бездна, — выругался Дайнслейф. — Мне нужно попрощаться. Я… я пойду… спасибо, что сказал…       Кэйа не попытался его остановить.       — Больница военного сектора, — только и сказал. — Дайн, мне правда жаль.

***

      В больнице военного сектора не было его Змеев. Был только Эдгето. Он стоял у постели, и когда подошёл Дайнслейф, повернулся к нему.       Дайнслейф сделал шаг. Посмотрел на тело Гера. Посмотрел на разрез на его груди. Кожа обнажала жир и кости; лёгкие были чёрно-синими. Наверное, такое же месиво было и внутри самого Дайнслейфа — но Хергера не защищало проклятие. От запаха кружилась голова; к вони кишок невозможно привыкнуть.       На линии пахло так же — только там был ещё и сковывающий кости холод.       — Его тело вывезут из столицы через минут двадцать, — сказал Эдгето. — Ты пришёл вовремя.       — Вывезут?       — Нельзя оставлять скверну в стенах города. Мы и без того допустили ужасную оплошность.       Дайнслейф закусил ранку на щеке так, что снова почувствовал вкус крови. Сел на кровать Гера. Посмотрел на его закрытые глаза, на растрёпанные волосы. На побелевшее лицо и уже начавшие собираться трупные пятна. На кусок мяса, в котором больше не было жизни.       Не уберёг.       Снова.       На мгновение он вдруг оказался не здесь. Не рядом с трупом Хергера, а рядом с сотнями других трупов, рядом с сотнями других вскрытых грудных клеток и растекающихся по полу клочков слизи. «Я позабочусь о них лучше, чем ты бы мог позаботиться»… это был упрёк. Упрёк заслуженный. Быть другом Дайнслейфа — какая опрометчивая глупость.       К горлу подкатил ком.       — Первая потеря в наших рядах, — сказал Эдгето. — Я не знаю, как сказать об этом ребятам. Клянусь, не знаю. У меня совсем нет идей. Я не знаю, как сказать Серкиру.       — Они рыцари, — ответил Дайнслейф. — Они должны понимать, что такое бывает.       — Они все понимают и готовы, — сказал Эдгето. — И я тоже, но… знаешь, некоторые люди просто не должны умирать.       — Никакие люди не должны умирать.       — Да, но если бы умер кто-то другой, может, это было бы… о, звёзды.       Если бы пришлось выбирать, кто умрёт из Змеев…       Дайнслейф поймал взгляд Эдгето и понял, что они думают об одном и том же — и оба не в силах продолжить мысль.       И что оба бы указали на себя самих, лишь бы не выбирать кого-то другого.       — Я брошу бумажку за него через месяц, — сказал Дайнслейф.       — Мы все бросим, — ответил Эдгето. — Пусть его имя горит самым ярким пламенем. Он заслужил это.       — Куда повезут его тело?       — На линию. Там — сожгут.       Чтоб не позволять скверне распространяться.       Это было правильно, но… когда такое обращение касалось друга…       Становилось совсем не таким правильным.       Интересно, как хоронили Анфортаса?       — Я бы хотел похоронить его, — пробормотал Дайнслейф. Снова посмотрел на внутренности Хергера. Он видел их не в первый раз… звёзды, звёзды, пусть это будет последний, пусть только это будет последний, он не выдержит ещё одного…       Как хорошо, что Гер не узнал об Анфортасе, не узнал, что Дайнслейф — не его капитан, а другой Дайнслейф, не узнал его грязи, пачкающей плоды Древа.       — Я тоже, — ответил Эдгето. — Мне жаль.       — Ты принёс его жетон?       — Я отдам его похоронщикам. Они оставят его там. А его ложка… пусть остаётся в банке.       — Пусть. Я слишком мало говорил с ним, верно? — усмехнулся Дайнслейф. — Мне следовало чаще навещать его, когда он болел.       — Он не держал обиды. Я знаю это.       — Он никогда её не держал.