Кис-кис, не кисни

      В какой из трёх пизд искать Арсения Антон не имеет ни малейшего понятия, но раз уж не смог выбрать себе кого попроще, придётся искажаться и ждать случая.       Главное – не спалиться втупую. Уже сказал, что он мент, и теперь, со знанием дела, пришло понимание, что ничем хорошим эта информация в голове Арсения, для Антона явно не обернётся.       Уже сказал, что майор, поэтому будет врать и дальше. Хорошо, что даже если Попов начнёт искать майора Антона, который ночами шляется по клубам и даёт каждому встречному в рот, найдёт в лучшем случае тёзку, а если он не совсем дурак, то найдёт и сержанта, но Шаст в виду природной наивности об этом не особо задумывается.       Со скрипом открывается дверь, и радостно басит знакомый голос, но эмоции Антон не разделяет вообще.       — Ой, шуша, — Шастун отрывает от подушки тяжеленную голову, видит в дверном пролёте плечистую фигуру Журавля, и из вежливости давит усталую улыбку, — Какая шу-ушенька.       Антон открывает рот, вроде как планирует сказать что-то вроде «здрастье, где лисицу с блюдцем потерял?», но в итоге только хмурится и опять втыкается лицом в старую наволочку, принесённую из дома много-много лет назад.       — А чё грустим-то?       — Да пиздец, — мычит в слежавшийся синтепон, — Поз вдруг решил, что я могу работать под прикрытием, а не бумажки в офисе перебирать.       — Ну ла-адно тебе, пора расти, — Журавлёв хлопается на затёртое кресло рядом, — Тебе ж двадцать шесть стукнуло. Часики-то тикают.       — Мне ж не рожать, — стонет Антон, и Журавль с существенным размахом по-дружески лупит по плечу, — Ай! — увернуться из-под ручищи не удаётся. — Спасибо, вдохновил.       Макаров уже сказал – упаси боже Шастуна от размножения. Природа на три тысячи шагов себя обезопасила от неудавшейся ветви эволюции, сделав его слегонца пидором.       А судьба сегодня удивительно благосклонна – прямо под окошком мелькает розовый меховой воротник, и Антон прилипает к стеклу.       Это же он!       С ног скидывается затасканное тряпьё, которое тут все ласково называют покрывалом, путается в коленках, и Шаст слетает на пол, раскатывая на лету мятые рукава голубой рубашки.       — Ты куда?       — Я – работать! — пыхтит Антон и выскакивает за дверь, прикинув, что в форточку не пролезет.       Чтобы потерять розовую меховушку из виду, надо очень постараться, поэтому Антон с высоты почти птичьего полёта отслеживает знакомый воротник без лишних сложностей, и протискивается к нему сквозь людей, распихивающихся по кафешкам, толпам у светофоров, и остановкам.       Надо бы как-то начать разговор.       Нет, безнадёжно. Лучше помалкивать и молча идти за ним, периодически теряясь в толпе, чтобы не возникло подозрений, а если что вдруг сказать, что ему просто неиронично в ту же сторону. Гениально!       Улица мелькает мимо быстро – Попов по тротуару почти бежит, и Антон божьей милостью данными ему ногами цапли чудесным образом успевает за ним, не особо глядя по сторонам.       На пятки Арсению он наступает абсолютно внезапно, когда тот посреди пути останавливается и вздыхает. Антон вдруг понимает, что план, видимо, совершенно случайно идет не по плану.       — Тебе чё от меня надо? — Арсений складывает руки на груди и хмурится, не оборачиваясь, — Хлеба, зрелищ, водки?       — Мне? — Антон неловко пробегает глазами по тротуарной плитке вокруг, пытаясь скрыть поперёк зрачков выжженное «позор МВД». — Да в целом ничего.       — Ну и иди с миром, чё доебался-то, если ниче не хочешь?       Шастун теряется. Если сейчас что-то качественное не ляпнет, то ещё одного шанса может и не подвернуться. Невероятно глупо будет преследовать его и надеяться, что не заметит. В конце концов, Арсений наверняка не тупой, раз до сих пор не присел на десяточку.       Странно это, конечно, учитывая его очень запоминающийся прикид и способность российской полиции скидывать дела одних на других, но, видимо, Антону надо кармические трудовые часы закрыть.       — Пиздец, — раздражённо выдыхает Попов, ерошит и без того торчащие антеннки волос, разворачивается и шагает от пристающего Антона как можно дальше, сменив маршрут.       Странный он, непонятный. Бесит. Арсений нервничает, когда не может вникнуть в чьи-то мысли. У Антона на лбу написано – интеллект отсутствует, а читать ненаписанное пока что нереально.       — Подожди! — Шастун хватает за запястье. Блять, а чего ж он такой холодный? Как труп. Он точно живой ещё? Может, это у Антона галюны после клубного дымочка, а Попов на самом деле сдох месяц назад, — Аэ, мм..       — Прожуй сперва, придурок, — Арсений отдергивает руку. А, нет. Вполне живой, — Не отстанешь – ментов вызову. Сгинь.       Прикольно.       Любопытно, а повязали бы его за домогательство, если бы у Арсения было желание найти на голову лишних проблем?       — Да блять, Арсений! — Антон аж притопывает ногой. Попов слишком быстро сбегает, и Шастуну банально времени не хватает, чтобы что-то придумать. Попов застывает в потоке людей, оббегаюших светофоры, и Антон опять догоняет его.       — Какого хуя? Откуда ты знаешь? — Арс не оборачивается и шипит через плечо.       И правда, какого хуя? Смертные зовут погонялами, случайно точно услышать не мог, и вариантов остаётся не так много. Либо переспрашивал рядовых торчков, либо шерстил по верхам. Ни тот, ни другой вариант Арсения не устраивают.       Антон хлопает себя по губам.       Нельзя же было, блять.. Он не мог знать. Они не знакомились! Арсений же его нежно послал на хуй вчера. Вот же тупой. Безнадёжно тупой. Какое ему, в пизду, прикрытие, если он даже не начав разговор раза три уже проебался?       — Говори.        — Ну... — наблюдая в лице Попова вместо растерянности и доёба исключительное желание въебать, Антон вдруг понимает, что вот прям тут и сядет на мель без шанса к отплытию. Он не сможет соврать нормально. Он никогда не умел врать, никогда не учился, поэтому остаётся надеяться на КВНовское прошлое, и лупить самую неочевидную неотрепетированную дурь. — Ты мне нравишься!       Вау. Охуенно.       Просто замечательно.       Скажи, Антош, ты совсем дурак? Не мог сказать, что ты инопланетянин? Что из будущего прилетел чтобы остановить катастрофу мирового масштаба? Какой угодно бред, но не про любовь! Ну легче отыграть, что ты Наполеон Банапарт, чем доказать, что ты влюбился, когда это нихуяшеньки не так! Ты не только врать, ты и думать не умеешь.       — И чё? — Арс смотрит так, будто ему в любви признаются каждый день, и заебали знатно. На деле примерно так и есть. Он популярен в узких кругах. В широких тоже. — Имя откуда знаешь?       Строить придурка и не откликаться было бы глупо. Шанс совпадения минимален, и если уж лопоухий откуда-то наскрёб, значит уверен, хотя дать дёру – тоже вариант. Сослался бы на испуг в случае чего. А что? Его, вообще-то, преследуют.       — Спрашивал вчера, когда ты ушёл, — нагло пиздит Антон и строит глупую рожу, даже не представляя, какую шикарную подстилку себе разложил, чтобы бока не обломать, — всю ночь бродил, и ни один толком ответить не мог. Все обкумареные.       В целом, звучит правдоподобно.       Влюбиться в умение сосать странно, наверное, но для молодого дурачка вполне себе аргумент.       Антон именно так и выглядит со стороны.       Антон именно такой и есть по факту.       Арсений понимает, что не сможет проверить: бегать и переспрашивать у всех, кто там был – гиблое дело. Попов скорее от старости умрёт, чем узнает, какая сука выносит из хаты личную информацию.       Арс поправляет воротник, на пятках разворачивается, плоско растягивая улыбочку, и элегантным движением хватает Антона за ворот рубашки, дёргая к себе.       — Только попробуй кому-нибудь спиздануть – уши в холодец залью, и погоны на посыпку для куличей пущу.       Антон подвисает в паре сантиметров от его лица и поджимает губы, невинно хлопая ресничками. И пойди пойми, реально идиот или это деталь образа.       — Прости, туповат, — плечи втягивают шею, — Каких куличей?       — Пасхальных, кис.       — А-а... Они ж невкусные будут, разве нет?       — Реально туповат, — выдыхает Попов, поднимая брови, и отпускает отутюженый ворот, стряхивая ладонь с картинным отвращением, — Короче, мне твоя любовь не упёрлась.       Конечно не упёрлась. Антон явно не идеал мужчины, и Арсений не похож на классического омежку, который спешно раздвинет перед Шастуном ноги, как только он ему в ушко нашепчет сладких обещаний о счастливой семейной жизни.       — Прости, прощай, забудь. Дрочи в подушку и плачь ночами. Давай, пока.        Арсений не видит в таких отношениях ничего радостного. Он вообще против долгосрочных отношений.       Зачем они? Та же наркота. Ещё одна мерзкая привычка, которая обязательно превратится в болезненную зависимость, которая в последствии в копеечку влетит. Любить кого-то безвозмездно – несусветный идиотизм. Арсений прагматик. Ему-то от всей этой розовой мути что будет? Регулярный секс, который в любой трезвый день навевает желание блевать? Или, может, вторжение на его половину кровати ночью, чтобы душить своими потными объятиями и храпеть в ухо? Или необходимость готовить ужин и ждать, пока партнёр придёт с работы, чтобы банально пожрать? А может быть, упрёки за то, что он не хочет бросать колоться и нюхать? Ограничения? Обещания? Ответственность? Нет, спасибо.       Попов хлопает Антона по груди, стряхивая несуществующую пыль с дырявого кармашка, разворачивается и шагает вдоль узкой улочки к ближайшему повороту, чтобы слиться с кирпичами, торчащими из-под осыпавшейся извести, в переулке.       Сбегает он за угол отделения МВД, из которого за ним и выскочил Шастун, и теряется, смешиваясь со сплошной человеческой массой, заполонившей улицы. Будний день. Без десяти минут восемь. Конечно, людей много. Все только повыскакивали из метро. Что в такое время на улице делает Арсений – непонятно. Антон думает вообще не об этом. Он настолько иначе представлял его реакцию, что завис с приоткрытым ртом почти на минуту, пока бабка сзади не стала упираться в позвоночник клюкой, упрашивая сдвинуться, блять, от входа в магазин с семенами патиссонов! Сезон, вообще-то! Разберут!       Антон возвращается в отделение с постной рожей, затекает в туалет и бьётся лбом о дверцу кабинки.       — Да в рот, — бам, — его — бам, — ебать! — бам, — Как можно быть таким тупым!? — дыщ!       Интересно, что треснет быстрее – пустой череп или пластмасса?       — Ну не знаю, — дверь почему-то даёт по морде сдачи и сдвигает Антона в сторону. — Ты как-то умудряешься, — Дмитрий Темурович, видимо наслаждавшийся тишиной и приливом волн в бачке, смотрит поверх серой оправы, опустив её до кончика носа.       — Что на этот раз? С кем-то потрахался в кабинете Емельяныча?       — Да нет! — хмурится Шастун, сдвинувшись к подоконнику. — Он ушёл опять.       — Емельяныч? И слава богу. Он бы тебе точно не простил, — Поз поправляет ремень, заправляет рубашку и, глядя на краснолобого Антона вздыхает. — В чем дело?       — Я дебил.       — Я знаю, а проблема-то в чём?       — Ну я хотел за ним проследить, а он меня нахуй послал.       — Начальник?       — Попов!       — И ты спросил, можно ли за ним следить? — Дима, конечно, знал, что Антон не гений, но чтобы настолько – только догадывался. — Совсем что ли?       — Да не спрашивал я!       — Почему он тогда послал тебя?       — Потому что спалил!       — И ты не оправдывался?       — В том и дело, что пытался.       — Удиви. Как?       — Я сказал, что он мне нравится.       Дима молчит, трёт морщинки у бровей и нервно потопывает ногой.       — Можно я кого-нибудь другого в оборот возьму, пожалуйста?.. — гнусаво тянет Антон и закрывает глаза ладошкой, безуспешно пытаясь спрятать стыдливо порозовевшее лицо.       — Нет, — Позов протирает стекла очков рукавом. — Иди, дорабатывай легенду, а потом ищи его и влюбляй в себя. Другого варианта не предполагается, Шаст. Из соседнего отдела ребята по другой ветке работают. К тебе Журавля пошлю, но ты стабильно работаешь по Попову. Ясно?       — Блять, Поз! — Шастун вроде планирует сказать что-то ещё, но не успевает.       — Ясно, я спрашиваю?       — Да ясно, ясно. Но.. – хочется ещё что-то сказать, как-то аргументировать проёб, реабилитироваться в глазах Димки не только как начальника, но и как друга, и вроде даже в голове формируется какая-то мысль, только Поз обрубает всё попытки, хлопает по плечу и утешающе тянет дежурную улыбочку.       — Вот, молодец. Давай, работать, — и выходит, оставив Антона со всепоглощающей безнадёгой наедине.

* * *

      Вечереет. Розоватые облака мутнят потемневшее небо, визгливо пищит с крыши грустная чайка, дерутся за кусок тухлой шавермы воробьи, и как-то надменно смотрит с поребрика больной пожухлый голубь. Арсений сидит под деревом, зажав в зубах самокрутку. Он целый день пробегал по МФЦ, чтобы поменять совершенно случайно испорченный паспорт. Тётки в окошках все мозги вытрахали настолько, что обычный человеческий секс вряд ли поможет, даже если он будет с молодым Томом Крузом. Можно подумать, что Арсений после дня страданий в компании душных бабок с пенсионными квитками начнёт относиться к документам аккуратнее и не будет использовать паспорт как подставку для старой чугунной сковородки, или хотя бы протирать им разлившуюся из горшка курительной соломы воду перестанет, но нет. Это же Арсений. Лет двадцать он так делал, делает, и делать будет. Почему двадцать? Потому что когда ему было тринадцать, паспорта у него ещё не было, и сковородка спокойно стояла на столе. Теперь ждать неделю, пока эта тётка с противно-перламутровыми губами, в вытянутых линзах внутри роговой оправы странички заново склеит и ему вручит.       С травкой веселее. Мозг отдыхает, тело расслабляется, а желтизну с зубов он потом счистит. Скоро опять трезветь. Ежемесячная акция свежей головы и бесит нереально, и успокаивает хорошо. Так Арсений понимает, что не зависимость контролирует его, а он использует её для своего сомнительного блага, и жить с этим осознанием ему становится значительно проще.       Арсений не такой, как другие наркоманы. Он в этом убеждён всецело.       Они живут, чтобы торчать, а Арс не такой. Совсем не такой. Он торчит, чтобы жить. Хотя его даже назвать торчком нельзя. Он экономит здоровье, поэтому морфин – обезболивающее, маринка в трубочке самокрутки – седативное, а порошок на кончике носа – дифенгидрамин, он им насморк и кашель лечит.       Тяжёлым солям – твёрдое нет.       Отходить потом долго и тяжело, но это естественно, это и с порошочками случается.       Самое мерзкое – на солях сидела мать. Сеня наблюдал за её разложением. Буквально.       Она несколько дней висела под потолком, а он был маленький и совсем ничего не мог сделать, и только жмурился, проходя по коридору из комнаты в туалет и обратно, чтобы не видеть синего лица в кровавой пене и лопнувших капиляров в засыхающих глазах. Выйти из квартиры он не мог – не хватало сил повернуть ключ в ржавой скважине, а прыгать с четвёртого этажа семилетнему ребёнку уже тогда казалось несусветной глупостью.                    Оставалось ждать и стучать изнутри в подъезд, в надежде, что кто-то из старух-соседок включит аппарат и его услышит, а потом вызовет МЧСников.       Сеня не знал, кто это, но когда дядька в огромном белом шлеме сгрёб его с пропитанного мочой коврика на руки и вынес на улицу из аммиачной камеры, душой мёртвой матери готов был поклясться, что он намного лучше всяких этих ангелов и архангелов, которых упоминала мама, засовывая голову в петлю.       Сеня любил маму. И она, наверное, тоже его любила. Она даже иногда пыталась читать ему сказки на ночь, чтобы он быстрее уснул и не мешал сношаться на соседнем матрасе с очередным мусиком. Правда, получалось плохо: дислексия и полная потеря концентрации смешивали буквы в сплошное месиво, а сведённые мышцы нижней челюсти то и дело зажимали язык в зубах, поэтому Сеня делал вид, что уже спит, чтобы не слушать сплошное завывание с претензией на колобка, со смутной надеждой, что мама тоже ляжет спать, и пол не будет скрипеть под пыхтение двух объёбаных в щепки тел. Может, если бы мать спала, а не трахалась с кем попало, то и не решилась бы умереть в очередном приступе особо сильной апатии после дозы, с непоколебимым желанием рушить всё, что есть вокруг, включая собственную жизнь.       Она была больна не только на голову, но Арсений об этом узнал позже, годам к двенадцати, уже от тётки, когда докопался до причинно-следственных связей.       Гонорея мать пугала. И пугала сильно, поэтому, боясь разложиться вживую, она решила разлагаться посмертно. Лечь на госпитализацию она отказалась – у неё же ребёнок маленький дома! Как можно оставить его одного? Он же с голода зачахнет или простудится с открытой форточкой ночью! Сын был важнее. Вроде как. А может банально нужен был предлог, чтобы не тратить деньги, отложенные на дозу. Или на канцелярию к первому сентября. Арсений должен был пойти осенью в первый класс. И пошёл. Уже в Краснодаре, но это совсем другая история.       Самокрутка кончается и тлеющий кончик обжигает пальцы. Арсений втыкает окурок в землю, между только вылезших травинок под боком, встаёт, хлопает себя по карманам: ключи, вроде, брякнули. Значит, на месте. Только брякнули не ключи, а мелочь, которую отдала ему тётка из фотостудии как сдачу с тысячной купюры. А нехуй потому что с утра приходить с большими деньгами! У неё размена нет! А у Попова ключей нет, но он об этом пока не знает.       Чтобы Арсений потерял ключи – да невозможно! Они пришиты к карману шубы на шнурок за кольцо, чтобы даже если и выпали, то не пропали. Попову свойственно беречь свое недвижимое имущество. Особенно, если от него зависит сон, питание и в целом комфортная жизнь, но сегодня он так забегался, что не заметил, как за ним таскается, побрякивая, связка, а потом чей-то злопыхательский сапог наступил на нее и оторвал вместе со шнурком и куском подкладки, из которой и сшит карман. Получается, домой он сегодня не попадёт. И завтра, скорее всего, тоже. И, может быть, послезавтра. На телефоне тринадцать процентов заряда, в шесть сотенных бумажек и тридцать рублей железными пятёрками. Вот оно, отсутствие фарта, в самом явном его проявлении.

* * *

      Утро. Столовая. Много сонных лиц, запихивающих за щёки завтрак.       — О, — Антон глотает недожёванный кусок котлеты, откладывая вилку с уже набранным пюре на край тарелки, — привет.       Ссутуленая фигура в розовой шубе в ответ невнятно мычит, протирая покрасневшие веки пальцами. И спать хочется, и выкурил за ночь много. Искать ключи в потёмках – решение сомнительное.       Дублировать маршрут пришлось ещё и утром. Именно поэтому Арсений сидит в столовке около отделения МВД, где вчера посылал Антона на хуй. Надо везде, где ходил вчера, пройти заново. Мало ли найдёт пропажу..       — С тобой всё нормально? — Антон пододвигается ближе вместе с разносом, гремя вилкой о тарелку, а тарелкой о гранёный стакан.       Выглядит Арсений неважно, конечно: грязный – ползал ночью по лужам и бордюрам в поисках злоебучей связки, умотаный — не спал сутки, бледный – накурился, злой – отходняки.       — Заебись всё, — Попов заглядывает в тёмный экран телефона, надеясь, что он зарядится и включится, но реабилитации после удара о бетонную стену он, видимо, не подлежит, — не видно?       — Что-то случилось?       — Блять, да отъебись ты, — Арсений хлопает по столу, отпугивая уже чуть ли не нависающего сверху Антона, который тут же отшатывается назад и прижимается задницей к спинке развёрнутого стула, — без тебя хуйни хватает!       — Может, я могу помочь, — сглатывает Шастун, стирая тыльной стороной ладони с губ остатки луковой подливы. Как-то... Грубо, что ли. Он уже что-то не так сказал? А что именно? — Я же полицейский. Мы обязательно что-то придумаем.       Губы растягиваются в добродушной улыбочке, и Арсений, скривившись, отворачивается, чтобы не видеть её. Радостные люди бесят. Особенно с утра. Особенно, когда кончаются накрученные сижки и мозг отравить нечем.       — Что например? — Арсений оставляет попытки включить телефон и опускает голову на руки, сложенные на столе. — Ты накастуешь мне новые ключи?       — Ключи? — Антон почёсывает лоб и робко выдаёт, пытаясь на полусонную голову срастить картину. Арсений утомлённо поднимает голову со слабой надеждой на какое-то разумное предложение. — Гаечные?..       А что? Может Арсений подрабатывает ночным автомехаником. Все профессии нужны, все профессии важны.       — Конечно, блять, гаечные! — ожидания не оправдались, и Попов в разочаровании снова хлопает по столу. — Ты же всегда ключом на тринадцать дверь открываешь, когда домой приходишь!       — А, такие ключи... — Антон поджимает губы и задвигает задницу к спинке стула.       Да, до этого надо было додуматься. Потрясающая врождённая способность к ебланизму.       — Слушай, пойди-ка ты на хуй, не мозоль глаза.       — Подожди, ты опиши их.       — Кого описать? Глаза?       — Ну, ключи, — а, ну так бы и говорил. — Может, нам в отделение приносили. С утра бабка заходила, отдала какие-то, — Антон копошится в сумке, ищет что-то брякаюшее в карманах, но не находит.       Будет забавно, если Антон фартовый и судьба ему подкидывает миллиарды вариантов, как заговорить с Арсением, а он их все по мере получения проёбывает. Бабуська встретила его на крыльце отделения, когда он с непродранными глазами курил, и ввиду недавнего пробуждения соглашался на всё, что слышал. А слышал он примерно «На, милок, нашла хуй знает где, может спиздила, может напечатала, может придумала, но тебе это точно нужно».       Отдать сразу он не может – вдруг они чужие, а Арс сдуру скажет, что его. Мало ли чего можно ждать от наркомана.       — Ну брелок там зелёный, типа кактус, но на член похож. И блестючка розовая. В стразах.       Антон заглядывает в сумку с полным пониманием – да! это те ключи, он сейчас героически их отдаст, и Арсений станет с ним мягче, и вообще жизнь наладится, работа сработается, и все будет прекрасно!       А если нет? А если взять в расчёт, что Арсений не безобидная ромашка, а знатный кактус, похожий на хуй, как его брелок? Тогда надо придумать что-то поумнее. И сделать это нужно в ближайшую минуту, потому что уже секунд тридцать Арсений в тишине ждёт от него какого-нибудь ответа, а Шастун завис и смотрит в боковой карман сумки, на те самые ключи с огрызком шнурка, вырванного из кармана.       — Бли-ин, нет, не те, — вздыхает Антон, резким движением застегивает молнию, и показательно разводит руками, а Арсений закатывает глаза: полторы драгоценные минуты жизни безвозвратно утеряны. — Но у меня есть шика-а-арное предложение, — по физиономии расползается довольная улыбка.       Попов не знает, что радуется он своему хитровыебнутому плану, поэтому продолжает смотреть на Антона. Непонятно, чего он от этого человека вообще ждёт. Очевидно уже, что ничего дельного не предложит. Уже по роже видно, что интеллект отсутствует напрочь.       Антон выжидает. Хочется какой-то эмоции в полуприкрытых глазах, проявления минимального интереса, вопроса хотя бы, но Арсений молчит, и терпение кончается:       — Ты напишешь заявление, и мы будем искать твои ключи, — звучит как завершённая мысль, и Арсений с умотанным видом закрывает глаза рукой, в тишине шевеля губами. Антон без особого труда читает «ёбаный пиздец, нахуй я с ним связался», а дальше неразборчиво: непереводимый наркоманский фольколор, — Я подсуечу, чтобы заявление в срочные вышло.       — Ага, круто, — Попов всё ещё тычется ресницами в ладонь, — А жить мне где, пока их нет? В окно залазить? Или на коврике в парадной лечь? Коврика, к слову, никогда там не было.       — Ну.. — Шаст делает вид, что ещё не придумал, что делать дальше, и изображает активную мозговую деятельность, — даже не знаю. Может... — потирает подбородок, — у меня поживёшь?       — Чё? — Арсений недоверчиво выглядывает из-за раздвинуьых пальцев на Антона и морщится. Видимо, предложение не зашло.       — Можешь пожить в моей квартире, — Шастун горд планом на все сто, если не на сто сорок. После такого приступа благородства Арсений всё что знает расскажет, и что не знает – тоже. По крайней мере, Антону хочется на это надеяться, — Я всё равно на работе с утра до ночи.       Ну да. Но нет. Он торчит там добровольно, потому что дома ему скучно, а побесить Макарова — отдельное удовольствие, которые Антон пока может себе позволить.       Арсений молчит и смотрит по-мертвенически, стеклянно. Он в упор не понимает, почему этот большехуий мальчик к нему пристал, чего хочет добиться и почему такими методами. Он же ясно обозначил, что нахуй ему не нужна Шастуновская любовь, а отношения он вообще в рот ебал. Почему надо продолжать упираться?       Может, он маньяк?       — Что скажешь?       — Скажу тебе отъебаться от меня, — Арсений выдёргивает зарядку из мёртвого телефона, дёргается со стула, зацепившись за его ножку кроссовком, шагает к выходу.       — Арсе...       — Пошёл на хуй!       Стул, естественно, падает, гремит, сонный Антон шарахается, а Арсений теряется за вывеской двери, схрустывает мертвый телефон пополам, и швыряет в мусорку перед выходом. Айфон печально треснул в его руках и посыпался стеклышками экрана с ладоней. Нихуя себе. А казалось, что Арсений хрупкий весь такой, как осенняя корочка льда в луже. Хуй там. Кусок байкальского льда в метр толщиной.       Антон засовывает в рот остатки котлеты, залпом выхлёбывает компот и убегает в отделение, надеясь, что Арсений всё-таки ещё мелькнёт у отделения, и ключи получится хотя бы вернуть.              Зачем, казалось бы, если Арс в очередной раз проёбан? Хотя бы побегать по отделу, заполнять бумажки и жаловаться Позу на жизнь.       А, блять.       Он взял отгул. У сына в садике мероприятие. Быть обязательно – он же хороший отец.       Дима действительно хороший папа, но стал он таким недавно, года три как, когда Катя ушла.       Он сам виноват. Вроде бы.       Рутина всегда душит романтику. Особенно если семь месяцев назад родился долгожданный сын, ты днями и ночами на работе, а жена бегает вокруг ребёнка, у которого режутся зубы, без малейшего желания дышать, настолько замучанная жизнью, что забывает выключить газ после того, как сварила Савине завтрак, пока она ищет последние «почтичистые» колготки в стирке, потому что времени и сил запустить стиральную машину вчера просто не хватило: Тео высасывает все.       А у Димы завал: Диме отчёт к новому году надо смаздрячить, пока все разбежались по больничным и отпускам. У него всегда так. Поэтому и разошлись – Поз закурил на балконе, на который весь день было открыто окно, потому что выветривался запах жжёной каши, и произошёл «бум» — Дима остался без бровей и с обожжёной мордой, Савина от стресса не могла уснуть и опоздала в школу, Тео плакал всю ночь и икал, а Катя тихо плакала и долго извинялась сквозь сон, прижавшись к безволосой теперь груди мужа, который не мог выдавить ни одного ласкового слова, чтобы её успокоить. Скандала не было, разборок не было, только звонкий щелчок закрывающецся вертушки на плите, а потом мутизм, тишина, молчание. Всё и так было предельно ясно.       Поз не был зол на нее ни тогда, ни сейчас. Разочарован, может быть. В них обоих. Больше в себе. Помочь не получалось, как бы он не хотел. Он не знает как. В классическом понимании отцовства он делает все, что от него нужно: деньги есть, квартира есть, машина служебная, но есть, и с детьми он в кино и аквапарк по воскресеньям на ней ездит. А что ещё? Внимания? Денег? Оплатить психолога? Отправить в отпуск? Или что? Что сделать-то? Дайте конкретные указания, и он всё сделает, обязательно!       Кате больно было думать, что она опасна для собственных детей. Что, если бы газ был открыт на полную? Она даже запаха не почувствовала! Она вообще ничего не чувствует уже полгода. Она устала. И прекрасным утром декабрьского воскресенья, поцеловав детей в темные влажные после сна макушки, ушла, пока Дима готовил завтрак. Он знал, что она уйдёт, но надеялся, что ненадолго. Очень хотелось верить, что ей нужно побыть с собой, отдохнуть, соскучиться, чтобы снова влиться в быт и стать любимой женой и матерью. Он бы обязательно помог. Только ни через месяц, ни через два, ни даже через полгода Катя не вернулась. Тео не успел ничего понять, а Савина сделала вид, что она слишком занята учёбой, чтобы лишний раз не огорчать папу своими печалями, а потом записалась на фигурное катание, чтобы совсем редко быть дома и не добавлять им обоим проблем.

***

      Голодно. Холодно. Бомжи уже разлеглись по незасраным голубями скамеечкам, и жопу пристроить некуда. Приходится слоняться вдоль тротуара около МВД, где ещё должен быть Антон. По крайней мере есть надежда, что он не успел свалить домой. В окне отделения пошатываются сонные фигуры, люди выходят, садятся по машинам, ловят попутки, бегут на остановки, и Антона среди них нет.       — Дожили, блять, — выдыхает Арсений, садится на ступеньке и кутается плотнее в замызганную шубу.       Ноги устали. Он целый день бродил по району, думал, чем занять время. Голова утомлённо опускается на сложенные на коленях руки. Ночевать на улице – такая себе тема. Арсений пробовал. По сути, ничего их ряда вон выходящего, ничего нового, ничего страшного: холодно, мокро, шумно, но жить можно. Смущают только плотное ощущение дежавю, отвратительные воспоминания. С привокзальных лавочек начался его Питер, его самостоятельная жизнь, и такое начало он бы с радостью забыл. Арсений бы вообще много чего хотел забыть и поменять: как бракованный кадр выкинуть кусок жизни без малейшего сожаления, и по возможности вставить какой-нибудь другой, попроще, но он так не умеет. Никто не умеет. А он бы дорого заплатил, чтобы наверняка отключить огрызки прошлого и никогда не возвращаться к ним на трезвую голову.       Арсений уверен, что могло быть и хуже: он мог упасть под поезд, мог валяться заколотым, как его тётка, в переулке, мог стать кормом для рыб и раков, мог умереть в детстве, когда нажрался борщевика, уверенный, что это укроп. Много чего могло быть хуже, чем его нынешняя реальность.       Арсений ценит жизнь. Само её наличие, спонтанность её движений и безнаказанность за них, но не воспоминания. Добрая их часть шлифанулась абразивом солей, только этого почему-то оказалось мало, и теперь приходится каждый день замыливать пики морфином, травкой, ЛСД и прочими «анестетиками».       — Арсений? — за спиной открывается дверь, — Всё нормально?       — Ага. Пошли. Арсений даже не вздрогнул.       — Куда?       — В смысле «куда»? К тебе домой.       — Насколько я помню, ты отказался, — Шастун с хитринкой лыбится и губами вытягивает из пачки сигарету.       — Ну вот, блять, бежал, срал, подлетал и на лету переобувался, — руки запихиваются в карманы, чтобы не показывать дрожи – он пиздец замёрз. — Пустишь или я пойду с бомжами шконку делить?       Антон катает какой-нибудь подъеб со внутряком согласия, и пока перебирает в мозгу возможные фразы, Попов закатывает глаза, махнув на него рукой, и делает шаг в сторону. Слишком он гордый, чтобы упрашивать.       — Да стой, стой! — Шаст неуклюже хватает за воротник, и Арсений едва не падает назад, но упирается в подставленную ладонь лопатами и повисает на ней, как на подпорке. — Прости. Пойдём.       — Да ну, решился таки?       — Могу передумать, — наигранный пафос. Не может он передумать. Он слишком мягкий. Слишком валенок. — Валяй, — Арсений складывает на груди руки и выгибает бровь, все ещё опираясь на руку Шастуна. Ждёт.       Антон хмурится, чтобы создать хотя бы иллюзию строгости, но Попов всем видом показывает, что напугать ежа пиздой не получится. —...Пошли, — вздыхает он обречённо. Пора свыкнуться с мыслью, что Арсений пуганый.

* * *

      — М-м, скудненько, — Попов оглядывает полупустой коридор, пожелтевшие обои в облезло-золотистых вензелях, сплетённый из старых тряпок круглый коврик, ни с чем на свете не сочетающийся, крючки для одежды времён развала СССР, — и безвкусненько. Ты с бабкой живёшь?       — Почему с бабкой-то?       — Значит, сам бабка, — Арсений шагает по коридору, вглядываясь в закрытые крашеные посеревшей эмалью двери, а шуба скидывается на полку для обуви, — Где туалет?       — Может, хотя бы разуешься? — слишком мягко для человека, который недавно помыл пол.       Арс закатывает глаза, но скидывает джорданы, не менее замызганные, чем шуба, и они разлетаются по коридору. Антон теряется: в голове попросту не укладывается, почему нельзя оставить кроссовки хотя бы на коврике, чтобы не растаскивать грязь по всему дому. Приходится проглотить и поставить их на полку самому. Невкусно.       — Туалет где, мальчик? — палец Шастуна в тишине тычется в первую дверь справа, и Арсений тянет около-вежливую улыбочку, сквозь скрежет зубов цедя «щпащибо», и ускальзывает к унитазу, захлопывая дверь.       Как-то не приучился он ссать на стены и углы за свои тридцать с хером лет, вот и пришлось терпеть. Уличные туалеты – страшное место.       Шаст вешает ободраную меховушку, разувается и уходит за шваброй, чтобы сразу утилизировать следы подсохших под весёлым майским солнышком луж с ещё пять минут назад чистого линолеума в жёлтый ромбик.       — Антош, — Арсений за спиной вырастает буквально за несколько секунд, и Антон отшатывается, чтобы рефлекторно не въебать в зуб, как приучили делать на полигоне, — есть чё поесть?       — Приготовлю, — Шастун выдыхает и потирает лоб.       — Ты сам готовишь? — Арсений так тянет это «сам», что Антон вдруг начинает сомневаться в адекватности своего жизненного уклада.       — Ну... Да?       А что такого-то? Это же нормально. Закономерно даже. Живёт один, готовит сам. И стирает сам. И убирает тоже. Как приличный холостяк. Носки, конечно, валяются у кровати, но это мелочи, раз вокруг даже мухи не летают.       — Фу, — Попов кривится, — значит лягу голодным.       — Ты так уверен, что я не умею готовить?       И не зря ведь.       — Я принципиально не ем домашнюю еду.       — Почему?       — За шкафом, кис, — Арсений выключает локтем свет и стряхивает вымытые руки. — Чё пристал?       Как-то оскорбительно. Антон настолько не внушает доверия? Арсений именно его еду есть не хочет или вообще не может есть то, что готовится дома? Странно это. Как можно не любить домашний борщ? Картошечку жареную? А курочку? А кашу манную с маслицем? Ну это уже извращенство какое-то. Антон в упор не понимает, поэтому упирается:       — Нет, ты объясни.       — Ты заебёшь, серьёзно, — Арс по привычке суёт руку в карман, чтобы достать сигареты, но их уже нет – выкурил за два дня, — как тебя там? Андрей?       Шаст долго молчит, пережевывая воздух, но всё же отвечает, не разжимая зубов:       — Антон.       — Антон, — Попов заёбано хлопает себя по бедру, осознав, что не завалялось даже бычка, — куришь?       — Курю, — тихо и сухо.       — Дай сигаретку, а? Ломает, щас сдохну, — Арсений, видимо, решил хуй забить на вопрос Шастуна. Ну а что? Он не хочет отвечать. Не хочет, значит не будет.       Антону не жалко сигареты. И Арсения не жалко. Он своими охуенно красивыми синими глазами, о которых Антон думал весь вчерашний день, настолько холодно смотрит, что в его сторону не хочется даже думать, не то что двигаться. Шастун не от великой доброты позвал его к себе. Это только необходимый шаг к выстраиванию доверия для дальнейшей работы, только вот он уже жалеет о том, что вообще придумал аферу с ключами. Он жалеет даже о том, что не успел уйти в отпуск до того, как Емельяныч взбунтуется и разошлет указ всем постам заниматься делом, а не только бумажки в офисе перетасовывать.       — В кармане возьми, — булькает Антон и вшагивает в маленькую кухоньку, откуда добавляет, ощущая, что Арсений с сигаретой сядет на диван, будет дымить и сыпать пепел на пропылесошеный ковёр, — дома курить нельзя. Иди на балкон.       — Пиздец казарма, — Попов цокает, шарит по карманам толстовки и, о чудо, находит пачку чапмана. — И где он?       — Явно не в туалете, — всё-таки ёрничает Шастун, заглядывая в полупустой холодильник, чтобы достать пару яиц, — Есть не будешь, я правильно понял?       — Не буду, — цыкает Арсений, заглядывая в комнату с полторашным диванчиком. Как на этом вообще можно спать? Как рядом с этим вообще можно жить? У самого-то..! Целый матрас. Ладно. Главное, что тут тепло и сухо, а ещё есть доступ к электричеству и воде.       — Как знаешь, — Шастун жмёт плечами, добывает чугунную сковороду из духовки и ставит на пожёванную жизнью однокомфорочную плиту, — а я яичницу со шкварками сделаю.       Антона в армии приучили есть сало. Его вообще ко всему там приучили: и сало есть, и сапоги чистить, и спать стоя, и ссать через электрическую ограду. Только штаны не снимать перед торчками в клубах не научили.       Арсений курит на балконе, уперевшись спиной в полки, на которых до сих пор стоят лоточки для рассады местной бабки, с которой, по мнению Арса, Антон или живёт, или активно общается, потому что жить в таких условиях добровольно нормальный человек не будет. Это Арсений не нормальный, это ему можно жить в клоповнике, но ходить в дорогих кроссовках, брендовых кофтах и понтовых узких джинсах. Нога потопывает по ещё одному круглом плетёному коврику, который та же бабка, видимо и сплела. Попов не умеет стоять спокойно. Если раньше он «пританцовывал», подёргиваясь в разные стороны, то сейчас всё спокойнее: стали меньше дозы, регулярнее завязки, лояльнее порошочки. Под солями не только танцевать начнёшь. Хорошо, что на улице не зависал. Было бы стрёмно. Таких торчков Арсений не любит. Они мерзкие. А он... Он даже не торчок. Он просто боль глушит. Да-да, наркота – просто обезбол, регулярно принимаемый в чёткой граммовке в ноздри.       — Спать где будешь?       Появившийся за спиной Антон, дожёвывая, приваливается к стене плечом.       — Чё? — Арсений дотягивает вторую сигарету и, погасив о железную перекладину, кидает бычок вниз.       Шастун уже не комментирует. Бесполезно.       — Спать, говорю, где будешь?       — Да я услышал тебя, кис, — Арсений стряхивает с пальцев остывший пепел, — Я сути вопроса не понял. У тебя, вроде, не дофига вариантов.       — Ну... Пол, кровать, – Антон чешет затылок, — подоконник в конце концов.       — Гостя на пол положишь? Ты в себе вообще? Где твои манеры?       Внешние уголки бровей возмущённо дёргаются наверх, но губы остаются сомкнутыми. Манеры? Манеры при нём. А вот Арсений охуел. Вот возьмёт и выпрет его сейчас. А что? А ничего! Прям вот возьмёт и пошлёт его нахуй к бомжам спать.

* * *

      Утро. Вроде даже доброе, если не брать в расчёт, что Антон спал на кухне, скрючившись между столом и древней духовкой, стоящей без дела который год между напольным шкафчиком и раковиной. Спина болит, ноги затекли, шея отхрустела и чудесным образом держит голову, вдавливающую собственным весом позвоночник в крестец. Самое отвратительное – сегодня пятница: у Антона выходной.       Ублюдский график после нескольких отгулов по причине несвежего леща к пиву до сих пор не восстановился, и сбежать из дома особо некуда – на улице лютым образом наяривает дождь. Как специально. Нельзя сказать, что Антон не любит выходные. В них есть смысл, когда можно растянуться по дивану, включить себе ютуб и до вечера листать шортсы, а потом, ближе к ночи, начинать движение по квартире с целью готовки, уборки и прочих привычных бытовых гадостей. Кайфануть так на полу у него вряд ли получится – кости втыкаются в пол. Очевидно, Арсения он не выгнал. И на пол спать не отправил. И даже не пытался, если честно. Он же гостеприимный, а кроме того, в его интересах держать Попова у себя как можно дольше.       Раз уж встал, значит надо приводить себя в божеский вид. Рожу сполоснуть, зубы почистить, голову помыть в раковине, в конце концов. Не секунды не раздумывая, Антон дёргает на себя ручку двери в ванную и упирается взглядом в голый зад. Арсения, видимо, не учили закрываться. Вообще, не удивительно, если учесть, что он большую часть жизни прожил или в общагах с себеподобными в условиях полного отсутствия личного пространства, или вообще один, где уже нет смысла обзаводиться привычкой прятаться и закрываться. Антон даже не догадывается о том, насколько непроглядный мрак прошлого скрывает Попов, и вряд ли когда-нибудь будет иметь хотя бы в половину натуралистичное представление о том, как сложилась его жизнь. Очевидно, что-то с ним не так, раз он является одной из промежуточных вершин наркобизнеса, но что именно – ещё нужно понять. Это даже интересно.       — Бля, извини, — Антон шагает назад и почти доводит торец двери до косяка, до этого успевая невнятно буркнуть, что помоется позже.       — Да заходи, — Арсений не отвлекается и дальше мылит голову сто лет назад подаренным Антону коллективом бухгалтерии гелем «3в1», который он сам всё оставлял до лучших дней, а пока бутылочка с серебристой крышкой хорошо стояла на решётчатой полочке. — Я не стеснительный.       Ещё поупираться или смысла нет? Очевидно.              По сути, ничего ужасного Антон не увидит. Набор, вполне вероятно, тот же, что у него – яичница с колбасой. Разница только в виде и размере колбасы, но Антон, наверное, смеяться не будет, если вдруг что. Всякое в жизни бывает. Хотя, наверное, даже лучше жить с маленьким членом, чем мучаться с большим.       — Ты это... Завешайся хоть, — Шастун показательно кашляет в кулак и смотрит в диаметрально противоположную Арсению сторону, будто выбирает, которая из плиток на стене ему нравится больше: с дельфином или без, — мимо же льёшь.       Попов цокает и показательно задёргивает штору, шурша кольцами о карниз. Ему сосуществование с Антоном в одной квартире тоже не особо нравится. Дома, может, не так чисто, не так тихо и светло, но там он сам себе хозяин: захотел – разулся, захотел – лёг спать в кроссовках, захотел – ванну набрал до краёв и нырнул так, что тапки с ковром смывает волной в коридор, захотел – пол помыл. Но это маловероятно, конечно, и в последний раз случалось месяца три назад, когда уже наступить на пол было стрёмно – мало ли зараза какая за пятку уцепится. А Арсений ценит свое здоровье. По крайней мере, убеждает себя в этом.       Антон выдыхает, протирает холодной водой глаза, из гранёного стакана вытягивает бритву, тоже, между прочим, бухгалтерией подогнанную на двадцать третье февраля. По сонной рожице размазывается гель для бритья, и щетина сбивается уже машинально, пока Антон катает в голове какую-то мысль.       Арсений на секунду показался каким-то непозволительно красивым. Всплывает в памяти позавчерашний вечер в клубе, зассаный туалет, кривой зелёноватый кафель на полу, и Арсений, сидящий на коленях на этом же полу с членом во рту. С его членом во рту. Блять. Рука соскальзывает, растягивая по щеке тонкую красную полосочку – порезался.       Шаст заглядывает в зеркало, чтобы оценить глобальность травмы, но внимание цепляется не за каплю крови, стекающую к подбородку, а за спину Арсения, выглядывающую из-за шторы в отражении. Какой же он, блять, красивый. У него идеальные ноги, красивый торс, в целом шикарное тело. Антон внимательно разглядывает его в запотевающем стекле и сглатывает.       Это не столько заводит, сколько удивляет. Арсений ведёт малоподвижный образ жизни, питается, судя по всему, всякой дрянью, торчит по черному, а у Шастуна, который сутками бегает если не по городу, то по отделу, питается домашней едой и в целом стремится к ЗОЖному образу жизни, если не включать распитие пива с Позом за просмотром футбола и привычное настолько, что кажется совсем безвредным курение – мягкое пузико и щёки. Обычный среднестатистический паренёк за двадцать.       А Арсений почему в свои хвостатые тридцать выглядит богоподобно? Антон бы не дал ему больше двадцати пяти. Лет, естественно. Так бы дал. Сколько угодно. Он молодой, ему трахаться хочется. И, судя по тому, как головка упирается в ткань серых шорт – сильно. Стыдно как-то.       Всё в Арсении, начиная от формы бёдер, заканчивая скоплением родинок, перетекающим с левого предплечья на кисть – красиво. Ненормально красиво. До опупения красиво. И в каплях воды это всё очень эротично смотрится.       — Кис, тебе не кажется, что ты слишком палишься?       Антон несколько секунд догружает файлы, расшифровывает буквы и понимает, что действительно залип.       — Чего?       — У тебя стояк, — констатирует Арсений, опять развешивая целлофановую штору с рыбками, — Штанишки не давят?       — Так это... Утро же, — сглатывает Шастун и отводит глаза, надееясь отмазаться и, как ни в чем не бывало, продолжает шоркать щёку пластиковой стороной бритвы, — Так всегда.       — М-м, — тянет Попов, прижимается к стене влажной спиной, кокетливо сгибая ножку так, что у Антона аж скулы от желания сводит, а член в трикотажных шортах торчит похлеще Арсения в былые годы. — Вот как. А я уж подумал, что я тебе реально нравлюсь, — и печально сводит брови, обиженно дует губы. Антон уже готов подавиться собственной слюной и крикнуть «конечно нравишься!», но вдруг Арсений меняется в лице и задёргивает шторку. — Так пойди и подрочи. Нехер со своей палаткой тут таскаться.       Антон ахуевает. В который раз.       — Серьёзно? — одна рука упирается в бортик раковины, а вторая оттягивает шуршащую занавеску, — Ты пришёл ко мне домой, выпер меня спать на кухню, а теперь будешь решать на что у меня стоит и когда мне дрочить? В моей же, блять, квартире?       Арсений опускает ручку смесителя: душ перестаёт шуршать, и в ванной теперь слышно только гудение воды в древних трубах.       — Я к тебе не напрашивался, — цыкает он, глядя на Шастуна через плечо. — Ты меня сам привёл.       — Я предложил, а не заставлял, — Антон нервно поджимает губы и хмурится, стискивая пальцы до треска полиэтилена. — А ты не дохуя себе позволяешь в гостях-то?       — А ты, — ноги шлепают по ещё не слившейся воде, и Арс, рывком притянув Шаста к себе за ворот, выдыхает ему в лицо, — не дохера ли важный для парня, который первому встречному торчку в рот дал?       Воу, как откровенно. Арсений, видимо, уверен, что Антон уже всё знает.       — Чё? — сердце пристыженно ёкает. При чем тут это? Вдруг неловко становится, не по себе, — Может уйдёшь тогда, раз парень, которому ты отсосал, такой уебан?       Очень по-детски. Попытки кидаться друг в друга какашками, конечно, к чему-нибудь приведут, собеседник будет в говне, но и собственные руки отмывать придётся с мылом.       — Ведёшь себя как девственница в стрингах.       — А ты себя как шлюха, — плюётся в ответ Антон, не подумав. Он бы не сказал этого. Он вежливый хороший мальчик, но как-то всё скопом придавило, ещё и Арсений специально лезет под кожу, выводит из себя. Приходит осознание, что говорить этого не стоило и оседает на гландах мерзкой сухой горечью, — Прости.       Руки с ворота футболки отцепляются, и Шастун поднимает глаза: Арсений смотрит в глаза, но в мозг. Даже глубже, насквозь.       Будь он хотя бы под слабыми седативками, было бы поебать, какая шавка и что рявкнула в запале, но сейчас он трезвый – он понимает и воспринимает всё, что слышит.       Антон понимает, что перегнул. Сильно перегнул. Хочется перемотать жизнь на пару секунд назад и заткнуть себе рот.       — Прости, мне не ст.. — по щеке со звонким шлепком хлещет мокрая ладонь, и остаток мысли застревает где-то у корня языка.       — Пошёл ты, — сипло, сквозь зубы, едва не брызжа слюной, цедит Арсений и выскакивает из ванной, натягивая изрядно потёртые шмотки на мокрое тело. Он планировал закинуть их в стирку сегодня и как-то помягче попросить что-нибудь погонять у Антона, но не-е-ет, нихуя. Терпеть его он больше не будет.       — Арсений, — Антон вылетает за ним, поскальзывается в наплёсканных лужах, бьётся рёбрами о стену, — блять, Арсений!       Попов со скрипом впихивает ноги в невысозшие со вчерашнего дня кроссовки и хлопает дверью. Она бьётся о косяк и рикошетит обратно, открывается и ручкой скребёт соседскую.       Блять. Да блять!

* * *

      Вроде и хорошо, что Арсений ушёл – выходной ещё можно спасти, залечь играть в фифу или в который раз пересмотреть Симпсонов, но так некомфортно и неприятно, что во рту физически ощущается густая горечь. Всё-таки не нужно было отвечать. Антон не особо любит ругаться. Весело поцапаться с Макаровым или подраться с Журавлём, но только потому, что это шутки, и к реальным конфликтам они отношение имеют самое последнее.       Что Илья, что Дима знают Антона, а Антон знает их, и как-то умело они обходят колючие темы, чтобы не обижать друг друга всерьёз. А о личности Арсения Шаст не имеет и малейшего представления. Поэтому он и не понимает, насколько глубоко его задел. Логично – они практически не знакомы. И всё же неправильно было его выгонять.       С одной стороны – какого хера Арсению его можно в грязь лицом макать, а в ответ даже тыкнуть нельзя? С другой – чего Антон ждал?       Окно открыто. Подоконник мокрый. Дождь.       Где, интересно, Попов? Сидит где-нибудь мокрый, голодный, холодный и злой. А Антон ещё и ключи ему не отдал. Козёл. Стыдно как-то.       Он же добрый дядя полицейский, а ведёт себя как корыстная тварь. В рамках задания это необходимо, но Арсений тоже человек, у него тоже есть права по умолчанию. Право жить в своей квартире, например. Даже если он её незаконным образом выцыганил у другого наркомана, теперь-то она его.       Шастун находит под тумбочкой старый синий зонтик в ромашках, который оставила ему мама на осень, накидывает поверх футболки какую-то убогую ветровочку — он в ней на дачу к отчиму ездил несколько лет назад картошку окучивать, и выскакивает на улицу. Звать, не звать? Не в кино же, чтобы на всю улицу орать. А вдруг услышит и отзовётся?       «Ау-у, Алёнушка!» и в ответ «Да пошёл ты в пизду-у, Иванушка-а».       Антон набирает в лёгкие побольше воздуха, раскрывает зонт над головой и...       — Арсе!.. — ой. Вот же он — напротив подъезда сидит, на качелях. Всех детей с площадки наверняка распугал и сидит, депрессует, печалится, — Ты тут.       Арсений поднимает глаза, с презрением окидывает Антона взглядом, убеждаясь, что перед ним именно он, а не кто-то важный, но с таким же мерзким голосом, и опять утыкается взглядом в мокрый песок сквозь влажные сосульки облепившей лоб чёлки. Шастун растягивает губы в неловкой улыбке и шагает к нему, заранее уже протягивая зонтик, к которому Арсений не проявляет никакого интереса, как и к существованию самого Антона.       — Прости, — Попов не поднимает головы, и Антон пытается придумать, что ещё сказать, — Я не должен был говорить такое. Ну... Ты просто... да блять, — и слов не подобрать. Что «просто»? Арсений – по определению «не просто». — Почему ты так ведёшь себя?       Правильно. Лучше наехать, чем сформировать мысль и извиниться по-человечески. Пусть Арсений сам объяснит, какой он, и что с ним не так. Может, Антон реально поймёт.       Фантастика.       — Типов вроде тебя ненавижу, — цыкает Арсений, — вот и всё.       А какие это «вроде тебя»? Навязчивые? Или те, кто хочет помочь? Или кто? Что за загадки? Почему нельзя сказать попроще, с расчётом на возраст и уровень интеллекта аудитории?       — Ну, это я заметил, — Антон садится на другой конец лавки, на вытянутой руке держа зонт так, что он в аккурат закрывает от дождя голову Попова. — Пойдёшь домой?       — У меня нет ключей, — злобно хрипит Арсений, не разжимая челюстей, и тискает мокрый подол шубы, выжимая воду из ворса, — Ты склеротик или дебил?       — Ко мне домой, — спокойно продолжает Шастун, проглотил оскорбление с чувством вины, — Закажешь себе что-нибудь, — и, предвещая возмущение об отсутствии денег, добавляет. — Я оплачу.       С этого надо было начинать.       Потом жизнь стала чуть приятнее: Арсений, когда набивает рот роллами, толком не прожёвывая, даже на суку не очень похож. Вполне милый голодный мокрый скунс.              Антон сидит напротив и смотрит в чашку ромашкового чая с молоком – заварил для Арсения, чтобы он был капельку спокойнее. Синяк на щеке стал проявляться буро-фиолетовым пятном – хлестанул он Шаста качественно.       — Тебе идёт, — хмыкает Попов, не отрываясь от утрамбовывания кусочка имбиря за щёку палочками. Уж чего-чего, а за щеку он берет хорошо.       Антон давит желание буркнуть «тебе бы тоже подошло» и кивает. Кое-как добился перемирия, лучше молчи, соглашайся и молчи.       Арсений ест впервые за два дня. Настроение однозначно должно улучшиться, но он заталкивает рисовые цилиндрики в рот и отрешённо молчит, перетирая их зубами. Катает мысли. Или ничего не катает. Может, он только видимость создаёт, что планирует Антона ночью задушить подушкой. А он ещё спит так, что на нем можно в шахматы играть, и носорога разделывать – очень крепко. Вероятность, что он проснётся до того, как перестанет дышать, крайне мала. Остаётся надеяться на абы-какую порядочность Арсения.       Смешно.       — Ты, когда доешь, позови. Я спать ложится буду, — Антон зевает и выходит из-за стола, — На работу завтра.       — И? — жуёт.       — Ну, — Шастун ерошит почти высохшую после дождя чёлку, — я же на пол лягу. Тебе не выйти потом.       Выйти-то он выйдет, но на Антона обязательно наступит. Если не по случайности, то из вредности.       — Так ложись на диван, — безучастно, будто это очевидно.       — А ты?       — А я не кусаюсь, — дожёвывает и наконец глотает, — вообще не понимаю, херли ты на кухню учесал.       Действительно. Чего это он? Арсений же не кричал и не швырялся покрывалом, не выгонял, чтобы он не дышал рядом, и даже на хуй не послал. Нет, он на самом деле ничего из этого не делал. Просто лёг и уснул, пока Антон искал одеяло. И выгнать его было жалко, и рядом лечь ума не хватило или ума, или наглости.       Шастун чувствует себя туповатым. Сильно туповатым. Прям тупым.       Зажатые во время сна мышцы всё ещё тянет при любом неловком движении, а у Антона почти все такие. Удивительно, что он до сих пор живой.       — Я сплю с краю, — внезапно вбрасывает Арсений.       — Ну, я тоже. На каменцы решим, значит.       — Нет, — Арсений хмурится, выглядывая на Шаста исподлобья, — я сплю с краю.       Ну... С краю, так с краю. Шаст и у стенки полежит. Главное, что не на полу. Так он думал, пока они оба не улеглись.       Сон не идёт. Вообще. Шастун уже полчаса лежит на боку, прижавшись к прохладной полоске обоев лбом и коленями. Неудобно, а раскинуться не получится – Арсений ясно обозначил, что трогать его не надо. А не трогать не получается: как только Антон начинает засыпать – переворачивается и тянется сложить на Попова руки, и ему это, естественно, не нравится.       Ночь длинная. Антон полежал и так, и сяк, и эдак, и попить сходил, и пописал дополнительно, и даже подушку перевернул на прохладную сторону – не может он уснуть у стены.       Арсений не реагирует на его поскакушки, но периодически вздыхает, пихая ноги в одеяло. Странно он лежит, конечно. Стопы запихнуты в пододеяльник, а торс и ноги на проветривании. И спит он почти голышом. Если бы не присутствие Антона, он бы и трусы снял.       Шастун, щурясь сквозь комнатный полумрак, разглядывает на спине Арсения родинки. Весьма интересное занятие. Если бы можно было по нему водить пальцем, как по карте, было бы ещё лучше. Но Попов уже всёк ему разочек – Антон запомнил, ему хватило. Поэтому, разглядев среди разноразмерных пятнышек созвездие малой медведицы — единственное ему знакомое, он опять поправил подушку, скрипя старыми пружинами в матрасе.       — Да заебал, — наконец не выдерживает Арсений и хлопает ладонью по простыни, обернувшись через плечо. — Ты спать собираешься вообще, нет? Шило, блять.       — Да не могу я, — скулит Антон, утрамбовывая подушку между ухом и плечом. — Не получается.       Арсений цыкает. Когда человек хочет спать, он спит в любых условиях, а Антон дурью мается.       — Значит не устал, — резонное замечание. — Пойди попрыгай, поприседай, в планке постой.       Хорошая альтернатива отдыху. Замечательная просто. Сегодня тот редкий день, когда Попов по-настоящему хочет спать. День выдался откровенно уебанским, он потратил много времени на хождение по городу в попытках забить болт на слова Антона. Много чего можно ему сказать: многое проглотится, многое отскочит от многолетней брони, но не это. Он не шлюха! Это было необходимо. Он просто хотел выжить.       — Да ну, — Шаст перекатывается на спину и складывает на животе руки. Двигаться лень, — Давай поговорим?       О чём им говорить? О важности ментального здоровья? Арсений в три часа ночи явно не настроен на светскую беседу.       — И о чём же?       — Ну... — надо бы выспросить побольше о нём самом. Антону нужно узнать об Арсении всё. Прям совсем всё, начиная от детства, и заканчивая тем, с чем он сегодня ел суши. Шастун же хороший работник. Ему же нужно повысить раскрываемость, — о нас. Ты, например, откуда?       — Из матери, — фыркает Попов. Ожидаемо, — остальное тебя ебать не должно.       — А если ебёт?       Сказал бы Арсений «попрыгай – отойдёт», но Шастун явно умом не блещет и на серьёзных щах начнёт скакать по кровати. Попову выгодно избежать лишних колебаний воздуха.       — Верь на слово.       — А я из Воронежа, — Антон, будто бы вполне удовлетворённый ответом собеседника, как ни в чём не бывало закидывает руки за голову, — Учился в Москве, потом сюда приехал. Вот, живу.       — Информативно, кис, — Арсений двигается от него ещё ближе к краю, — жаль только неинтересно.       — Ну, можешь меня перебить и рассказывать о себе.       Шастун коварно улыбается. Арсений ощущает это затылком. Сука, как же Антон его раздражает. Очень сильно. В моменте хочется его выматерить или даже отпиздить, но страшно, что даст сдачи. Арсений не любит драться больше, чем не любит Антона. Потерпит. Нужно дождаться, когда Серый будет в городе, тогда можно будет забрать у него дубликат ключей. Он – единственный, у кого есть ключ от квартиры Арсения. Единственный из гражданских, кто знает, где он живет. Единственный оставшийся друг.       — Нет.       — А тебе не холодно так? — Антон пальцами тянется к голой лопатке и получает по запястью, — Ай-я! Ты чего?       Трезвый Арсений – злой Арсений. Он не любит, когда его трогают.       — Я щас под дождь съебусь. Отвянь.       И Антон молчит. Минут десять. На большее его не хватает.       Раз о себе Попов говорить не хочет, можно придумать что-то абстрактное.       — А почему небо голубое?       — Нассано, — булькает Арсений, запихивая ладонь под подушку, — а потом самолёт пролетел, хлорки разлил и всё посинело. Спи.       Гениально. Пептидные связи белка с солями меди, содержащимися, кстати, в моче, в щелочной среде хлорки образуют комплекс сине-фиолетового цвета.       Антон не понимает – он в химии ноль, поэтому уверен, что Арсений сморозил какую-то наркоманскую дичь.       — Нет, ну серьёзно. Оно же не просто так голубое.       Очень по-философски звучит. Если загораются звезды, значит это кому-нибудь нужно. Если небо синее, значит, не просто так.       Арсений переворачивается на спину и шумно втягивает воздух в лёгкие через нос.       — Ну смотри, — он поднимает руки и одну сжимает в кулак, изображая небесное светило, — от солнца распространяются белые лучи, а они состоят из всех цветов, которые видит человек, — пальцы выбрасываются из ладони – Арсений наглядно показывает лучи, — Когда они входят в атмосферу Земли, сталкиваются с молекулами газов, пылью и прочей мелкой хуетой, и тогда от них отражаются самые короткие волны. Лучше всех отражаются короткие: фиолетовые, синие и голубые, а человеческий глаз хуже воспринимает фиолетовый, чем синий цвет. Вот.       Выдох.       — «Вот»? — Антон в непонимание хлопает глазами.       — Блять, вот поэтому небо и голубое. Ты слушал вообще?       Антон не одупляет. Это Арсений чё... Типа умный?       — А про хлорку ты что говорил?       — Ты в школе учился вообще?       — Через раз, — пристыженно отвечает Шастун, из вальяжной позы складываясь в другую – посдержанней. Он часто прогуливал или отсиживался контрольные на больничном, а потом скатывал у умных одноклассниц, каждой пообещав золотые горы и шоколадку. Врал, конечно. Но выпустился как-то. А Арсений, оказывается, намного умнее него. — А ты?       — Что я?       — Откуда ты так много знаешь?       — В смысле откуда? Я учился.       Учился... А как он стал наркоманом, если такой умный? Разве хорошее образование не гарантирует успешное будущее? Нет, понятно, конечно, что разброс колоссальный, и троечник может стать директором (с чем Антону пока не повезло), а отличник мыть полы в его кабинете, но как-то обидно это осознавать.       — И это, кстати, восьмой класс. Физика.       — А высшее у тебя есть? — приподнимается на локте, чтобы видеть всё лицо Арса, а не только нос.       — Нет. Заебал. Спи, — отрывисто лает Попов, небольно хлопает Антона по лбу ладошкой и с подскоком отворачивается.       Разочарование присутствует.       Очевидно, говорить о себе он не любит. Он вообще говорить не любит.       — Ну, — Антон откатывается к своей стороне, — ладно. Спокойной ночи тогда?       — Спокойной, — Арсений поёживается и всё-таки укрывает бедра пододеяльником, сбив одеяло от уголка, чтобы не было жарко, — и прекрати разглядывать меня. Я аж чувствую, как ты по мне глазами шаришь.       — А, извини, — как-то машинально рукой закрывает веки, — Просто не видел никогда так много родинок, необычно выглядит. Так...       — Нашел до чего доебаться, — ворчит Арсений, натягивая пододеяльник до плеч, и Антон в голос с ним выдыхает с непонятным восхищением:       —...Красиво.       Тишина. Арсений замер с приподнятой рукой, переваривая внезапный вброс Антона. Может, ему послышалось? Что красивого в пятнышках на теле? Ему они, например, не нравятся. Попов знает, что у него смазливое лицо, красивое тело, нереальные глаза – об этом говорят ему все, у кого есть рот и желание его трахнуть. Родинки у большинства эмоций не вызывают. У одного, при стремлении в полупьяном бреду поцеловать Арса в спину во время секса даже возникло «фу» из-за неровностей кожи. Было обидно.       Пока Попов тупит, до Антона доходит, что он, видимо, что-то не то сказал, но раз поплыл ко дну, то, в целом, и пробить его можно.       — На звезды похоже.       —...Ёбнутый, — полушёпотом заключает Арсений, и закрывает глаза.       Наверняка Антон ляпнул от балды. Он вообще на умственно отсталого похож периодами. Слушать его ещё. Фу.

* * *

      С утра, подремавший от силы часа полтора, скрутившись калачиком у стенки, Антон убежал на работу, для создания ощущения бурной деятельности, потому что его работа – Арсений, который безвылазно сидит в квартире, а значит может дальше спать.       Дома у Антона скучно. Интерьерчик так себе, телек до сих пор стоит пузатый, с вязаной кружевной салфеточкой и рожками-антеннками, а значит делать тут абсолютно нечего. Не стоило, наверное, доламывать телефон. Свой-то Шастун с собой забрал.       Однообразно тикают на кухне часы. Тоска.       Одиночество на трезвую голову Арсения ломает: углы не плывут, стоят вполне перпендикулярно полу, нигде на периферии не проплывают радужные рябые мухи и даже музыка в голове не играет. Вместо радостных приколов мозг выдаёт какие-то серые фотокарточки из прошлого, о которых не особо хочется вспоминать.       Со вчерашнего дня так и льёт дождь. Так лучше. Арсений не любит солнечные дни.       Солнце всегда смеялось над ним, нарочно засовывало лучи под кожу, оставляя ожоги глубже, чем плоть, глубже, чем любые человеческие шрамы. А в детстве весёлые солнечные зайчики на стенах ему очень даже нравились, как и любому ребёнку. Он прибегал из школы, засовывал в рот оладью с толстым куском сырокопчёной колбасы и заваливался на кровать, тщательно пережёвывая соленое деревянное мясо с кусочками жира, пока по потолку между лучиков шуршали тени винограда, расползшегося по стене снаружи.       У тётки, надо признать, было весело. Особенно летом.       У Сени было два друга из соседних домов, пластмассовый грузовик на веревочке и добрая кошка Фрося, которая к катанию в этом грузовике очень быстро привыкла и даже мурлыкала, ласково жмурясь, когда мальчишки спрашивали у неё по четыре листика за проезд в одну и другую сторону улицы. Грузовик катали по очереди, но главным шофером, конечно, был сам Арсений: он с гордым видом зажимал между губой и носом две травинки – это были усы, и искусственно охрипшим голосом командовал своими шоферятами – Серёжкой и Митькой, чтобы ровнее рулили, потому что не картошку везут. Потом, когда жаркое солнце падало за крышу дома культуры, стоявшего в аккурат напротив арсеньевского, и небо из лазурно-голубой прозрачности становилось ало-красным маревом, потные и уставшие мальчишки разбредались по домам, обмахиваясь огромными листьями лопухов, и Фрося, конечно, веселой рысцой семенила рядом с Сеней, чтобы ему буксовать грузовик, вставший к концу дня без топлива, было легче.       Всё хорошо, но ночью Сене было тяжело спать. Не из-за жары и писка комаров, втыкающихся с разлёту в раздетое почти полностью тело: ему снились кошмары. Почти идентичные, но оттого только более пугающие – с каждой ночью деталей становилось всё больше: темно-синие пятна на шее висящей матери, мухи, ползающие по высыхающим выдавленным из орбит глазам, опарыши, поселившиеся в торчащем из открытого рта языке, обязательно выпадающие на мокрый от мочи пол, и стойкое ощущение аммиачно-трупной вони – это всё каждый раз проигрывается заново. Как бы радостно не было днем, ночью Сеня возвращался в один и тот же ужас, в котором он никак не мог спасти маму, сколько бы не прыгал возле неё, пока она ещё судорожно сжимала и разжимала пальцы, дёргала ногами и хрипела, пытаясь руками ухватиться за толстый строительный канат, замотанный вокруг шеи.       Бедный ребёнок просыпался и навзрыд кричал, что у него опять ничего не получилось, мама все ещё там, и её обязательно надо снять, потому что ей там плохо, а тётя Галя, сонно охая, приносила прохладной воды, вечером набранной из соседского колодца, обтирала смоченным носовым платком его горящие щёки, стирала слёзы, и ложилась рядом, чтобы хоть немного поспать перед работой.       Тётка была хорошей, хоть и ругалась за разбросанные игрушки и плохие оценки.       Сеня любил её. Она его, наверное, тоже любила.       Потом Фрося умерла — её переехал мусоровоз. Сеня долго искал её, и нашёл её подсохшее на жаре тельце в лопуховых зарослях – кто-то отбросил к обочине, чтобы не размазывать по дороге вытекшие из брюшины кишки и несформированных толком черных котят.       Дядя Боря – папа Серёжи – пожертвовал черную коробку из-под купленных недавно туфель, и Сеня в ней похоронил Фросю за черёмухой, в углу участка. Было жарко и солнечно – классический прогноз для середины июля в Краснодарском крае. Сеня, в долгих попытках разрубить тупой лопатой дёрн, заработал тепловой удар и нервный срыв. Больше он никого не катал в пластмассовом грузовике. Он его закопал вместе с Фросей.       Арсений протирает ладонью лицо, тянет волосы ото лба назад, хлопает себя по щекам, приводя в чувство.       Вспоминать детство всегда грустно.       Какой бы момент жизни не всплыл в голове – Попов никогда ему не обрадуется, потому что всё, даже если сперва и казалось радужным, кончалось плохо. Все, кто любил его, умирали.       Нелепое совпадение мерзких случайностей.       Кошку жалко. И тётю Галю тоже. Она старалась как могла, покупала снотворные и таблетки, которые ей посоветовала Олька в аптеке, и Сеня даже иногда спал спокойно.       А сейчас ему ничего не снится. Это хорошо. Плохо, что он об этом думает.              Так нельзя. Думать нельзя.             Вспоминать нельзя.                                                       Потом срывы, неврозы, тики.                               Потом плохо.             Надо закинуться чем-то, отвлечься.                                                                    Сука, и денег нет.             Ну и дерьмо.       Пальцы сжимают простынь, надрывают волокна.       Где взять денег?       Сейчас нельзя расклеиться. Нельзя. Нельзя, нельзя..       В замочной скважине трижды щёлкает ключ. Рановато как-то.       Половина второго.       Чё он вернулся, а? Зачем? Опять читать морали? Нет. Пусть нахуй идёт.       Надо сделать живой и бодрый вид.       — Привет, кис, — Арсений высовывается из дверного проёма. Нервно дёргается плечо, и он опускает его рукой. — Чё, наработался уже?       — Привет, — Антон, пока не глядя на Попова, закрывает дверь. — Не, я тебе кофе принёс. Обед же.       — Плюнул хоть? — Арсений заглядывает под крышечку, пытаясь понять, что за отраву принёс Антон.       — А? — Шастун не то чтобы слушает его – он пытается найти по карманам джинсовки мятую пироженку.       — Да забей, — убедившись в том, что кофе действительно пахнет кофе, а не водой из унитаза, Арсений отпивает. — слушай, дай взаймы. Тысяч...пять?       — Пять? - как-то дохуя, если честно. — Ну...дам. А зачем?              — Да по мелочи. Я верну, ты не ссы, — сжимаются желваки: опять в голову лезет то, что хочется вытянуть медицинским пинцетом через ухо, и Арсений трясёт головой. — К концу месяца. Могу с процентами.              — Да ладно, успокойся, без процентов, — Антон ковыряется в карточках под чехлом и достаёт двухтысячную и три сотенных бумажки, — налички больше нет.       Он помнит, что на днях Арсений буквально пополам сложил телефон, и вряд ли есть смысл предлагать перевод.              — Норм, давай, — Попов почти выдёргивает купюры из рук, тут же запихивает в карман, — спасиб.       Антон на секунду теряется, хлопает глазами, но кивает. Есть у него мысли, куда Арсений собирается потратить деньги, но это может сыграть и на руку – появится возможность его разговорить. А поболтать Арсения явно прижмёт. Так всегда бывает.       — Ты чё так смотришь?       — Ну.. Просто, — оправдание не придумалось.       — Думаешь, на дозу спущу?       — Чего? Не-ет! — неестественно вдруг вспыхивает Антон, пытаясь стереть с лица субтитры, — С чего ты взял?       — У тебя на лбу написано, — Арсений засовывает в карман с деньгами руку, чтобы ощущать их и быть уверенным, что никуда они от него не денутся. — Ты же, кстати, мент. Не зазорно с нариком-то водиться? Или ты под меня копаешь, а?       По интонации ясно, что Попов шутит, но у Антона на секунду кишки внутри сжимаются. Неужели понял?       — Дурной? — откашливается он и продолжает с ощутимым наездом. — Хотел бы – сдал. Нравишься ты мне, я чё сделаю?       — Ну тихо, тихо. Ты обедать пришёл. Вот обедай. А я пройдусь. Ключи ещё одни есть?       — Есть.       — Дашь?       — Да бери, не спрашивай. На зеркале лежат. Сейчас мой дом – твой дом.

* * *

      Обычно по возвращении домой ждёшь тишины и покоя или в крайнем случае хотя бы монотонно болтовни телека, который не выключить перед выходом, но никак не скрипов древнего дивана и чужих стонов из спальни.       Антон замирает на коврике полусогнувшись — наклонился развязать шнурки.       Стонет не Арсений. Голос не его.       — Да, Арс, с-сука, — незнакомый рык и шлепок по бедру, — Сожмись-ка посильнее...       — Ох, блять, — Арсений, прижатый грудью к кровати, натружно шипит, вцепившись в руку, тянущую его за загривок назад. — Да хватит уже...       Он не успевает двигать бёдрами – вымотался. Теперь хочется не трахаться, а лечь и забыть как дышать до следующего утра, хотя ещё час назад он сам весело скакал на члене, пощипывая себя за соски. Глупо наступать на старые грабли, поэтому Арсений черенком хуйнул себя по лбу. Он был уверен, что период, когда нужно было трахаться за дозу, прошёл, но всё, видимо, циклично.       — Чё, выдохся? — блядскую усмешку не видит ни Арсений, ни Антон, стоящий за стенкой, но оба как-то её ощущают: один затылком, другой пылающими от злости щеками, — отрабатывай, раз закинулся уже.       Антон удивительно по-детски чувствует себя лишним, хоть это, блять, его квартира. В это же время по жилкам искрами растекается злость. Что-то яростно за рёбрами пыхнуло и задымило, но не потому что кто-то ебётся на недавно стиранном белье.       Эмоция непонятная, по стечению обстоятельств пока что не знакомая.       — Прикинь, я не железный! — пищит Арс из-под придавившей его туши, пытаясь унять дрожь в ослабших ногах, — Пиздец, не могу уже.. Ай, сука!.. — руки хватают за талию, и мужичок всаживает член резче, глубже, жёстче, хлопая Арсения по влажной от ментоловой смазки мошонке тяжёлыми яйцами. Вот же блядская лошадь, — Когда ж он вернётся-то блять...       — Кто вернётся? — сквозь предыхание постанывает туша.       — Я, видимо, — как-бы невзначай встревает Антон, постукивая поочерёдно пальцами по косяку, — Арсюш, что происходит?       Движение прекращается, и мужик, висящий над Арсением, разгибается, протирает глаза и шарахается, сфокусировав взгляд – наличие двухметрового мужика в ментовской рубашке явно ничего хорошего не сулит.       — Это кто? — хрипит мужик, вытаскивая из обмякшего Арсения пока ещё стоящий член, — Ты чё..?       — Парень его, — Антон кидает ксиву, выуженную из дырявого кармана, на стул около кровати. — А ты кто?       — Я-то? Ну, э... — руки затряслись, и мужик сполз с простыни, собрал с пола шмотки, попутно натягивая все, что находит, включая антоновский жёлтый носок с утками, — Я Женя, просто этот.. Ну, бля, ну... Друг типа.       — Съеби-ка, друг, пока я тебе дубинку в очко не засунул, — Антон шагает за ним, не мигая выглядывая исподлобья.       — Я ж не знал, что он с тобой, — мужик теряется, пытаясь запрыгнуть в штаны на лету, — ты это, братан, не сердись, он ж меня сам позвал, я и..       — Нахуй, говорю, пошёл! — широкий шаг через полкомнаты, и Шастун хватает несчастного за шкиряк, встряхивает. — Хоть раз на глаза попадёшься – висяком останешься, и тело мамка даже не увидит. Понятно объясняю?       — Да, да, брат, прости! — слова в голове смешиваются, а швы на вороте трещат под шастуновскими пальцами.       Напряжённенько.       — Понял, спрашиваю?!       Женя мелко кивает, сглатывает и выскакивает в парадную, не обувшись, убегает с длинноносыми бордовыми туфлями в руке.       Антон сам не знал, что может так правдоподобно изображать ревность. А актёрство ли это вообще? Ну, ему же объективно должно быть поебать, с кем Арсений трахается. Наверное. По крайней мере вне его дома – точно. А может и нет.       Странно это.       Арсений с трудом поднимает руку и машет, показывая так, видимо, что ещё жив.       Антон отводит глаза, чтобы не видеть на поднимающихся со вздохами плечах свежие укусы и белёсые разводы, выходит из комнаты и убегает на балкон. Желание орать и начищать ебальники ещё не отпустило, и он надеется выдохнуть его с сигаретным дымком. Только вот сигарета уже дотлела до фильтра, а Антон всё ещё зол, а потому крутит между пальцев зажигалку, пытаясь переключить мозг.       В лопатки тычется влажный горячий лоб, и Антон слышит сдавленное «ой пиздец...». Арсений пришёл как лежал — голышом, потный и скользкий, до сих пор не отдышавшийся от секс-марафона, и встал рядом, опираясь на железную трубу, держащую весь балкон. Такой же красивый, как и вчера, но какой-то отвратительно чужой. — И что это было? — полушёпотом.       Разочарован ли Антон? Да нет. Всё было очевидно, даже ожидаемо, но почему-то он об этом не задумывался. Всегда же хочется верить, что ты среди всех носителей членов особенный.       — Ты сам сказал «мой дом, твой дом», — Попов из его кармана выуживает пачку, из неё зубами тянет последнюю сигарету и от догорающего бычка Антона прикуривает. — Ко мне в гости просто зашёл знакомый.       — Ага, и вы «мило поболтали», — Антон играет желваками, сминает тлеющий фильтр и бросает вниз. — Менять постельное будешь сам. Я сплю на кухне.       — У-у...       — Что?       — Да ты ревнивый, — коварно улыбается Арсений, подвигаясь ближе. — Хочешь быть на его месте в следующий раз?       Антон не понимает, в чем прикол. То Арсений говорит съебаться от него подальше, просит не смотреть на него ночью, то буквально зовёт ебаться, хотя только что ждал помощи, чтобы побыть в покое. Стебется? Просто ебнутый? Что с ним не так? Почему Антона это вообще волнует?       Шаст хмурится, трёт ладонью шею.       — Ты объебаный?       Очевидно же. По Арсению видно, что закинулся он хорошенько. Он расслабленный и улыбается, что в трезвом состоянии ему не свойственно.       — Да, — поразительная честность. — Но не на твои деньги. Они в кармане. Заберёшь потом.       Странно, что Арсений решил отрабатывать дозу так. Дима говорил, что Арс какой-то важный крендель, а значит у него есть какая-никакая власть и доступ к наркоте и без подобных ухищрений. Только вот в той чашке, где Попов варится, нет «своих», если при себе нет чего-то, чем можно заплатить за работу. Кто-то из фигур повыше бы, конечно, снисходительно дал в долг, но опускать свой авторитет и ползать перед безусловно серьёзными людьми, пытаясь уверить, что вернёт и деньги, и вес, Арс не будет.       Лучше подставить задницу и остаться кем-то серьёзным, чем стать тем, кто на паперти стоит с протянутой рукой.       — Замечательно. Оставь себе, — обиженно цыкает Антон, не глядя на него.       — Будешь обижаться?       — Буду.       — А обижаться, вообще-то, должен я. Ты обломал мне хороший секс.       Ярый пиздёж. Мог бы и поблагодарить, но слабым показаться не хочется.       — Мне обратно его позвать? — аж передёргивает.       — Да не кисни, кис, — Арсений потягивается и утомлённо прислоняется к его плечу щекой. — Я же скоро свалю. И будешь дальше жить припеваючи в своей скромной бабкиной однушке.       — Да живи сколько надо, но мужиков сюда не таскай. Как попроще для собственного достоинства объяснить внезапную ревность? Да никак. Это пройдёт сразу, как только Антон избавится от влечения, основанного на недотрахе.       — А женщин? — Попов тянет плоскую лыбу, выдыхая дым через нос.       Антон с укором зыркает сверху, вопросительно выгнув бровь.       — Да шучу, шучу.       — Он назвал тебя Арсом.       — Ну.       — А мне можно?       — Ой, как нравится, кис, — Арс докуривает и тушит сигарету о железный штырь, — есть ещё?       — Да, в сумке, — зевает Шастун. Девятый час, а прошлой ночью он не спал. Пора бы ложиться. — Она под вешалкой. Возьми там.       — Не люблю копаться в чужих вещах.       — Я разрешаю.       Арсений молча жмёт плечами, отлипает от Антона и босыми ногами ушлёпывает за новой пачкой.       Сумка действительно лежит под вешалкой. Рабочая, видимо – документов внутри много. Папки, справки, бумажки, пустая бутылка коллы, ключи, ещё одни ключи, кактус, блестящая розовая хуета..       Арсений вытаскивает связку, крепко сжимает в пальцах.       Сука.       — Серьёзно? — уголок губ нервно дёргается.       — Что? — Антон, расстегивая рубашку, двигается в сторону спальни, чтобы достать из шкафа домашние шмотки.       — Ключи, — Попов, просунув палец в кольцо брелока, отпускает все ключи и отмычки так, что они со звоном свисают вниз, путаясь с обрывком шнурка.       — Ключи, — повторяет Антон, пока не сообразив, в чем вопрос.       — Мои, блять, ключи!       — А, ключи... — дошло.       А как врать? Что врать? Антон ещё не придумал.       — Давно они у тебя?       С самого начала. Но об этом же нельзя сказать в лоб. Арсений этим же лбом Антону и прошибёт череп.       — Нет, сегодня только отдали, — Шастун почёсывает затылок, отводит глаза. — Бабка какая-то принесла. Жаловалась ещё, что брелок похабный...       — Не пизди, — Арс хватает за челюсть, высверливает взглядом его зрачки. — Они давно у тебя.       — Да нет!       — У тебя на роже написано всё, дебил!       Блядство! То есть можно было не поворачивать аферу с дозой? Не обязательно было под кого-то прогибаться? Не обязательно было терпеть Антона эти несколько дней?       — Ну ты и сука, — цедит Попов сквозь зубы, собирая по полу свою одежду.       — Арс, подожди, я.. — давай, уничтожь все свои старания окончательно,— я объясню.       — Пошёл на хуй, — бросает Арсений, застегивает джинсы и выходит за дверь, швырнув Шастуну смятые купюры. — В счёт аренды.       Поздравляю, Антон. Ты снова его проебал.