Кис-кис, не кисни

      — Поз! — Шастун падает за стол и бьётся о него лбом, накрывая руками затылок, с завыванием тянет, — Я ебла-ан!       — Почему на этот раз? — Поз не обращает внимания на подскочившие от удара папки на углу, продолжает клацать мышью, будто всё так и должно быть. Он для этого и ждал Антона с утра, чтоб расколоть головой столешницу.       — Я его просрал.       — Забил бы ты уже, — вздыхает Дима, пролистывая мятые страницы, — Серьёзно, Шаст, отдохни, займись бумажками, в архиве папки попереставляй. Ну, не того ты выбрал. Признай, переживи, найди другого.       — Да найду, найду, — Антон трёт лоб, сминая горящую от удара кожу. — Надо перед ним извиниться.       — За что? За то что не будешь продолжать пудрить ему мозги?       — Ага, — губы саркастично кривятся, — во смеху-то будет! Обосраться-оборжаться.       — Ну можешь извиниться за синяк на твоей роже, — бубнит Макаров с дивана, листая газетку. Страницы проскальзывают и приходится слюнявить пальцы, оставляя на тонкой сероватой бумаге следы. Антон сводит брови к переносице, жуёт губы. Синяк за дело. И сбежал Арсений тоже не просто так.       — Ты слишком много думаешь, Шаст, — Дима по-товарищески хлопает по плечу. Жалко ему Антона. Обычно дураки не понимают всей плачевности бытия, а Шастун как-то дошёл. Значит, не дурак. Пока ещё не умный, но это простительно — он молодой. Антон на самом деле пытается думать, но получается не особо хорошо. Ему в училище не объясняли, как строить замыслы и врать в лоб, но научили стрелять, ловить шкодливую мелкоту и разгонять шумных соседей. Не совсем то, что нужно для нынешней работы. Надо было остаться ППС-ником, и жизнь казалась бы сказкой.       — Реально, — Илья складывает ноги на боковушку, складывает пальцы замком и закидывает за голову. — Будь проще, Антоха. Он же просто торчок.       — Ага, — Шастун задвигается глубже к спинке печально хрустнувшего стула, — Просто торчок.       Теперь бы самому в это поверить. Кажется, проблема именно в том, что Арс не похож на обычного нарика. Он умный, разбирается в физике и химии, у него осознанный взгляд и вполне чёткое понимание реальности, хоть и не совсем ясное для самого Антона. Его просто жить по-другому учили. Может, конечно, Попов наплёл бурды, когда объяснял, почему небо голубое, но сделал это так уверенно, что Антон запомнил — дело в отражении лучей от микрочастиц и восприятии синевы человеческим глазом. Вроде было и без пояснений очевидно, но до случайного ночного разговора он об этом даже не задумывался, и наверняка бы забыл к утру, даже если бы загуглил. В Арсении что-то есть помимо красивого тела и звёздных родинок, и Антону очень хочется это что-то нащупать и осознать, только вот зачем ему это, он никак не въедет. Очевидно, Арсений ему чем-то симпатичен, но дела обстоят как никогда плохо, потому что Антон проёбывается так часто, что муть на дно осесть не успевает, чего уж говорить о появлении здравых мыслей.       Нехорошо получилось с ключами. Стоило отдать их. Если уж не сразу, то хотя бы раньше, чем через два дня. Антон уже сообразил, что работать в сторону Попова — дело пустое и крайне бессмысленное, но не хочется остаться в его голове, как очередная мразь, каких он наверняка видел за жизнь немало. Нужно хотя бы извиниться. Может, всё и наладится.       — Цепани барыгу какого-нибудь. Вытянешь всё на раз-два.       Антон уже не слушает.       — Поз, а адреса у нас его нет?       Дима отрывается от папки и смотрит так, что до Антона вдруг доходит: был бы адрес, Арсений бы по миру так просто не ходил. Даже если все тропинки к нему кривые, надо быть совсем слепым ослом, чтобы не дойти. Есть ещё другой вариант — крыша. Как не печально, пока некоторые полицаи режут сеть, другие не менее доблестные служители закона её довязывают и укрепляют колючей проволокой — чтобы наверняка распороть о неё чужие, жаждущие правосудия, ручонки. Тем не менее работать надо и надо быстро, пока никто ничего не понял. Плохо, что Антон как раз входит в их число — он тоже ничего не понял. Остаётся надеяться, что Арсений не заподозрил его крестьянскую рожу в слежке и не сдаст кому повыше. Жить Антону пока что хочется.       Только сейчас до Шаста доходит в полной мере — Дима послал работать именно его, потому что он вызывает минимум подозрений. Не похож он на опасного. Более того, он даже вполне располагает к себе, когда ничего не вытворяет. В оправдание надо сказать, что обычно он вполне адекватный мальчик. Не без придури, конечно, и случается всякое, но в целом человек он очень даже порядочный: не дебоширит, не запойствует, не ломает людям кости, не убивает, не колется, что тоже немаловажно. Курит, конечно, но это зараза такая распространённая, что считать её проблемой уже бессмысленно, тем более, когда пачку можно растянуть на неделю, а то и на две.       — Домой хочу, — вздыхает Антон, — в Воронеж, к маме. Там борщ, сальце, водочка…       — В отпуск летом отпущу, — Позов трижды жмёт на залипший пробел. Удивительно, что клавиатура ещё не развалилась на кнопочки, а то и на атомы. Кажется, она старше всего здания МВД. — Да чтоб его, ёбан бобан! Где Журавлёв?       Так сложилось, что в компухтерах плюс-минус сносно разбирается только Журавль. Без него онлайн-работа безнадёжно встаёт.       — Выходной у него, — зевает Илья.       — Он же только из отпуска! — Антон аж подскакивает. Было бы понятно его недовольство, если бы он сам не работал два через два. Ему, по сути, в отдел надо показываться трижды в неделю с рапортами — в остальное время он должен окучивать Арса. Было бы чудесно, если бы всё действительно так происходило.       — Да устаканим, не ссы кругами, — Поз постукивает ручкой по стеклу, положенному на стол, чтобы не разлетались бумажки разного размера, но крайне высокой важности. «Устаканить» нужно график работы внезапно вышедшего на день раньше Журавля и то и дело подтупливающего Антона. — Вы же теперь работаете вместе. Вдвоём уж, будьте добры, к концу года мне головы на стол. Либо свои, либо их.       Ясное дело, что «их» — Арсения и кого-то ему подобного. Журавлев-то явно в своём уме и придумает себе кого попроще, чем Попов.       Антон кивает. А надо ли класть голову Попова на плаху? Надо. Шастун не умеет и не любит врать, но давно известно, что желания исполнителей не особо интересуют начальство. Даже если Арсений чем-то его зацепил, остальных это ебать не должно. И Антона, в целом, тоже. Но пока секс случается независимо от возникающих желаний.       — Ладно. И что мне делать?       — Раз пришёл, не выгоню же я тебя. Пиши.       — Что писать?       — Фанфики, — с абсолютно серьёзным лицом отвечает Поз, не отрываясь от документов, — детям уже читать нечего.       — Ну… а тема?       — Дурак? Пиши рапорт!       И Антон садится писать. Разве у него есть выбор? Лучше бы фанфики.

***

      — Савусь, привет, — улыбка на лицо заползает сама, когда девочка, перепачканная пеной зубной пасты, открывает дверь. Дочь Поза забралась на табуретку, чтобы заглянуть в глазок, все ещё держа в руке щётку. Очевидно, ей пришлось отвлечься от невероятно важного дела, чтобы открыть дверь. — Папа уже дома?       Савине хорошо знаком этот длинный человек в голубой полицейской рубашке. Папа давно дружит с ним, они часто вместе смотрят футбол, а ещё этот длинный человек регулярно приносит подарки и даже водится с Тео, что, как выяснилось, очень немаловажно в условиях неполной семьи, где папа и за папу, и за маму, и за того парня, а Савина стабильно старается быть старше, чем есть, и помогать многофункциональному папе всеми правдами и неправдами.       — Дома, — девочка устало потягивается, вытирая губы тыльной стороной ладони, — ужин готовит.       — Я зайду?       — Зайди, — спустившись с зелёной толстоногой табуретки и подхватив её же, чтобы унести от порога, Сава жмёт плечами и утомлённо плетётся в комнату, откуда только что с гордым видом в мокрых штанах с красными машинками вышел Тео и помахал рукой.        Савина вздохнула. Она, конечно, старалась возмутиться тише, но Антон всё равно услышал пропущенное сквозь зубы «Да когда же ты, блин, вырастешь?», когда она за руку повела его обратно — переодеваться. Там явно подразумевалось «блять», а не «блин».       Пока комната у них была одна. Большая, светлая, интерьерно разделённая пополам, но одна. В целом квартира у Позовых очень неплохая — просторная двушка с хорошим ремонтом. Дима никогда не пытался изобретать велосипед и делать то, чего не может, руководимый гордыней и чувством собственного превосходства над прочими представителями мужского пола, поэтому только руководил процессом. Рабочие, на удивление, сделали все почти без нареканий. Катя, конечно, планировала стены на тон светлее и плинтус поуже, но, чего греха таить, она тут больше не живёт, а детям, которым в сумме дай боже лет двенадцать, вообще нет дела, слоновую кость колорист намешал или кипячёное молоко.       Антон разулся.       — Поз!       — Ну? — почти неразличимо из-за шкворчания двух сковородок на электрической плите отозвался он. — Заходи, не мнись там.       — Я всё написал, — Антон с довольной физиономией показывает Позу три помявшихся в сумке листа.       — Замечательно, — утомлённо выдыхает Дима, перемешивая тушащиеся помидоры с луком и морковкой: Савина хочет борщ, а Тео наверняка заупрямится, поэтому на соседней сковороде жарится куриная голень в сливках. Обоим детям редко удается угодить с едой, тем не менее отец всеми силами старается. Видимо пытается компенсировать отсутствие матери. А может, надеется так изничтожить осевшее на плечах чувство собственной вины. Жаль, безуспешно. Кате как-то удавалось найти компромисс. На то она и мать.       Антон забился в угол между столом и холодильником, подтянул под стул ноги; вряд ли он сможет чем-то помочь, его кулинарные способности в сравнении навыками Поза — пух из-под пупка. Говорить было не о чем. Антон вообще не понял, зачем пришел. Наверное, оправдаться, показать, что хоть на что-то годен. В конце концов, Поз не только друг, он еще и начальник, от него напрямую зависит шанс Шаста на выживание: он подает список на премирование, он хлопочет по ментовским льготам, и именно от него, по сути, зависит, выплатит ли Антон ипотеку хотя бы к пенсии.       Из комнаты эхом по пустому коридору вырвалось звонкое Савинино «Ой, Тео!». Дима вздыхает почти неслышно, утирает со лба пот тыльной стороной ладони и поворачивается к Шастуну с немой мольбой: он уже так заебался, что не то, что не разрулит конфликт, скорее только усугубит. Катина природная способность к дипломатичному разрешению споров ему, увы, не дана. Антон кивает, выползает из угла и за несколько широких шагов оказывается в комнате.       — Савин, чего случилось?       Шастун пригляделся к столу: обычно на нем ни пылинки, ни соринки — дочь всеми силами помогает отцу соблюдать порядок, но сейчас и стол, и пол, и даже аккуратно заправленная кровать в бумажно-клетчатых обрезках, а в маленьких руках, потрясывающихся то ли от обиды, то ли от злости, смяты кривые звездочки с уравнениями и краткой записью задачи.       — Тео, ты монстр! — девочка злобно зыркнула на брата, — Я так долго решала!       Малыш невинно улыбается с кровати-Маккуина. Он? Монстр? Да не, он звездочки вырезал. Красивые же, клетчатые, с буковками!       — Пум-пум-пум, — длинные пальцы чешут затылок, — ситуасия… Ну…       А как решить проблему? Склеить не получится, перерешивать — долго, ГДЗ — зло, особенно для отличницы, которая спустя много-много лет хочет окончить школу с золотой медалью и стать врачом.       — Давай я помогу решить? Всяко быстрее будет, чем одной.       Савина кивает, и вместе они даже садятся что-то делать, но, от чего-то, ничего не выходит.       — Да ты мешаешь только, — бурчит она, по-детски картинно сложив на груди руки, — Объясняю тебе, объясняю, а ты ничего не понимаешь, прям как Тео. И всё время так! И пишешь ты неаккуратно, и ручку держишь тоже неправильно, — как бы между делом добавляет она.       Антон слушает, не отрывая взгляда от тетради. Давненько его не отчитывали по части чистописания и познаний в математике. Да, признаться, как только выпустился, он напрочь забыл большинство формул и правил, но при желании и доступе к интернету решил бы пару логарифмических выражений. Решать эти блядские задачи про верблюдов через икс он и в лучшие годы не умел. Старик оставил 19 верблюдов и велел разделить их так: старшему сыну — половину, среднему — четверть, младшему — пятую часть. Но 19 не делится ни на 2, ни на 4, ни на 5! И Антон, если честно, готов хоть каждому из сыновей отдать только по верблюжьей ножке, чтобы не выебывались, но судя по возмущению Савины, так нельзя.       — И вещи разбрасываешь, и игрушки, — её голос становится тише, и плечи едва заметно вздрагивают, — Везде и всегда надо тебе помогать. Ну почему надо быть таким? Вечно всё внимание тебе.       Шастун потирает лоб; она точно о нём говорит? Он наконец отворачивается от красиво выведенных округлых букв на листочке, смотрит на Савину и понимает — нет, не с ним. Она пустыми мокрыми глазами смотрит в стол, кое-как удерживая в дрожащих пальцах карандаш.       — И вечно с ложечки тебя кормить, и горшок выносить, и попу вытирать, и играть в игрушки твои тупые… — девочка давится слезами, вытирает щёки, — Из-за тебя мама ушла. И папе тяжело с тобой. Вечно всё портишь! Ненавижу тебя! — наконец кричит надрывно, бьёт кулаками по столу, — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!       В новую тетрадь мутными бисеринками брызжут слезы, а Антон замирает, потерянный.       — Савин… — зовёт он, осторожно поворачивает её за плечи к себе, и она, как намагниченная, бьётся мокрым лицом ему в грудь, вцепляется в ребра пальцами, и тихонько хнычет, видимо, чтобы папа не услышал. Антон как-то автоматически, почти неосознанно по-отцовски прижимает её к себе, гладит по взмокшим волосам, уже не пытаясь разобрать её слов. Через несколько минут она отпустила его и вздохнула: больше она не плакала, и только вздрагивала иногда, пока не восстановилось дыхание.       — Нельзя ненавидеть родных, да? — скорее утверждение, чем вопрос, — Я плохая сестра.       — Ты же ребёнок, хоть и очень сильная, — почти шёпотом давит Антон, стараясь изобразить уверенность, всё ещё держит её за плечи, — Я бы гордился, если бы ты была моей старшей сестрой.       Девочка кивает, мазнув вспотевшим лбом по заломившемуся воротнику. Да, она устала. Да, она просто ребёнок! И да, она тоже хочет детство. Она долго молчит, потом отлипает от груди, поднимает к нему лицо и шмыгает.       — А дочерью?       Антон удивлённо поднимает брови.       — Если бы я была твоей дочерью, ты бы гордился мной? — повторяет она, внимательно вглядываясь в его глаза. У неё вид такой, будто она и секунды не выживет без утвердительного ответа, поэтому Шаст кивает, — Честно?              — Честно. Я думаю, твой папа тоже тобой гордится, — пытается приободрить её Антон, — Ты спроси его как-нибудь, он никогда не врёт.       Девочка устало трёт глаза и кивает. Конечно она ничего не будет спрашивать у папы, потому что он и так занят, у него и так много работы и прочих дел. Сваина жалеет его и очень хочет помочь, но, очевидно, не справляется или потому, что маленькая, или потому, что пытается взять на себя больше, чем смогла бы нести.       Поз стоит за дверью. Он подошёл, когда услышал, что дочь кричит, но так и не решился зайти — у Антона успокоить её получилось в разы лучше. Может, и отцом Антон был бы лучше, чем удалось стать ему. Он, даже если бы мир рухнул, умудрился бы всех убедить, что не всё потеряно: есть у него природная способность находить в такие моменты правильные слова. Это тот навык, которому нельзя научиться, это то, с чем нужно вариться в утробе матери. Шаблонами мир не спасти, да. Сколько бы Диму не натаскивали работа, отношения, жизнь вообще — никогда он не придумает, что сказать, чтобы закупорить пробоину в душе хотя бы огрызком изоленты. Особенно ужасно это, когда не выходит помочь собственным детям, но ещё хуже, что не замечаешь, когда им нужна помощь. А когда поймёшь, будет поздно, и даже если кинешься к ним, то не дотянешься — руки коротки.       Нужно что-то менять, Поз. Не уберёг жену, сохрани хотя бы дочь.

***

             — Здрасьте, — Шастун машинально кивает бабуськам на скамейке около дома. Воронежская привычка. Иногда кажется, что в Питере бабки перевелись. Нет привычной старческой культуры общения — выходят посидеть только приезжие, а таких дай бог с района штук семь выжило, вот они и собираются посидеть то у одной под домом, то у другой.              — Доброго вечера, — интеллигентно отвечает одна из бабушек, уже, видимо, долго нюхающая питерский воздух. Остальные переглядываются и кивают, морщинисто улыбаясь сухими губами.       Антон хмыкает. Забавно за ними наблюдать. Особенно из окна, когда тебя не втянут поддакивать. Вообще бабушки — максимально комичный народ, Антон видит их именно такими, как показывают в смешных нарезках в тиктоке или шортс, где они мило сидят, а потом лупят друг друга сумками, если не сходятся во мнениях, или каждому встречному дают полный и ёмкий отзыв — «пидорас», «проститутка», «наркоман» или, что реже, «хороший мальчик». Как не странно, об Антон обычно говорят именно так — «хороший мальчик». Он и с сумками дотащиться до пятого этажа поможет — а бабушки почему-то любят забираться повыше, и дверь придержит, и из замёрзшей лужи в гололёд вытащит, и кошку с дерева достанет, а самое главное — здоровается всегда. Вот только не женатый — это плохо, но пока ещё не очень.       Шаст копошится в сумке, ищет магнитик, чтобы попасть в парадную, и краем уха слушает, о чем шепчутся старушки.       — Ой, девки, ой чего расскажу, — бабулька в бордовом берете отпивает из крышечки термоса чай, — Имя Ибрагим вам о чем-нибудь говорит? — не заметив отклика в поблекших с возрастом глазах подруг, она отмахивается, — Шучу. Тут вечерком вышла воздуха подышать на балкон, гляжу — опять этот в розовой шубе леапёрдевой тащится. То ли наркоман, то ли пидераст, не понимаю. Он мне тут в клумбу нассал, так у меня все фиалки зачахли! Арид.       — Ой-ой-ой, — хором гудят бабули и качают головами, — Ужас, ужас…       Антон прогружает информацию.       — Чего говорите? В розовой шубе? — и тут же сходит осадок Савинкиных печалей. Может, не все ещё потеряно!       — Ну, в пятнышку. Как кошка дикая… ну этот… Ой, Людмила Пална, скажи и я скажу.       — Леапёрд! — добавляет соседка, заполняю кроссворд.       — Во-во, леапёрд.       — А адрес не скажете?       — А тебе-то это зачем?       — А я… Я… А, в полиции же работаю, — Шастун чуть не подпрыгивает от собственной гениальности, и показывает бабушкам удостоверение, — Он у нас это… в розыске. Темноволосый такой, да? С голубыми глазами?       — Да, да, да! — радостно тараторит бабуля, отрывая верхнюю часть страницы газеты, в которую завёрнута горсть арахиса, отбирает ручку у подруги, решающей судоку, и пишет дрожащий рукой в белом столбике между колонок текста «Семелевская 15, 3 пзд». Пзд — это она так подъезд сократила, чтобы бумагу не переводить. Антон разглядывает бумажку — написано красиво, каллиграфично, ещё на советский манер.       — Спасибо! — Антон аж расцвёл, схватил бумажку и побежал по тротуару, пританцовывая — дом его любимого наркомашки буквально на соседней улице.       Везучий он. Дурак, но фартовый. Когда-то за внезапно улыбнувшуюся ему в казино удачу он получил по голове табуреткой. Нет, он не после этого стал полудурошным — так и раньше было. Но шрам на макушке остался до сих пор.

***

      Дз-дз! Дз-дз! Удивительно, как настолько мерзко может визжать звонок. Видимо, контакты отходят, или сам колокол уже настолько окислился и заржавел, что звучит как хрип умирающего.       Дверь открывается, из-за неё высовывается заспанная физиономия с тёмной щетиной, в капельках пота. В квартире Антона Арс выглядел ощутимо свежее. Как минимум, не таким колючим, хотя прошёл от силы день и заросли появиться вряд ли могли. Может, Антон не особо вглядывался в него — последние сутки они смотрели друг на друга минут десять и то в темноте.       — Вот, — Шастун вытаскивает из-за спины руки, и они пружинят в воздухе, шурша прозрачной целлофановой упаковкой о листья.       Арсений приваливается к двери голым плечом — сполз рукав махрового халата. Антон виновато смотрит ему в ресницы, пытается давить глупую улыбку, чтобы выглядеть вежливо, хоть Арсений и смотрит, как на навозную кучу.       — И чё это?       — А? — мозг переключается с родинок на плече, притянувших внимание. Антон в который раз жёстко на них зависает, — Вроде роза.       Арсений с оценкой оглядывает и розоватый нераскрывшийся бутон, и прозрачную плёнку, и самого Антона, невинно хлопающего глазами.       — Одна?       Его не волнует, что Антон нашёл его дом, подъезд, квартиру меньше чем за день. Его волнует количество роз. А чего париться? Как нашёл, так и забудет. Влюбленные придурки способны на многое, это Арсений просёк давно. Это даже удобно — когда тебя возят на дорогих тачках, таскают по vip-клубам и дорогим ресторанам, покупают брендовые шмотки и дорогие телефоны за отсос — жизнь кажется сплошным кайфом. Нюанс в том, что это надоедает. Не от того, что страдает чувство собственного достоинства — Арсений научился с ним бороться, когда пришлось зарабатывать задницей и горлом на бутерброд с колбасой — просто становится скучно. А когда скучно даже под галлюциногенами — дело дрянь и пора делать ноги в весёлую жизнь.       Влюблённость Антона не сулит никаких богатейских плюшек — это Арсений понял сразу, ещё до того, как попал в его квартиру. Антон простой. Простой и глуповатый, без машины и с дыркой в нагрудном кармане он объективно бесполезен и общение с ним бессмысленно. Арсений ищет выгоду, по-другому ему неинтересно.       — Ну две вроде на похороны, — отшучивается Шаст, почёсывая затылок бесшипым стеблем. Он искренне не понимает сути доёба, — А что не так?       — В целлофане? — бровь дёргается вверх, и Арсений протягивает руку, чтобы оценить масштаб проблемы поближе.       — Ну… Да? — Антон отдаёт розу, а бровки грустно стекаются в домик.       — Еблан?       — Похоже, — кашляет в кулак, всеми силами стараясь не смотреть Арсению в глаза, хоть он и не понимает, в чем объебался теперь. Как и всегда, впрочем, — А что не так-то?       — Всё не так, — зевает Попов, не прикрывая рот, крутит ублюдски-розовую розочку между пальцев, — Я на дешёвую шлюху похож по-твоему? — запястье откидывается в сторону, и цветочек будто невзначай выпадает к ступеням, — Не умеешь — не дари.       Обидно. Не за розу — она действительно копеечная и стоит от силы рублей сто. Антон просто хотел мира.       — Как я научусь, если не буду пробовать?       — А почему на мне надо тренироваться? Чё ты доебался до меня?       Антон его раздражает. Очень раздражает.       — Да потому что ты мне нравишься! — кричит Шастун, и по парадной расползается шуршащее эхо. Зря, наверное, так громко. Может, не такой уж он и плохой актёр, раз сам чуть не поверил.       — Ну, блять, поздравляю.              А Арсений ему не верит. Даже если верит, то сложил большой и тяжёлый болт. Его никогда не волновали чужие чувства. Ну, может, очень давно, где-то в детстве, когда жизнь ещё не харкнула в него зеленовато-гнойным комком.       Было бы странно влюбиться в него на полном серьёзе. Как минимум сложно. Арсений красивый, конечно, да, но характер хуже надо поискать. Долго поискать. И нет никаких гарантий, что получится обнаружить кого-то с похожим укладом жизни.       — Ну прости, пожалуйста, — Шастун ковыряет носком кроссовка бетонный пол.       — Прощаю, — вздыхает Арсений, и Антон тут же вскидывает голову, уже собираясь обрадоваться, но видит протокольное лицо Попова, продолжающего буравить его пустым взглядом, — Иди на хуй, Андрей. Да он не Андрей! Но не суть.       — Ну прости!       — Отсосёшь — прощу, — Арсений хитро щурится и прикусывает губу, — шучу, — облом, — Минетчица из тебя явно ужасная.       — Да я лучшая сосалка на районе! — не подумав, что вообще не удивительно, заявляет Антон, раскинув руки, и тут же скукоживается. Интересно, соседи слышат?       — Да ну? — усмехается Арс, потопывая ногой. Вроде забавный получается разговор, но Антон все ещё раздражает. Умиляет наивностью и ей же бесит: Арсений не переносит тех, кто в ноги готов падать, чтобы чего-то добиться. Тем более если это что-то нематериальное и глупое, вроде внимания и любви. Её нельзя добиться никак, сколько бы ты не разбивал колени, падая на них, чтобы в очередной раз умолять. Если ты не нужен изначально, то не нужно тешить себя надеждой, что станешь нужным потом.       Антон серьёзно верит, что его можно полюбить? За что, интересно? Он не красавчик, не миллиардер, не психиатр, даже не королева Англии — царство ей небесное. Ну член у него большой, как Арсений помнит. Он был под спицей увеселительного колеса, могло и показаться. Даже если нет — любят не за размер болта, не за красивое тело и не за качество секса. Арсений знает. Любят просто так, по умолчанию. Он в этой графе был дважды — пока был маленьким, и мама водила его в зоопарк смотреть слонов и есть мороженое, и когда после её самоубийства тётка вскакивала ночью, чтобы успокоить Сенечку после кошмаров просто потому, что он её племянник, потому что он ребёнок, потому что так правильно. Сеню любили, Арсения — нет.       — Ну серьёзно. Как я могу загладить вину?       — Заставь меня кончить, — судя по выражению лица, это не шутка. Вообще не шутка, — Ну-у… Хотя бы дважды за час, — добавляет как-то невзначай, будто это даже не прожиточный минимум, а что-то меньше — сдача от покупки жвачки.       — Чё? — Антон хмурится и отпрыгивает назад, хлопая округлившимися глазищами.       Это он серьёзно сейчас? Серьёзно так с порога почти незнакомого человека зовёт трахаться? Ладно, это не удивительно. Они так познакомились.       — Ну, пока тогда, — Арс хватается за пласт железа, приколоченного к двери вместо ручки, и тянет дверь на себя. Именно такой реакции он и ждал, когда придумал это сказать. Антон бесхребетный и робкий, он не согласится — засмущается.       Вот, между железной дверью и косяком остаётся только выглядывающая из квартиры тень, и Антон вдруг приходит в себя и хватается за его пальцы, удерживая.       — Да стой! — рука перебирается к запястью, большой палец машинально скользит вдоль бледно-голубых вен, — Я же не отказался!       Арсений наигранно сводит брови и отпускает дверь. Ладно. Ладно, почему бы и нет. Антон будет развлекать его вместо телевизора. Вероятность, что он ссыканёт и убежит в смущении и смятении, всё ещё процентов семьдесят.       — Ну заходи, Андрюш.       — Антон я, — булькает Антон полушёпотом, просачиваясь в квартиру между Арсением и дверным косяком.       — Да мне похуй, — так же тихо заключает Арс и поворачивает ключ в развороченной скважине.       Он помнит, что этого длинного полудурка зовут Антоном, но ему сочетание звуков не нравится, а ещё это неплохо отталкивает — играть на мужском эго Арсений умеет профессионально. Оно — самый лучший музыкальный инструмент. Женщины неиронично крепче в этом плане.       — Чё ты делаешь? — Арсений наклоняет голову, глядя на согнувшегося пополам Шастуна.       — …Разуваюсь.?       — А-а, — тянет, мол, ясно, понятно, вник, услышал, — но пол не мытый месяца два уже, имей в виду, — Попов заворачивает в комнату и, судя по скрипу, шуршащему соединяющимися и разъединяющимися звеньями ещё несколько секунд, с разлёту падает на древнюю панцирную кровать.       Квартирка не намного лучше, чем у Антона. Изначально она явно была красивее — стены, выглядывающие теперь из-под слоя осевшей сажи и пыли, судя по всему, были изящного цвета слоновой кости, ламинат на полу не был вздувшимся, у шкафчика были дверцы, и пятен от грязных мокрых ладошек по стенам коридора не было. Похоже, брал её Арсений еще в божеском виде.       — А-арс, — тянет Антон, отодвигая кроссовки в уголочек.       — Ну?       — Ты снимаешь?       — Трусы? На мне их и не было.       Многообещающе.       — …Квартиру.       — А, — хоть бы какое-то разнообразие, — нет.       — Ясно, — после долгой паузы выдавливает Антон. Ну а что сказать, если действительно всё ясно? Понятно, почему Арсений так наплевательски относится к состоянию квартиры. Её ж возвращать не надо будет. Хотя Антон всё равно не понимает, как можно так жить. Да, у него скудненько и блекленько, но чисто и аккуратно. По крайней мере грязь за пятками не таскается.       — В жопе стынет масло, — фыркает Арсений, накручивая на палец пояс. Антона ждать, видимо, долго, — Ты идёшь, нет?       — Иду… а раздеваться надо?       Вопрос замечательный. На самом деле Антон просто боится зайти в комнату, вот и завис в коридоре — время тянет. Чего боится — сам не понимает. Голого Арсения, наверное. Нет, вряд ли он вдруг пострашнел. Он все ещё потрясающий, в этом и дело. Вчера на балконе Антон вдруг задумался, что Арсений какой-то не такой, как остальные наркоманы. Сегодня в офисе он ещё раз подумал об этом. Какой-то он особенный, отношение к нему особенное, смотрит Антон на него по-особенному, хочет чего-то особенного, не просто инсайдов и внутряков, за которые ему дадут премию. Это волнует даже похлеще мысли о том, что у него есть шанс хорошенько засадить Арсению, прижаться к нему, впечатать его в себя, обслюнявить каждую звезду-родинку, послушать, как он стонет… Так же в порно делают? И в книжках этих женских, романчиках всяких… Антону долго было стыдно, что он их читает, но надо же откуда-то узнавать нюансы, когда у тебя секса было раз-два-три и напиздел. Студенческие перепихоны спьяну не считаются. Там скорее его трахали, чем он. Иронично, что это были женщины. Девушки. Девочки. Антон не знает. Он был вместо дилдо. Его тогда можно было в гуталине искупать и в рабство в Африку отправить этикетки на бананы лепить, он был бы не особо против.       — Как хочешь, — Арсений несколько секунд переваривает смысл, даже в лице успевает поменяться раза три от непонимания к ахую, и оттуда уже к принятию, — носки только сними. Ещё мне не хватало, чтобы с них собаки на меня смотрели.       У Антона носки с мопсами. А что такого? Они по скидке были. И мило.       Ну как-то… Как-то не комильфо снимать носки посреди всей этой погани на полу. Там окурки валяются. Фу. Блять, Антон с утра ноги мыл. Противно, даже несмотря что он не особо брезгливый. Отказаться будет глупо. Кто вообще отказывается от секса? Давай, Шаст, это просто работа, просто дело. Сунул, высунул и пошёл по своим Шастуновским делам. Ой, если бы он так только мог… Он же хочет с чувством, с эмоциями, так чтобы запомниться! Смешной мальчик. Кроме того, задачка-то со звездочкой — надо как-то заставить Арсения кончить. Антон сам по себе ни бе, ни ме, на тут ещё такие условия. Надо как-то вытрахивать себе прощение.       Шастун стягивает носки, сворачивает их розочкой и пихает в карман, глубоко вдыхает, жмурится и шагает босыми пятками по мерзкому полу. Каждая крошечка ощущается гадость какая. Переступая порог, Антон думает, что что-то делает неправильно, куда-то не туда идёт, не к тому его жизнь катится, но, открывая перед кроватью глаза, видит Арса, растянувшегося по диагонали в распахнутом халате, с голыми плечами, грудью, торсом, в недовольном ожидании потирающего сосок, и понимает, что к этому и шёл всю жизнь. Е-е-ебать он какой… Ебабельный — тухло сказано. Он похож на мечту. На модный бутыль мартини, на сумку за несколько сотен тысяч, на мороженное из драконьего фрукта в креманке из слоновой кости. Всё это красиво, дорого и престижно, но внутри — что? То же мартини из пятёрочки, та же сумка с рынка, то же мороженое из морозилки магнита. Может, Арсений тоже внутри самый обычный? Может. Может, он только вид делает, что колючий такой и пафосный? Может. Может, он боится чего-то? Может. Но знать наверняка Антон не может. И Арсений ему вряд ли расскажет.       — Ты чё застыл?       Шастун выпадает из ступора. Блять, а сколько он так стоял?       — Задумался, — жмёт плечами, — Отвлёкся.       — Маньяк. Ещё ничего не сделал, но уже отвлёкся, — Арс садится, мельком оглядывает Антошку и видит голые ноги.       Тишина.       Антон прослеживает взгляд и потирает стопу о щиколотку, стряхивая грязь, — Там-то нахуя снимать было?       — А?       Попов поднимает глаза к лицу Антона, поджавшего губы с совершенно потерянным видом. Ясно. Безнадёжно.       — Б. Иди сюда, — вдруг хватает за ворот, тянет на себя, соскальзывая спиной на матрас, и Антон падает сверху, бьётся о стену лбом, растопырив руки, чтобы не придавить Арсения, — Ой бля-ять…       Шаст сползает ниже, чтобы не упираться макушкой, скулит и опускает голову Арсению на грудь. Больно. С размаху ещё, прям хорошенько пиздякнулся. Хорошо, что шею не сломал. Арсений не рассчитал, что Антон выше.       — Ай, с-сука, — Антон отвлекается от боли и вдруг ощущает подбородком, даже скорее нижней губой, бугорок. Давай, вспоминай порнофильмы! Уроки любви! Только не вздумай запеть, дурак. Вокалист из тебя явно хуже, чем любовник.       Антон прикрывает глаза, чтобы не сгореть со стыда окончательно, облизывает высохшие напрочь губы и мокрым языком скользит по соску, обводит кончиком ареол. Солёный. Губы изнутри покалывает от прикосновения к чужой коже, и Антон хочет думать, как в детстве: если он Арсения не видит, значит и Арсений его не видит тоже, но вряд ли он наощупь схватил Шастуна за загривок и вздохнул — грудь поднялась вместе с Антоном, и он вдруг подумал, что подавиться соском было бы стыдно. Что скажет патологоанатом? Что тогда напишут в свидетельстве о смерти?       Арсений тискает волосы, но не отталкивает. Значит, всё как надо? Спросил бы, но стыдно. Кажется, что это глупо. В порно они как-то без слов друг друга понимают, по стонам. Но Арсений не стонет. Он лежит и молчит. И дышит. Вздымающаяся грудь с определённой периодичностью толкает голову Антона наверх, и он зависает, не понимая, что нужно делать дальше.       Вздох. Обречённый вздох. Это Антон распознаёт. Попов снимает ладонь с затылка, ёрзает где-то снизу, пытаясь, видимо, отползти, и тогда Антон открывает глаза, поднимается на разогнутых руках и прижимает его предплечья к матрасу, параллельно пытаясь осознать, насколько его лицо сейчас близко к цвету созревшей малины.       Арс смотрит выжидающе, подняв брови. Антон вяленький, скучный, как девственник, который и порно-то смотрел только матери на зло, чтобы не ворчала, что у сына девушки нет.       — Ты трахался хоть раз?       Антон сглатывает, мычит невнятно что-то, но теряет надежду и в итоге давит «мгм».       — А не видно, — Арсений вытягивает из неуверенной хватки руку, тянется за телефоном, но Антон перехватывает и прижимает снова.       Хочется съёрничать, ответить, что так сразу он просто не может, потому что он не привык ебать всё, что движется, но, что хорошо, Антон запомнил, что такие подъебы Арсению не нравятся, поэтому молчит, поджимает губы и тычется в шею, ведёт носом по тёплой коже к челюсти, внюхиваясь, чтобы понять, чем пахнут звёзды. Странные метафоры рождаются в голове. Чем пахнут звезды, серьёзно?       Человеком пахнут. Сигаретным дымом и потом, ничем необычным, как кажется, и только какой-то сливочный привкус, как у отстоявшегося парного молока, отличает запах звезд от любого другого человеческого, и Антон жадно облизывает солоноватую кожу. Он обращает внимание на детали, которые можно было бы и не трогать, но трогать Арсения хочется всего, даже несмотря на дикое смущение, перекатившееся тяжёлым комком в низ живота. Широкая ладонь гладит бок, рёбра, грудь, не доходя до неровной кожи у соска, пока губы влажно зацеловывают горячую шею. Арсений весь прохладный и мокрый, как лягушка, а шея тёплая, будто кровь циркулирует исключительно по ней. Надо сказать, ниже Антон его и не трогал. Взгляд цепляется за чуть поплывшие синие буковки под ключицей. Раньше он их не замечал. Contra spem spero. Не сказать, что Антон гений английского, но вряд ли такие слова вообще есть. Хочется спросить, что это значит, и есть ли вообще смысл в этом рандомном наборе букв, но отвлекаться вообще никак нельзя, хоть и хочется.       — Не сожри меня, — ухмыляется Арс, лениво закидывая освободившуюся руку на его плечо. Он скорее терпит приступ нежности, чем наслаждается им, чтобы не спугнуть абы-какую инициативу. С далёких четырнадцати Попов предпочитал трахаться, чтобы трахаться, не находя в этом удовольствия, и если с членом в заднице он как-то смог смириться, то с лживо-страстным размазыванием слюней по телу — нет, это всегда было гадко и пошло.       У Антона руки тёплые и мягкие, и касается он кожи еле-еле, очень осторожно, будто боится смазать незастывшую краску. Это непривычно, от этого мурашит, но это не то, чего Арсений хочет. Он хочет секса.        На самом деле нет. Он не хочет ничего, но манера забивать свободное время потрахушками уже вошла в привычку, да и Антон под руку попал как нельзя кстати, хоть где-то в черепушке ещё теплится надежда, что он струсит и сбежит.        Попов удручённо вздыхает, и Шаст на выпрямленных теперь руках нависает над ним, наклонив голову, заглядывает в глаза, как щенок, в попытке понять, что делает не так.       — Ну и амёба ты, — хмурится Арс, хлопает по сгибу локтя, и Антон с невнятным удивлением заваливается на бок, а Попов забирается сверху, плотно прижимая его руки к торсу коленями. Он смотрит оценивающе, считает удары запыхавшегося сердца о рёбра внутренними сторонами бёдер, наблюдает за сбившимся дыханием и дрожащими от волнения губами. Антон милый, но до невозможного скучный и предсказуемый. Арсений сам никогда не был таким, никогда не воспринимал секс как нежную ватную романтику, никогда не дрожал от предвкушения, даже когда был совсем молодым. Жизнь впечатала в его мозг иное восприятие, и с ним на трезвую голову Арс не уживается. Он оглядывает удивлённую рожицу, показательно закатывает глаза и сползает на колени, рывком задирает футболку до подбородка, и где-то под рукавом грустно трещит шов. Антон хочет возмутиться хоть для вида, но замирает, когда Арс прижимается сухими губами к горячей коже живота, и вжимается в матрас, сминая под лопатками простынь.       — Бля, как будто наоборот должно быть, нет ощущения?       — Заткнись и наслаждайся, — Арсений суёт руку под резинку трусов, бесцеремонно хватает Шастуна за член и вытягивает его наружу, — Он тебе ходить не мешает, а? Антон тут же захлопывает рот ладошкой, сглатывает и мотает головой. Нет, ничего ему не мешает.       — Ты чё опять? — Попов разгибается, выгибает бровь, не выпуская член из кольца пальцев, — Блевать собрался?       Да нет же, нет! Антон это… ну… не ожидал, что его за хуй вдруг дёрнут. Этого вообще невозможно ожидать, даже в контексте кривых натянутых прелюдий. Ещё бы секунда, и он бы запищал и от удивления, и от возбуждения, и от общей абсурдности ситуации, потому что, говоря откровенно, не об этом он думал, выбирая розочку в цветочном. Он, говоря откровенно, вообще не думал.       — Зачем тебе большой член, если ты не умеешь им пользоваться? — темная бровь саркастично дергается.       — Ну не отрезать же мне его, — бурчит Антон, закрывая лицо руками. Неловко. Дико неловко.       Арсений закатывает глаза и цыкает, мокро облизывает головку, привычным движением пальцев оглаживая выпирающие вены, и Антон мелко дрожит, пытаясь не так явно жать друг к другу колени.       — Пошёл в пизду, — Попов вдруг замирает и резво перемахивает на другую сторону панцирки, и Антон смотрит на него, растерянно хлопая глазками, — Иди мой ноги. Не могу я так.       А, ноги… Антон и забыл уже. Забудешь тут!       А Арсений так и не смирился: он катал мысль о налипшей на стопы дряни, когда Шастун уебался о стену, когда целовал его, когда… да всё время он думал об этом. Антон со страдальческим выражением лица стекает с кровати, заправляет член в трусы и семенящими шажочками на носочках перебирается в ванную. Тут, конечно, только хорроры снимать: зеркало в разводах, раковина в бурых пятнах, пол изгвазданный, коврик в багровых каплях. Кровь? Может и говном намазано. Не шибко приятно, но если вдруг, то дела ни тому ни другому до этого особо нет. Это всё временно, это всё работа. Запустить бы к Арсению работящих китайских уборщиков, вот это был бы контент.       Антон споласкивает лапы и не придумывает ничего лучше, чем передвигаться по коридору вместе с ковриком: с каждым шагом он выдвигает один из углов вперёд, поворачивает, не отрывая ног от пола, выдвигает уже следующий, и так добирается до комнаты, где уже напрочь остывший залипает в телефон Арс, который, услышав шуршание, отодвинул от лица экран.       Уже хочется сказать «да может ну его на хуй?», но вроде как бы и самому на хуй хочется, но и спать при всём этом хочется не меньше.       — Ну, двигай поршнями, — Арсений поднимается, суёт ноги в тапки — у него-то они есть, хватает Антона за шиворот, дёргает к себе, горячо дышит у уха, не касаясь кожи, и Шастун охуевает от контраста: он только что мыл ноги, придумывал как не запачкать их снова по дороге в спальню, растерял напрочь весь запал, а сейчас малознакомый торчок одним вздохом на ухо будит возбуждение с такой скоростью, с какой Антон в детстве от стаи собак по колхозу бегал, и такой силой, с которой Антона разве что табуретом по голове хуярили.       Шаст хлопает себя по карманам полуспущенных джинс, и понимает, что вне классики жанра — презервативы он с собой не носит. У него их в целом нет. Даже дома.       Дрочить можно и без резинки, в лучшем случае плюнув предварительно в ладошку. Стыдно как-то признаваться в этом Арсению. С одной стороны, вряд ли можно опозориться больше, чем он уже успел, с другой — руинить ещё больше — непозволительно, поэтому с надеждой, что Арсений не вспомнит о необходимости предохраняться, Антон пытается красиво и аккуратно подхватить его под бёдра, но не дотягивается до той части, за которую будет удобно схватиться, поэтому нагибается и, прижавшись к груди Арсения щекой, отводит назад таз, пытаясь взяться ближе к колену. Арсений терпит. Какое же он недоразумение. Весь Антон, всё, что он делает, все его неумелые попытки быть мачо — нелепица, поэтому ничего у них и не лепится. Арс «отбирает» свои ноги, отходит к окну, упирается руками в подоконник и забирается на него, приглашающе разведя колени в стороны. Антон сглатывает. Чудо, что под халатом оказались трусы. Шаст эмоционально не готов так сразу увидеть всё, что под ними есть. Надо немного времени, чтобы привыкнуть. Хотя бы к мысли, что секс всё ещё в зоне доступа.       — Алло? Барышня, алло! — Арсений с раздражением подаётся вперёд, наклоняет голову, — Пока ты только усугубляешь ситуацию, Андрюш, я тебя никогда не прощу. Шастун хмурится, широко шагает к окну, отодвигает штору, из-за которой выглядывает Арс, пальцами цепляется за загривок, наклоняется к его шее и сквозь мутную обиду рычит, сминая во второй ладони прохладное бедро:              — Меня зовут Антон. Запомни уже.       — Ну так вдолби мне это, — усмехается Арсений, откинув голову так, чтобы полностью открыть шею. Он понял, что Антону она нравится, — Заставь запомнить, Андрюха.       Блядь какая. Шастун играет желваками, скрипит зубами, но даже подумать не может о том, что серьёзно мог бы заставить Арсения кричать его имя до тех пор, пока не охрипнет. Наверное, мог бы. Но нет. Он хороший, добрый и ласковый мальчик, и делать кому-то больно просто потому, что он ведёт себя как сука, не будет. А шея у Попова действительно красивая. Он весь красивый, выглядит как живое воплощение секса, и вряд ли так считает только Антон.       Арсений обхватывает таз Шастуна бёдрами, лишая возможности отступить. Он, справедливости ради, и не станет вырываться.        Сложно начать. Процесс понятный, но неловкость душит, и Антон снова теряется, когда понимает, что полурастёгнутой ширинкой прижимается к паху Арса, и бежать уже некуда. Рука на его затылке как-то хорошо лежит, да и бедро под второй очень даже уместно. Арсений дышит сквозь разомкнутые губы, смотрит, выжидающе подняв брови, и Антон не придумывает ничего лучше, кроме как потянуться целовать его, прикрыв глаза, чтобы не столкнуться с холодом во взгляде напротив, но вместо губ Арса под своими чувствует влажную кожу и открывает глаза — Арсений закрыл ему рот ладонью.       — Нельзя.       — Пофему? — бурчит Антон, поджимая губы.       — Потому что я так сказал.       Ёмко и понятно, но хотелось хоть из пальца насосаный аргумент. Шастун хмыкает, крепче хватается за бёдра, неожиданно ловким движением подвигает Арсения к себе, и тот скатывается по оконному стеклу, от неожиданности схватив Антона за плечи.       Шастуну чудом хватает решимости сдёрнуть с себя штаны и тут же вспомнить о том, что Арсения тоже надо расчехлить. На это решиться уже сложнее.       Арс соображает, что Антон наверняка зависнет снова, и сам, приподняв от подоконника зад, стягивает резинку трусов с поясницы до середины ягодиц и смотрит с субтитрами, мол, дальше сам. Шастун борется со всеми нормам приличия, ещё шуршащим где-то в голове и, отшагнув из «капкана», чтобы снять белье беспрепятственно, откидывает чёрные боксеры на кровать, изо всех сил старается смотреть сверху Поповской макушки, не опуская глаз ниже ни на дюйм.       — Кис.       — М? — кадык в волнении дёргается, и вдруг Арсений хватает за челюсть, тянет вниз, — Что ты?..       Язык скручивается, слова застревают где-то между гланд, и Шастун на секунду задыхается, кашляет, крепче сжимая бёдра до скрипа чуть влажной кожи.       Попов аккуратно выбрит, вылизан до идеала, как Белоснежка после депиляции. На контрасте с неподготовленной лохматостью Антона это особенно сильно бросается в глаза. Кожа полупрозрачно-белая, с отливом в бирюзу, а член, как оказалось, не маленький и не убогий, как обычно показывают в порно для контраста с валыной партнёра. Он бы и сам Антона мог трахнуть при желании. То есть стереотип, которым мыслят многие, тут не сыграл. Не дефективный, не импотент, не кривой, не косой. Почему гей? По велению души. В целом, как и сам Антон. Он сам не понял, когда его должны были начать интересовать красивые девочки, и долго старался маскироваться: хватал их за задницы в школе, забегал в женские раздевалки вместе с друзьями, и было бы странно не признать, что одноклассницы действительно красивые и приятные глазу, но кроме восхищения плавностью линий фигур, ничего не возникало, а сам Антон всегда переодевался лицом к стенке, потому что красивые старшеклассники имели манеру долго ходить по раздевалке в трусах, спрашивая у корешей зажигалку. Вот они-то оказались ему интересны.       — Да ты заебёшь, — Арсений цепляет руки за его поясницей и тянет к себе, вынуждая прижаться, — Сколько можно виснуть? У тебя оперативка в минус ушла?       — Я просто… — Антон вздрагивает от прикосновения кожи к коже, — Блять, Арс, это как-то…       Как-то странно. Как-то неправильно. Как-то… Как-то… глупо что ли. Антон хотел не так. Не в таких обстоятельствах, не в такой момент, не с такой целью, но почему-то осознается это только сейчас, когда он буквально упирается головкой в бедро Арсения, которого, судя по всему, сложившаяся ситуация более чем устраивает. Он в любом случае остаётся в плюсе. И если Антон убежит, и если останется, вне зависимости от того, будет секс или нет, ему не станет хуже, а вот Шастун в растерянности: его не так воспитывали, и сам он не так представлял взрослую жизнь. Он не хотел трахаться с незнакомцами, не таскался по клубам в поисках партнёра на ночь, и почему-то именно рядом с Арсением крышу снесло, стены морали обвалились и все «хочу» и «не хочу» потерялись где-то в белой галактике между его родинок. Хотелось, чтобы все было идеально: есть человек, которого он любит, есть Антон, которого любит этот человек, и как-то само по себе должно происходить всё остальное, без долгих угрызений совести, без попыток включить голову, без ощущения, что ты подросток, которого за хуй увели в переулок и нагнули за пачку сигарет. Шаст ещё не успел понять: то, что он делает рабочая обязанность или он просто влюбился, как школьница. И ни один из этих вариантов Антону не нравится. Он из-за этого злится: на себя, на Арса, на стояк, на дрожь в руках и коленках.       — Эу, а гондон? — Арсений весьма успешно выводит из транса.       Если Антон понадеялся на авось, то Арс в курсе, чем грозит незащищённый секс. Может показаться удивительным, как его, учитывая методы заработка по молодости, обошли всякие болячки типа СПИДа, ВИЧа, хламидий и прочих ужасов, но всё, на самом деле, предельно просто — он не хотел закончить как мать. Было до одури страшно тронуться умом и сдохнуть. Он слишком долго расплачивался за свою жизнь, чтобы бездарно ее слить.       — У меня нет, — виновато и тихо бубнит Антон, не размыкая толком губ.       — Ну у меня-то есть, — вот Арсений-то как раз относится к тем, у кого презервативы заныканы в каждом кармане каждых штанов, курток, даже халатов, потому что пользуется он ими гораздо чаще, чем среднестатистический Антон Шастун.       — Я не хочу, Арс, — вроде как осознает Шаст и опускает голову, пытается шагнуть назад, отойти, но Арсений крепче зажимает его ногами, раскатывая резинку по члену.       — Да кто тебя блять спрашивал, — раздражённо хрипит он, хватает Антона, зависшего в безысходности, за плечо и, приподняв таз, насаживается на член: удобно постоянно с кем-то трахаться — нет проблем с подготовкой. Как-то не оценил Арсений опыт фингеринга. Пустая трата времени без особых ощущений, — Просто заткнись и…с-сука… — тяжёлый выдох. Шастун оказался значительно больше, чем Арсений привык принимать в последнее время, — короче, просто молчи.       Антон шумно хватает ртом воздух и сводит брови. Внутри Арсения не узко, но горячо и мягко, от этого в голове мутнеет, ноги прошибает крупной дрожью и дыхание сковывает. Шастун машинально хватает Арсения за задницу, пытаясь найти новую точку опоры, почти не ощущая пола под ватными ногами.       — Контра срёт с пером… Чё это значит? — глаза своевременно цепляются за недавно замеченную татуировку. Антон всеми силами старается не думать о том, что его член буквально внутри Попова, и откатить действие назад уже нереально, как минимум потому, что не очень-то и хочется.       — «Еби, не спрашивай» значит. Не отвлекайся, — Арс освежающе хлопает по щеке, плотнее зажимая таз Антона между колен.       На удивление тату оказалась из разряда тех, в которых есть смысл, но объяснять его Арсений желанием не горит. Он пустил Антона в себя, но не пустил в себя. И никогда не пустит.       Шастун метается между эмоций: ему сложно понять, раздражает его Арсений или вызывает восхищение, хочется его со всего маху пиздануть наотмашь или осторожно войти поглубже, чтобы ощущать, как стенки тепло обволакивают всё, вплоть до сознания. Его, как раз, пора бы включить, потому что прыгать на его члене сам Арсений явно не собирается как минимум из гордости — это не он уломал Антона, это Антон сам уломался.       Шастун неуверенно выпячивает таз вперёд так медленно, будто боится повредить полупрозрачного наркомана на подоконнике. Арсений выглядит как ваза из горного хрусталя: неидеальный, но очевидно хрупкий, чуть кривой, с вкраплениями, но ценный. Не самый дорогой, разумеется, но и не бюджетный вариант для нищебродов, скорее твёрдая, прям уверенная четверочка в мире секса. Ещё не лексус, но уже не метро. Ещё не ваза из Эрмитажа, но уже не гранёный стакан.       Терпения не хватает, и Попов хлопает по заднице Шастуна пяткой. Дело не столько в терпении, сколько в ощущении. Неуместные нежности раздражают. Арсений не воспринимает секс как прилив любви и ласки. Он к такому не привык. Секс — это секс, ничего кроме движения внутри ради получения мимолетной разрядки.       — Двигаешься, будто только что от инсульта отошёл, — специально лезет под кожу, надеется зацепить, разозлить, вывести, наесться его яростью, но Антон только крепче сжимает зубы: колонны морали оказались значительно крепче, чем предполагалось, и сорваться чтобы придушить Арса хотя бы слегка, хотя бы на полшишечки, Шастун себе позволить не может, но неосторожным движением вогнать член поглубже, чтобы не расслаблялся, очень даже.       — Я, по-твоему, похож на того, кто может всю душу в-вытрахать? — скрипит Антон, пытаясь скоординировать движения так, чтобы они имели хоть какую-то ритмичность.       — Учись, пока я жив, Андрюшка, — Арсений сквозь зубастую усмешку выпускает оборванный вздох, — Кто ещё объяснит тебе простую истину, если не я?       — Антон я, — похоже, хрупкое эго реально задето. Антон вминает пальцы в мясо бёдер, сжимая кожу до побеления, и Арс даже издаёт болезненное «бля», — Уясни, блять, уже.       — Либо ты построишь меня под себя, либо наоборот, — Попов морщит нос и тянет нервную ухмылочку, пытаясь разжать ладони Антона, — Давай, будь хорошим мальчиком, отпусти.       — Хуя с два.       Антон сам не успевает сообразить, как хватает Арсения за запястье и тянет наверх, за голову, неожиданно резко подав таз вперёд до шлепка собственной кожи о кожу Попова, кокетливо прикусившего губу. Похоже, ему даже становится интересно: если несколько секунд назад он смотрел на Шастуна снисходительно, то теперь это больше похоже на вызов: из-под опущенных ресниц выглядывают каёмки иссера-голубых радужек, заполняющих разум Антона без остатка. Арсений будто гипнотизирует его, вынуждает сменять аккуратные движения на хаотичные толчки, заставляет глотать собственные стоны, жрать изнутри щёки, сжимать его ноги так, что хрустят собственные суставы, заставляет опять утыкаться в шею, чтобы иметь возможность дышать. Природным магнетизмом это не объяснить.       Есть понятие природной блядскости? У Арсения все признаки!       Антон скрипит зубами, выдыхает рвано и шумно, даже постанывает, когда Арсений сжимает его внутри и до боли тянет короткие пряди на затылке влажными пальцами. Попов придумал себе игру — он выжимает его, вынуждает впечатывать себя голой спиной в оконное стекло, короткими ногтями царапает лопатки, сбивчиво шипя сквозь стиснутые зубы, изводит всеми своими блядскми приёмами. Член Шастуна оказался просто идеальным, будто давно искомый экземпляр, некая роза среди навоза, а нарушаемая амплитуда весьма забавно ломает оргазм и впервые за долгое время доводит даже до исступления — до желания взобраться сверху и закончить самому.       — Ты, конечно, амёба, — хрипловато выдыхает Попов, вытирая с живота и пальцев махровым рукавом капельки собственной спермы, — Но, в целом… — оценивающе оглядывает запыхавшегося Антона, утирающего с лица испарину, — мне даже понравилось.       За последние пятнадцать минут Антон выебал из него не только весь воздух, но и желание трахаться сегодня ещё с кем-то. Им удобно манипулировать. Как и предполагал Арсений, Шастун не отличается особенно высоким уровнем интеллекта, а значит никакой мороки с убеждениями не возникнет. А ещё у него на удивление «удобный» член: не тонкий, не толстый, не короткий, и как оказалось даже не слишком длинный — самое то, из тарифа «комфорт+».       Антон молчит, стягивает презик и только сейчас осознаёт масштаб проблемы в полной мере. Не так он представлял себе извинения. Арсений его обкурил без травы, и в голове теперь кроме его покрасневшего лица и чуть вздрагивающих при толчках ног ничего нет.       — Слушай, — Попов спрыгивает с подоконника, потягивается, распрямляя спину, и вытаскивает из-под матраса пачку сигарет, зажимает в зубах одну и вслепую шарит под кроватью в поисках зажигалки, — а ты ведь мусорской. Сдашь меня — дадут премию.       Антон смотрит в окно сквозь полупрозрачную занавеску, переваривая какие-то простые истины, которые в его голове были нерушимы много лет, до внезапного появления Арса в поле зрения.       — Не сдам, — выдыхает он, протягивая руку за уже подожжённой сигаретой.       Арсений затягивается и отдаёт, Шаст прижимает фильтр к губам, тянет дым и выпускает через нос. Он пока не понимает прикола курить после секса. Он и прикол самого секса понял не так давно: только в армии, года четыре назад. Ой, это было очень странно. Глупо, по-детски, как-то наивно даже. Вряд ли Антон хочет об этом помнить, но пока стереть этот позор из своей биографии он не смог.       — Потом не будешь губы мыть неделю, — с крайне ехидным выражением лица и абсолютной уверенностью заявляет Арсений.       — С чего бы?       — Ну, это же что-то вроде косвенного поцелуя, — зачесав пальцами растрёпанные волосы к макушке, поясняет Попов, — Подростки когда-то по такому тащились.       — Я не настолько дебильный, — Антон возвращает сигарету, поднимает с пола джинсы, трусы, ещё напряжёнными пальцами чудом удерживает их на поясе и затягивает ремень, — Ты не голоден?              — Фифти-фифти, — рука совершает характерный фразе финт в воздухе, — Угостишь?       — В мак?       — Пошли, — Арсений тушит сигарету о железную ножку кровати, запахивает халат и потуже завязывается поясом.       — Так? — в выражении лица читается ужас.       — А чё нет?       — В халате? — Шаст нарочно пошире раскрывает глаза, дважды пробегается ими по всему Арсу и поднимает брови.       — Ну да, а чё не так-то?       — Без трусов?       — Проветривание полезно.       — Для репутации — очень вряд ли. На улице ветрено.       Да, заморозить репутацию не хотелось бы.       Антон-то может и не против ещё раз поразглядывать Арсения в менее напряжённой обстановке, но другим показывать не шибко хочется. Вдруг сглазят?       Попов цыкает, показательно закатывает глаза и из груды вещей в изголовье кровати вытаскивает мятые штанёшки и уже вообще не белую майку со знакомым сочетанием красных и зелёных полос на груди, причём делает это так быстро и уверенно, будто среди бесконечных узлов шмоток и постельного есть ему одному понятный порядок.       — Мой мудя и ногу, нам пора в дорогу.       Шастун корчится в непонимании, сводя брови и морща лоб, нелепо растягивает рот. Что-то в этой фразе не так. Вроде логически сложилось, созвучие тоже какое-никакое да вышло, но слова как-то не поженились, не замэтчились, не слиплись. Гармонии, в общем, не родилось.       — Там, вроде, брить… — да, пизду и ноги – единственное, до чего смог доебаться вымотанный разум.       Попов отмахивается, в прыжке застёгивает ширинку, потирает глаза и шагает в коридор, сунув ноги во вьетнамки.       — Вперед, Паспарту, нас ждут великие дела.

***

      На улице смерклось, туманная дымка расползлась по преющей земле, и в этом мокром прозрачно-белом облаке и Арсений, и Антон, на удивление, чувствуют себя вполне неплохо после сухого воздуха совдеповской квартирки: Шастун среди пустых тротуаров спального района наковырял камушек и вполне весело попинывает его, пока Арс курит, наслаждаясь редким спокойствием дорог. В больших городах все люди бегут куда-то, куда-то едут, торопятся, и Арсений привык торопиться с ними — по-другому он бы не выжил, но в пригороде Омска и в посёлочке под Сочи все было размеренно и спокойно настолько, что впиталось в мясо и в кости, поэтому и осталось в памяти, глубже, чем на подкорке. Хотел бы он вернуться? Нет. Никогда.        Мятная жвачка накручивается на язык и впитывает сигаретный запах. Антон плетётся сзади, толкает и подбрасывает колотый камушек носком кроссовка. Ему весело — ощущение моральной раздробленности отпустило еще когда Арс в халате порывался идти в кафе, а остальное решаемо. Почему бы мальчику не быть довольным после секса? ­­­­       — Арс, пас! — он пинает осколок гравия к Арсу, в надежде и его втянуть в увлекательнейшую игру, а то, судя по выражению лица, он не просто на автопилоте, а в глубочайшей депрессии.       — …Ты дебил? — Попов становится вполоборота и смотрит осуждающе настолько, что Антон втягивает голову в плечи и нервно отводит только что радостный взгляд, — Никак в детстве не дотопили, кис?       — Да хватит, — Антон хватает за локоть, в непонимании заглядывает под ресницы, но реакции не наблюдает — Попов продолжает жевать ментоловую жвачку, и смотрит так, что зубы непроизвольно сжимаются от желания дать хорошую затрещину, — это уже обидно.       На самом деле обидно. Он пытается хоть как-то построить коммуникацию, а Арсений всё шлёт его на хуй, хотя сам недавно с него слез.       — На правду не обижаются.       Шаст хмурится.              — Не спорю, я не гений и не мегамозг, но, блять, я тоже человек.       Арсений молчит, не отводя глаз. Для него это не психологическое давление, а игра в гляделки, в которой Антон неизбежно проиграет.       Он может сколько угодно обижаться, нервничать, может даже въебать — Арсу как было фиолетово, так и будет.       — Дядь! Дядь, пасуй мне, — вдруг из-за угла раздается цокот аккуратных розовых туфелек, и недалеко возникает девочка в спортивных синих шортах, которые ей очевидно велики, но хорошо затянуты шнурком на талии, и футболке с десяткой на спине, — давай, я открыта!       — А тебя мать не учила с незнакомцами не разговаривать? — сплёвывет Арсений, сложив на груди руки.       — Ну так познакомимся. Меня Машей зовут.       Попов вполне ясно дает понять, что уж ему-то дела до ее имени нет вообще, поэтому молчит, потопывая вьетнамкой по тротуару.       Шаст не замечает, как губы сами растягиваются по лицу, когда девочка подбегает к нему и беззубо скалится, морща веснушчатый нос. Она или искренне не понимает недовольства Арсения, или умудряется нарочно пропускать между ушей возмущённый бубнёж.       — А я Антон, — он приседает на корточки и протягивает руку.       — А я знаю, ты через два дома живёшь. В полиции работаешь, — Маша тискает ладонь Шаста и деловито прячет в карманы руки, будто ожидая вопроса, откуда же ей это известно.       — Ух ты, а откуда ты знаешь? — неловко хихикает Шаст, услышав про дом, и сжимается. Лишь бы она ещё и точный адрес не назвала. Арсений об этом знать не должен.       — А ты когда на работу идёшь, мы с братом в школу обычно опаздываем, — беззаботно добавляет Маша, поглядывая на побитые носы туфель.       Антон смеется, поднимает с обочины еще один камушек и, уложив на носок, совсем слегка подбрасывает, чтобы передать пас:       — Любишь футбол?       — Брат любит, — подхватывает девочка, отталкивая камень чуть влево, — Не в куклы же мне с ним играть.       Антон хмыкает, кивает согласно и принимает удар, зажимает осколок между тротуаром и подошвой. Маша дело говорит. Искоса подглядывая за игрой, Арсений поднимает брови и показательно прокашливается, напоминая о себе. Что за наглость? Вообще-то, они шли поесть, тут образовалась эта Маша, и Антон о нём моментально забыл. Бесит, сука. И девчонка, и Антон. Есть у Попова привычка присваивать себе внимание. Некое собственничество по умолчанию, даже при условии, что Шастун нечеловечески сильно вымораживает.       — Слушай, девочка, а тебе домой не пора? — Арс еле держится, чтобы не заскрипеть стиснутыми зубами, — Шла бы ты на… — перехватывает суровый взгляд Антона и закатывает глаза, адаптируя мысль под детские уши, — пока цыгане не унесли.       — Правда, Маш, уже поздно, — осознаёт сам Антон, в очередной раз словив «мяч», — В другой раз продолжим.              Юная футболистка немного поворчала, но противопоставить тяжести наказания за нарушение комендантского часа ничего не смогла, и поплелась домой. Антон подумал, что стоило ее проводить, но только сделал шаг, как Арсений ухватился за его плечо.              — Сама дойдет. Если до сих пор никто не спиздил, значит не больно она кому нужна.              Шастун стушевался, углы его морали снова царапнулись о бетон Арсеньевского похуизма. Из желтого окна девятиэтажки высунулся худощавый силуэт женщины с крупными бигуди на голове, по улице эхом пронеслось: «Машка, живо в дом!», ему откликнулось писклявое «Да иду я!», и вот тогда Антон наконец выдохнул.       Арсений ещё минуту буравил его непонимающую недовольства физиономию взглядом, почти не мигая, а потом молча мотнул головой и зашагал вперед.

***

      — Увидимся завтра? — икает сытый Шастун, вытирая пальцы салфеткой, пахнущей жидкостью для мытья посуды. В нынешних фастфудошных именно такие и выдают, и если раньше они пахли хотя бы химозными лимонами, сейчас всё совсем печально.       Арсений захлёбывается недопитой колой.       — С хуя ли?       — Сходим куда-нибудь, погуляем, поболтаем, — мечтательно рассуждает Антон, шагая рядом с ним по тротуару в обратную сторону. Все равно Арсений знает теперь, что живут они близко, девочка Маша всё спалила. В разведку с ней не ходим.       Попов усмехается, отставляет стакан на ближайший низкий подоконник, торчащий на улицу, стряхивает с рук крошки и специи и хватает Антона за воротник, дёргает к себе, и он закономерно зависает вне времени и пространства, боясь выдохнуть, потому что в нескольких сантиметрах от него чужое лицо.       — Это была разовая акция, Андрюш,       — Антон я, — Антон нервно глотает слюну, в который раз собирается возмутиться, но на удивление сильная рука его встряхивает, напоминая, что ситуацией рулит не он.              — Не суть. Эти посиделки не значат ровным счётом ничего. Ты мне не нравишься, — с каждым новым словом Попов тыкал пальцем ему в грудь, будто пытаясь впечатать в него простую истину, но не увидев никакого разочарования в золотисто-зеленых из-за фонарного света радужках, отступился, цокнул языком и зашагала вперёд, сунув руки в карманы узких джинсов.              — Но тебе нравится секс, — вдогонку кричит Антон и ускоряет шаг, чтобы его догнать, — Можем встречаться ради него.              Арсения передёрнуло. Этот короткостриженный придурок решил, что он центр земли? Что никого лучше него нет? Так Арс быстро опустит его ебалом в землю, ему не сложно вернуть самооценку зазнавшегося недотрахаря в рамки разумного — под плинтус. Он уже перебрал в голове несколько едких оскорблений, обернулся через плечо и замер, когда увидел Шастун прямо за собой, по-щенячьи глупыми и до смешного наивным глазами смотрящего на него явно не с намерением ещё раз вдуть. Несколько секунд Арсений молчит, не понимая, стоит ли хотя бы продолжать этот бессмысленный разговор, и в конце концов, нашарив в кармане смятую сигаретку, прикуривает и решает, что пойдёт в обходную.       — А еще мне нравятся торчки. Вколешь себе пару кубиков? — тёмная бровь с вызовом дёргается вверх.        Вот тут-то Антон теряется. Уж чего-чего, а обдолбаться точно не входит в его планы. И не входило никогда. И не войдёт, дай Бог.       — Нет.       — Почему тогда я должен согласиться? Ты не готов менять для меня свою жизнь, киса, — он картинно разводит руками, зажав в пальцах искрящийся окурок, — Зачем ты мне тогда?              — Тебе со мной весело, — ни на мгновение не задумавшись выпаливает Шастун, не сводя с него глаз. Арсений не слабак, он смотрит страхам в лицо, но на Антона, почему-то, смотреть не может. Наверное потому, что Антон уверен в том, что говорит, и его тупость — его броня. Да, так и есть. Он просто придумал себе что-то, уверовал и пытается к своей вере ещё и Арсения приплести.              — Сильное заявление, — Попов потягивается. Подскочившее самомнение Шастуна его теперь скорее забавляет, — С чего ты взял?       — Ты улыбаешься, — огревает как перчаткой по морде.       Арсений мельком заглядывает в одну из витрин, тянущихся вдоль улицы, и поджимает губы. Действительно же улыбается. Ещё по-тупому, как будто ему на самом деле нравится компания мусорка. Да, это скорее усмешка, чем искренняя улыбка, но почему-то она так плотно уселась на губах, что приходится её сжёвывать, чтобы вернуть себе привычное выражение лица.       — Это нервное, — отмахивается и шагает дальше, сжав бычок зубами.       Антон широченными шагами смеряет тротуар рядом, глядя под ноги. Он бы на самом деле с радостью погулял с Арсом просто так, по фану, по приколу, по угару, просто потому, что он ему, похоже, нравится. А может это просто весеннее обострение, и Антон вдруг вспомнил, что может пользоваться своим причиндалом по назначению.       Так они молча и идут до дома, который адресом лежит на клочке газеты у Шастуна в кармане. Арсений у подъезда останавливается, швыряет выверенным движением пальцев окурок в переполненную урну, выдыхает остатки дыма.       — Ладно, забеги завтра вечерочком ко мне. Пол поможешь помыть, — бросает он невзначай, будто только что не собирался послать Антона на хуй, открывает тяжеленную дверь ключами с брелоком-кактусом и розовым членом в покрошившихся стразиках, и теряется в темноте подъезда, где кто-то опять выкрутил лампочку.        Перед тем, как железная дверь совсем захлопнется, с лестницы долетает «не кисни, Антоха», и Антон смеется, глотая невысказанное «дададада!». Запомнил, сука, всё-таки!       Едва ли не вприпрыжку Шастун возвращается домой, где даже не разувается: он влетает в комнату и тут же растягивается на диване, обнимает подушку, втыкается в наволочку лицом, сминая нарисовавшуюся улыбку. А ведь «Арсений» даже звучит вкусно.