Музыка навека

Стоял тёплый, но уже по-осеннему промозглый вечер 18 сентября 2022 года. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь пелену пыли и городского марева, золотили верхушки придорожных тополей, но не смели спуститься вниз, в лабиринт панельных пятиэтажек и промзоны. Город Кайташ Малоипинбасского района Ипинбасской области, один из сотен серых, забытых Богом уголков на карте, остывал после изнурительной дневной жары. Воздух, наполненный запахом влажного асфальта, далёкой пыли и придорожных тополей, вибрировал от нестройных, но до дрожи мощных, узнаваемых звуков. Это была не просто музыка, это был пульс. Группа «Боль поколений» готовилась к очередному концерту в рамках своего амбициозного гастрольного тура по республике Безбашмак. Их репетиционная база в Кайташе — временный, наскоро отведённый им небольшой зал в местном Доме Культуры «Рассвет» — была темницей с низким потолком, пахнущей старым, трухлявым деревом паркета, советским прошлым и дешёвым лимонным освежителем воздуха, который безуспешно пытался заглушить коктейль из пота, пива и прокуренных сигарет. На стенах, выцветших до неопределённого желтовато-зелёного оттенка, висели остатки былой славы: потёртые афиши ансамбля песни и пляски и поблёкшая фотография первого космонавта Пространство было озарено тусклым, тревожным светом единственной лампы под потолком, отбрасывавшей желтоватые, прыгающие тени на голые стены и на лица музыкантов, делая их похожими на персонажей старого, забытого кино. — Череп, чё за тональность, блин?! — спросил вспоминающий песню «Терновый куст» крепкий, но туповатый, однако отличающийся нестандартными решениями басист группы, Илья Громов, выступавший под звучным сценическим псевдонимом Гром. Он стоял, опираясь на свой Fender Jazz Bass, вяло перебирая струны в поисках нужной для этой песни позиции. — Забыл на хрен. Слушай, мы же её, кажется, с мая не играли, после того концерта в Иркутске, когда тебе на гитару розу кинули? Макс Череповский, лидер группы, её главный идеолог и первый гитарист, по прозвищу Череп, поправил стреплок своего любимого Fender Stratocaster, висевшего, как всегда, чуть низковато, и почесал затылок, будто пытаясь нащупать там ответ. Всплыл обрывок памяти: один из концертов, толпа у сцены, мокрая от дождя и восторга. Девчонка по имени Лиза в косухе, её глаза, полные слёз настоящего, почти болезненного понимания, а не просто любви. Она кинула ему на гитару розу с обломанными шипами. Роза повисла на головке грифа, а потом он между песнями аккуратно отложил её к своему процессору Boss GT-100. Это был лучший концерт в жизни группы. А потом была разборка с охранником, который обозвал Лизу «неадекватной», и импровизированное спасение Лизы от приставаний какого-то пьяного мужчины на вокзале. Тогда пахло дождём, сигаретами и надеждой. Максу было всего двадцать два, но в уголках его глаз уже залегла сеточка морщин от постоянного прищура под софитами, а на лице читалась усталость не столько от переездов, сколько от груза ответственности. Он был тем, кто собрал эту банду, кто писал тексты, в которые они все верили. И теперь этот текст, его же текст, выскользнул из памяти. — Ща, погоди, — Макс прищурился, включил на процессоре собственный пресет Ballad Clean и начал ковырять струны медиатором, перебирая мажорные и минорные аккорды в поисках исходной мелодии и тональности. Из гитары полился чистый звук с реверберацией и задержкой. — В какой позиции-то я играл? Мы же её на полтона опускали, чтобы Аньке было удобнее... Блядь! — Голос Череповского сорвался на фальцет от досады. К парням подошёл клавишник Егор Пузырёв, известный как Пузырь, обладавший странным чувством юмора, но уникальным энтузиазмом даже в плане аранжировок. В его руках был скомканный лист бумаги, и лицо его выражало такое неприкрытое бешенство, что даже гитарные фидбэки на секунду затихли, будто испугавшись. — Пацаны, смотрите, что эти козлы сделали, — Пузырь, тяжело дыша, развернул помятый, но свежий плакат, бумага которого хрустела, как кости. Его глаза, обычно лукаво прищуренные, сейчас горели сухим, яростным огнём. — Чё? — нахмурился Череп, поднимая глаза от гитары. Взгляд Макса был расфокусирован, и было видно, что он думает о песне, блуждая в лабиринте аккордов. — Эти козлы, блядь... Типография, сука! — Егор ткнул пальцем в дату. — Они напечатали неправильную дату и, мать их, неправильное место проведения концерта! Тут стоит: «завтра, город Заборье»! А у нас концерт сегодня, в Кайташе! Это же сорванные продажи, репутация и, главное, пустой зал, блин! Егор почти кричал, сжимая в руках плакат, словно шею врага. Это был удар под дых, точный и подлый. Весь их тур, все усилия, ночи в душных фургонах и бесконечные бутерброды, вдруг оказались под угрозой из-за чужой халатности, из-за какого-то «Заборья», которого, возможно, даже на карте нет. Тут же в разговор вмешалась вторая гитаристка и, по совместительству, вокалистка, Анна Лебедева, известная просто как Анька. Она была единственной девушкой в этом мужском рок-царстве — слабая, хрупкая, с тонкими запястьями, которые, казалось, могли сломаться от удара по струнам, но с голосом, способным пробиться сквозь стену усилителей и ударных, в котором жили хрипотца Дженис Джоплин и стальная воля. Однако сейчас в её обычно милых и лучистых глазах пылал чистый, неразбавленный рок-н-ролльный гнев. — Да я этим типографам… — прорычала Анька, вскинув голову и тряхнув волосами, от которых в пыльном луче света взметнулись золотистые искры. — Отрежу яйца, сука, и заставлю их сожрать! Я им, на хрен, на голову надену их же принтер, блядь! Мы ради этого тура пять ночей на студии сидели! Мы спали по два часа, пили сраный кофе, чтобы что? Чтобы какой-то пиздюк перепутал Кайташ и Заборье?! Гром мгновенно среагировал. Он видел, как у Аньки дрожат пальцы, сжимавшие гриф её Jackson с двумя активными хамбакерами. «Опять… Опять Аня на взводе. Ей же хуже всех,  — начал размышлять Илья, — она всегда за всех переживает вдвойне». Он подошёл к гитаристке, обнял одной рукой за плечи и мягко прижал к себе, успокаивая, как младшую сестру, а может, и как нечто большее — ту самую хрупкую надежду, что жила в нём самом. — Тихо, тихо, Ань. Такое бывает. Глупая ошибка, да, но не конец света. Лис разберётся, он же профи. Анька, уткнувшись Илье в плечо, вдруг почувствовала, как волна бессильного гнева отступает, сменяясь знакомой, тёплой волной усталости и... безопасности. Его рубашка пахла стиральным порошком, мятой и чем-то неуловимым, характерным только для него. Её гневная гримаса сменилась тёплой, немного виноватой улыбкой. — Бля, Илюх... Ты такой нежный, я не могу. Вот правда, ты один тут знаешь, как меня успокоить. — Да ладно свистеть-то, Ань, — усмехнулся Илья, обнимая Лебедеву крепче. Он почувствовал, как сердце бьётся чуть быстрее от её близости, от доверия, сквозившего в её словах. — Я ж не просто так, я ж любя. Надо же кому-то приводить в чувство нашу единственную рок-богиню. — Ох, развели романтику! — заржал Пузырь, тут же испортив момент, как умел только он. Клавишник повернулся к своему синтезатору Yamaha Motif ES и переключил тембр на характерный, хрипловатый Drawbar Organ в духе 1960-х годов. Зазвучала насмешливая блюзовая фраза в духе Pink Floyd. — Ещё поцелуйтесь, блин, или потрахайтесь тут при всех. Освежите отношения! Гром не вытерпел. Он мягко отстранился от Аньки, и его взгляд, обычно спокойный, стал тяжёлым и холодным, как глыба льда. — Бля, Пузырь, ты заебал! — сказал Илья тихо, но так, что каждое слово прозвучало чётко, как удар медиатора по струне. — Не смешно уже, вот честно! Нам с Анькой, может, в компании друг друга кайфово, а ты со своими подъёбками. Вечно лезешь! Бесишь, сука! Ты думаешь, всем так же похуй, как тебе? Пузырь, который, несмотря на всю свою браваду и любовь к подколам, был очень чувствителен к искреннему гневу друзей, сразу же заткнулся, виновато опустив голову и уставившись на клавиши. Его пальцы замерли, оборвав блюзовую фразу на середине такта. В комнате воцарилась густая и липкая тишина, нарушаемая только тихим шипением от гитарного процессора Черепа. Спустя пару минут молчания, которое ощущалось густым и липким, обстановка более-менее нормализовалась. Музыканты решили плюнуть на проклятый плакат и вернулись к главной проблеме — репетиции без барабанщика. — Бля... — задумчиво протянул сквозь зубы всё ещё грустный Пузырь. — Херово, что Стич заболел. Я ебал под плэйбек играть. Как будто под фанеру в клипе поёшь. Мёртво, не по-нашему. Барабанщиком Кириллом «Стичем» Смирновым, обучавшимся в МГУ, группа дорожила, как краеугольным камнем. Их дружба впятером началась и закрепилась ещё в 2020 году, когда они вернулись с концерта в Новосибирске, и именно Стич со своим невероятным, животным чувством ритма цементировал часто хаотичное, взрывное творчество группы. Он разговаривал на своей ударной установке, как будто это был его язык. Сейчас он лежал дома, в Москве, с тяжёлым, сложным переломом ноги, полученным при падении, возникшем из-за того, что его толкнула преподавательница по философии на лестнице, и был полностью обездвижен. Это была не просто замена — это была ампутация части их музыкальной души, ритмического сердца. — О, гляди-ка, вспомнил спустя пять тысяч лет! Ми мажор, короче, — улыбнулся Череп, сообразивший открыть на телефоне файл с аккордами «Нерукотворного альбома». — Я, правда, не знаю, вывезем ли мы эту хрень играть. Там такой соляк, что я сам же в нём путаюсь. Сам сочинил, сам путаюсь. Как бы дал самому себе по рукам за такую дичь! Он нервно и сухо заржал и махнул рукой, отгоняя и сомнения, и грусть: — Ладно, хуй с тобой, золотая рыбка. Пока бахнем просто с гитарами и клавишами. Но это чтобы понять, как мы вообще это дерьмо строили. — Как там этот лик-то в начале... — заиграл на клавишах обрадованный перемене обстановки и темы для обсуждения Пузырь. — Ми, фа диез, соль диез... Сука, блядь... Макс, я не могу эту партию вспомнить! Это, блин, Джон Лорд просто отдыхает! Какой-то грёбаный гимн проклятых! Да уж, это тебе не Smoke on the Water, где от тоники ещё квинта строится и по блюзовой гамме ходить. Череп подошёл к Егору и, наклонившись над синтезатором и загородив собой свет, заговорил: — Чё там... Ща… Ми, фа диез, соль диез педальные. Ты их просто триолью по очереди играешь и вешаешь аккорд. Потом в левой руке педальная квинта до диез, в правой до диез, соль диез, до диез, ми. Типа как в Smoke on the Water, как ты и сказал, только более балладно. Дальше просто терции от основных аккордов играешь. — Ладно, ща автоаккомпанемент врублю. Хоть структурно вспомним, — Пузырь облегчённо нажал кнопку на синтезаторе, запустив цифровые барабаны и бас. Механический, бездушный ритм заполнил зал, подчеркнув отсутствие Стича. — Давай. Какой там стиль-то был? Не помню… — Рок-баллада, — Пузырь выставил темп автоаккомпанемента на 83 удара в минуту. — Такая, типа как у Scorpions. Пока Череп и Пузырь, пыхтя и ругаясь, пытались воссоздать сложную аранжировку в стенах душного зала, Анька и Гром вышли на улицу, решив, что им срочно нужен глоток свежего воздуха, не отравленного раздражением и тоской по отсутствующему другу. На крыльце было темно и тихо. Анька присела на старую, щербатую ступеньку, с которой сыпалась крошка бетона. Илья подсел к ней, и, как он часто делал, обнял её за плечи. Этот жест был для них обоих чем-то вроде защитного кокона, убежищем от хаоса гастролей, творческих споров и наваливающейся порой безысходности провинции. — Ань, ты этого... Если что, я всегда с тобой, ты же знаешь. Не переживай зря, — тепло сказал басист. Он погладил гитаристку по волосам, и его пальцы зацепили тонкую, прохладную прядь. — Спасибо, Гром, — улыбнулась Анька, прикрыв галаза. Её улыбка была искренней и светлой даже в тусклом свете фонаря. — Я не знаю, что бы без твоей поддержки делала. Вы, мальчики, такие талантливые, но порой такие нервные... Мне нужно твоё спокойствие. Как якорь. — Да я и сам не спокойный, — признался Илья, глядя в темноту. — Просто, когда ты рядом, как-то... понятнее всё. Зачем мы это делаем. Тут же Илья вспомнил, как однажды проходил мимо Аньки, когда она играла на акустической гитаре что-то грустное, сидя на подоконнике возле актового зала в университете. Он вдруг понял, что этот хрупкий голос и эти простые аккорды пробили его насквозь. Тогда он не стал умничать и просто подобрал басовую партию к мелодии Аньки, вызвав у неё улыбку. Тем временем в здании, еле-еле, пусть и с косяками по ритму и модуляциям, отыграв песню с Пузырём, сидел и грустил Череп. Он смотрел на свои руки, на мозоли на подушечках пальцев. — Бля, Егор, я не могу. Я заебался, — Макс плюхнулся на потёртый вельветовый пуф, из которого клочками лезла набивка. — Нааранжировали хуйни какой-то, а теперь ни тональность, ни партии вспомнить не можем. Я же это сочинял в приступе вдохновения, когда мне Алёшина автомат поставила, блин, а не для того, чтобы потом полчаса ноты искать, как школьник! Я вам не Геннадий Гладков, который даже с кипами бумажных партитур помнит, где у него и что лежит! — Макс, блядь! — засмеялся Пузырь, пытаясь разрядить обстановку. — Я тебе щас въебу, честно! Двадцать два года, а ноешь, как девка после неудачного секса, потому что у партнёра не встал! Поднимайся, рыцарь Стратокастера! Давай сначала. Или ты забыл, что «Боль поколений» — это не про нытьё в засранном ДК, а про то, как мы меняем мир, как даём голос целому поколению, которое никто не слышит? Которое тут, в этом Кайташе, и в сотнях таких же? Они ждут! Череп посмотрел на Егора и почувствовал в его глазах такую же, как у него, искру отчаяния и веры, после чего медленно поднялся и поправил гитару. — На хуй иди, а. Без тебя знаю, просто настроение в жопе. Ладно, давай попробуем. Поехали, как сказал Гагарин. Парни, смеясь, начали пытаться сообразить, как сыграть песню так, чтобы было близко к альбомной версии. Именно в этот момент в помещении появился вездесущий, как Фигаро, техник сцены, а также ответственный за сопровождение группы Дима Костин по прозвищу Скелет. Этот высокий, тощий парень с неизменно серьёзным, почти скорбным выражением лица всегда пёкся о прозе бытия: подключении техники, безопасности сцены и сопровождения ребят в плане маршрутов и гостиниц. Его появление всегда означало, что настало время для прагматичных, неромантичных действий. — Бля, Скелет... — заныл заметивший товарища Череп, снова впадая в уныние от одного вида этого ходячего напоминания о проблемах. — Мы так с Егором заебались вспоминать партии, я уже эту песню грёбаную проклинать начал. Невозможно этот ёбаный «Терновый куст» вспомнить! — Здорово, пацаны. А где Стич? — явно пропустив нытьё гитариста мимо ушей, поинтересовался Дима, оглядывая зал. — Он же всегда с вами, даже когда сопли висели, приползал. Чего случилось-то? — Да хуёво ему, блядь! — сменил интонацию Череп, почувствовав, как личное раздражение переходит в боль за друга и тонет в ней. — Перелом, нерв задело после того, как с преподшей столкнулся, и она ему так въебала, что он упал. То ли тромб, то ли ещё какая-то хуйня, не знаю, я не доктор... Лежит, короче, киснет дома, квасится, как капуста какая-нибудь. Неделю уже так. Врачи сказали — полный покой, пока не восстановится. Он там, наверное, с ума сходит без барабанов... А Гром и Анька тем временем сидели в обнимку на крыльце и смотрели на звёзды, пробивающиеся сквозь городскую дымку. Небо над Кайташем было тёмным, и звёзды казались нереально яркими. — Ань? — вспомнив о чём-то, обратился к подруге Илья, не отпускавший её. — Я тут, начитавшись в дороге того пособия по теории аранжировки, подумал, что всё-таки, когда мы «Терновый куст» писали, надо было тщательно заниматься голосоведением. У нас в припеве секунда с диссонансом на синтезаторе, помнишь? Она совсем не вяжется с тем, что лид-гитара там играет. Звучит грязно, но блюзово, как у Pink Floyd. Череп, конечно, хороший аранжировщик, но наворотил — мама не горюй! Потом сам же заблудился в своих же соснах. — Бля, Илюх, ты не только романтик, но ещё и в аранжировке соображаешь, — улыбнулась девушка, глядя на Илью с восхищением. — Зря ты свои таланты скрываешь. — Да ерунда, Анют, — засмеялся Гром, смущённо потупившись. — Ты вспомни ту песню, что я тебе пел, когда ты экзамен по этой своей... как её бишь... культурологии завалила и пересдавать готовилась. Ты тогда ревела жёстко, говорила, как тебя всё заебало, как ты хочешь забрать документы, убить преподшу и всех причастных. Там я вообще только мельком теории касался, когда сочинял. Просто хотелось тебя подбодрить, чтобы ты не вешала нос. Любой диссонанс можно обыграть, если он от души. Илья тут же вспомнил, как сидел перед Анькой с акустической гитарой в свете тусклой люстры в её комнате. Анька плакала, уткнувшись в колени и проклиная преподавательницу, а Илья пел ей придуманную им песню, полную едких, но правдивых шуток про строгих преподавателей и весёлых студентов, от которой Анька смеялась сквозь слёзы. Анька вздохнула, улыбаясь: — Да, помню. «Песня про студентов и преподов», точно. Там, где «Препод был, как Ленин, а сдал из всех один…» Ты там такие смешные рифмы написал! Это было лучшее, что только можно было придумать. — Ну, — засмеялся Илья, — стараюсь ради тебя. Чтобы ты помнила, что даже самая большая проблема — это просто рифма, которую можно переписать. Или аккорд, который можно обратить так, чтобы было красиво. Тишину улицы нарушили звуки подъехавшего и резко затормозившего Ford Focus. Из машины вылезла худощавая фигура в черной куртке с надвинутым на глаза капюшоном, из-под которого блестели светлые волосы. Это был Алексей Лисицын, тур-менеджер группы, которого все звали Лис. Также он исполнял в группе обязанности логиста, бухгалтера и психолога. — О, смотрите, кто приехал! — оживился Гром, вставая и вытягивая руки вверх, чтобы размять затёкшую спину. — Лис, старый ты чертяка! Чего принес? Новые контракты или новости какие-нибудь? Рассказывай, дружище. А то у нас тут пиздец несусветный. — Привет, народ, — с каким-то металлическим напряжением в голосе отозвался Лис, подходя ближе и демонстрируя какой-то тубус, который выудил из горы вещей на заднем сиденье «Форда». — Привёз вам новую афишу, как вы просили. Не типографская, авторства этой… как её… Таньки Самойловой, она верстальщик. Но вроде получше того, что здешние намутили. Да, и у меня есть новость. Анька и Гром переглянулись, насторожившись. Нездоровый, лихорадочный блеск в глазах Лиса, обычно невозмутимого, говорил о чём-то действительно серьёзном и выходящем за рамки бытовых проблем. — Хорошая или плохая? — спросила Анька, вставая и поправляя рубашку, как будто готовясь к удару, падению в пропасть. — Зависит от вашего настроя и силы духа, — усмехнулся Лис, доставая из тубуса свернутую афишу, но не спеша её открывать, поскольку у него слегка дрожали руки. — Давайте, сами решите. Я по таким вещам решения принимать не умею. Ребята развернули афишу. Это была профессионально напечатанная, чёрно-белая работа, стилизованная под гравюру. Они ахнули, и звуки репетиции, доносившиеся из ДК, внезапно стали бессмысленным шумом из другого измерения. На них смотрели их же лица, снятые их штатным фотографом Мишей Литягиным, но текст под ними, отпечатанный суровой, траурной готической гарнитурой, гласил: «Группа «Боль поколений» — концерт памяти Кирилла «Стича» Смирнова». — Что за... — начал было Илья дрожащим голосом, но его перебил Череп, который, услышав их разговор, вышел из здания вместе с Пузырём и Скелетом. Череп подошёл, не глядя ни на кого. Его сосредоточенный взгляд прилип к траурной надписи. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной в свете фар «Форда». Он медленно поднял глаза на Лиса, и в них не было ни вопроса, ни страха — только ледяная пустота, в которой медленно разгоралась искра непонимания и гнева.   — Это, значит, шутка, на хуй, такая или как, блядь? — тихо спросил он, глядя на Лиса. Каждое слово резало, как метательный нож, вонзающийся в учебную мишень. — Хотел бы я, чтобы так, — серьёзно ответил Лис, наконец позволяя себе показать боль. — У меня плохие новости, Макс. Самые плохие, какие только есть. Я только что от врачей, звонил в клинику, которая 2450. У Стича осложнения после перелома. Что-то там с нервом, тромб... В общем, трындец. Боюсь, он больше не сможет играть. Хрен его знает, что делать. Повисла гробовая тишина. Каждый музыкант почувствовал, как мир вокруг них рушится. Это был не просто уход барабанщика, это было крушение их общего дома, их мечты, их поколения. — Это значит... — начал Пузырь, но слова застряли у него в горле. Он вдруг сжался, и его пальцы задрожали. Он отвернулся, уткнувшись лицом в ладонь, и его плечи затряслись. — Это значит, что мы должны продолжить без него, — твёрдо сказал Череп, сжимая кулаки и глядя на афишу, где его друг уже был увековечен. В его глазах, всегда полных творческой лихорадки, теперь была сталь и непоколебимая решимость. — Ради него. Мы должны, сука, сделать этот вонючий концерт. Не можем же мы не играть! Группа, кажется, впервые за всё время своего существования почувствовала, что оказалась перед лицом серьёзного испытания. Потеря Стича была ударом не только по их музыкальному составу, но и по их душам, по самой идее, что их творчество «навека». — Нам нужно решить, как будем дальше, — сказала Анька, инстинктивно сжав руку Ильи. Её воля, обычно скрытая за девичьей эмоциональностью, вышла наружу. — Мы не можем просто так сдаться. Стич не простит. Если он действительно там, то надо сделать так, чтобы он улыбался оттуда. Лис кивнул, понимая, что теперь берёт на себя роль организатора скорби группы: — У нас есть пара недель до следующего крупного концерта. Вам нужно решить, будете ли вы искать нового барабанщика или попробуете справиться другими способами. Электроника, плэйбеки, может быть, сэмплирование. Череп, Анька, Гром и Пузырь переглянулись. В глазах каждого из них отражалась общая, новая решимость, закалённая горем. — Мы справимся, — твёрдо, будто произнося клятву, сказал Череп. — Мы будем играть с плэйбеками, с минусовками, с сэмплами, но это будут ЕГО сэмплы, ЕГО ритмы. Ради Стича. Мы сделаем этот концерт незабываемым. Это будет не концерт памяти, а продолжение. Мы будем играть так, будто он всё ещё с нами. Вперёд, мои Бременские музыканты. Играть. Весь остаток вечера группа провела в напряжённой, изнуряющей работе. Они не просто репетировали, они перестраивали себя, свою музыку и своё будущее. Оттачивая старые партии и придумывая новые аранжировки, подгоняя их под бездушный, но неумолимый метроном. Атмосфера была напряжённой, но каждый из них чувствовал, что делает это ради чего-то большего. Ради вечной музыки их друга, которая теперь должна была стать не просто их знаменем, а самой сутью их «Боли поколений». Музыки, которая, как они теперь с ужасом и надеждой понимали, действительно должна была стать навека.