Музыка навека

Из-за отмены концерта в «Кайташ Рок-Холле» и, что страшнее, из-за новостей о барабанщике, ребята, посчитавшие, что эта потеря невосполнима или даже фатальна, ударились в глубокую, вязкую, парализующую депрессию. Настроение ребят было траурным, словно они только что вернулись с кладбища, где похоронили не друга, а саму идею их будущего. Они чувствовали, что пришло неизбежное: конец совместной истории «Боли поколений», и это ощущение было, как холодный нож, воткнутый прямо в сердце и медленно там проворачиваемый. Они приехали на репетицию, думая, что вечер будет позитивным, наполненным звуком, хаосом и шутками, но новость, принесённая им Лисом, перерубила им горло и задушила весь творческий запал, оставив лишь пепел и ощущение внезапной, зияющей пустоты. Это было похоже на обрыв струны посреди самого мощного аккорда, после которого наступает абсолютная, оглушающая, убийственная тишина. Все молчали почти два часа. Это была не просто тишина, а звенящее, тяжёлое, физически ощутимое отсутствие звука, которое в репетиционной точке, где всегда должен был царить контролируемый хаос, ощущалось, как похоронный марш. Каждый сидел, погружённый в свою скорбь и в собственную иррациональную вину за то, что не смог уберечь друга, не был рядом в нужный момент, не сказал ему словами Виктора Цоя: «Следи за собой, будь осторожен». За три дня до падения Стича ребята разгружали аппаратуру после концерта в Подольске. Было холодно, дул пронизывающий ветер, который выл в стальных фермах концертного ангара. Стич, у которого затекло тело после долгого сидения за установкой, жаловался на онемение в ноге. Он прихрамывал, перекладывая кейс с тарелками с ноги на ногу. — Чувствую себя старым пердуном, — смеялся Кирилл, поигрывая палочками в руках. — Нога как ватная. Ну, та, которой я на педаль бочки жму. Надо бы к врачу сходить, да всё некогда. Концерты, езда эта… Череп тогда хлопнул его по плечу, стараясь скрыть лёгкую тревогу под бравадой: — Съезди, Кирюх. Здоровье дороже. Куда ж мы без тебя, брат? — После гастролей, — отмахнулся Смирнов со своей фирменной улыбкой. — Не пропаду. Ребята не знали, что это их последний совместный разговор, и теперь эта не сказанная вовремя серьёзность висела на каждом, как тяжёлый камень. Череп тупо смотрел на гриф своего Стратокастера, словно пытаясь понять, зачем эта гитара вообще существует в мире, который так нагло, так бессмысленно и нелепо отобрал у группы барабанщика. Гриф казался чужим, а любимый медиатор Dunlop Tortex ощущался Черепом как пятикилограммовый блин от штанги. «Играл этой хренью риффы, которые Кирюха подхватывал установкой. И хер ли теперь? В пустоту играть?» — пронеслось в голове Черепа. Он стукнул фалангой большого пальца по задней части грифа, и в ответ раздался шум обратной связи, который Череп тут же заглушил, положив кисть на струны. Поникший Гром механически крутил тон на бас-гитаре, издавая звуки вроде тех, что играл Пол Маккартни во времена The Beatles, а Пузырь, виновато ссутулившись, просто положил голову на клавиши синтезатора, закрыв глаза и, казалось, задремав и не видя ужасной реальности. Ребята потеряли не просто барабанщика — они потеряли свой пульс, свой метроном, своего друга, который был живым воплощением их ритма. «И как играть-то теперь, ёбаный в рот? — размышлял Череп с хрипотцой во внутреннем голосе. — Как вообще что-то сочинять, на хуй, зная, что Кирюхина рука больше не возьмёт палочки? Неужели наша история заканчивается здесь, под этой тусклой лампой в зассанной студии при занюханном ДК? Нужно что-то, что вытащит нас из этой трясины… Но что? Где это взять? Из задницы достать? Я где возьму, блин, что-то, что может стать очередным экспериментом? Наколдую, что ли? Я, блин, не Амаяк Акопян, чтоб такое практиковать! Вот же, блядь, рахат-лукум, как тяжело-то!». Максу совсем не улыбалось понимать, что история группы так внезапно прерывается из-за осложнений Стича. Он чувствовал себя капитаном, который потерял не просто матроса, а штурмана, без которого корабль будет кружить по одним и тем же мёртвым водам, пока не сгниёт или не утонет совсем. Но потом молчание нарушила Анька. Она, словно инстинктивно, достала свою серебряную флейту и тихо засвистела на ней какую-то мелодию. Это была не рок-н-ролльная, а глубоко народная, душевная перуанская песня, полная тоски и одновременно невероятного, чистого полёта над горами и реками. Звук был тонким, как паутина, но невероятно прочным. Он не пробивал тишину — он её разрезал острым и чистым лезвием. Мелодия показалась другим чем-то давно забытым и родным. Это было приглашение в историю, в родной город пятёрки, Зеленоград, в эстетику панельных домов, красивого заката и совместного прослушивания и переигрывания винтажных песен, которые слушали как родители ребят, так и они сами. Череп внезапно вздрогнул. Его лицо, до этого мертвенно-бледное, просияло. Он схватил свой Фендер и включил на процессоре пресет «Acoustic Simulation», который несколько лет назад сам кропотливо наруливал. Пальцы Макса, словно ведомые невидимой силой, нашли аккорды, которые идеально легли на флейту Аньки. Это была интуитивная, моментальная гармония, будто ребята всегда играли это вместе. — Когда заходит солнце за леса, ты паришь, с высоты на всех глядишь, орёл из гор... М-м-м-м... — запел Макс низким, хрипловатым голосом на мотив El Condor Pasa. Эта песня служила для ребят тайным гимном ещё с 2019 года, когда группу составляли только Череп, Пузырь и Гром. — Кто ползать был рождён, тот не взлетит так, как ты, чтоб всё видеть с высоты... Орёл из гор... М-м-м-м-м... — подхватила Анька, а затем заиграла на флейте проигрыш, наполняя комнату звонкими, кристально чистыми звуками, которые словно смывали пыль скорби со стен. Гром, словно очнувшись от ступора, начал играть на бас-гитаре, задавая пальцами «скачущий», мягкий ритм, и подпевать третий куплет, вкладывая в него свою боль и мечту о бегстве, о свободе от нравоучений родителей и продюсерских контрактов: — Не здесь родился я, душа в горах... Между скал я с тобой бы так летал, орёл из гор... М-м-м-м-м... Немного разрядившись, ребята перестали играть, но их глаза сияли влажным блеском. Музыка сработала на манер мощного, спасительного электрического разряда, запустившего остановившееся сердце. — Почему ж я раньше-то не вспоминала про эту песню? — улыбнулась Анька, когда песня закончилась, чувствуя, как уходит напряжение, как сдвигается камень с души, уступая место лёгкой грусти и теплу. — Потому что это кавер на El Condor Pasa. Ань, вот скажи, как умный человек, кому на хрен сдалось слушать каверы от самобытных групп и исполнителей? — сказал Гром, прибирая тон на басу и возвращаясь к своему привычному цинизму, но в его голосе уже не было прежней горечи. — Нам нужно своё. Но откуда его брать? Мы с Черепом колдовать не умеем, чтоб идеи из воздуха рожать. Это пусть вон Гарри Поттеры и прочие Амаяки Акопяны орудуют. Егор, мля, не спи, братан! Всё будет хорошо! Последние слова Илья адресовал Пузырю, которого легонько растормошил, заметив его состояние, которое при его возникновении воспринимал как сон, смешанный с задумчивостью. — Бля, ребят, смотрите, чё намутил! — Пузырь, который до этого дремал на клавишах, о чём-то задумавшись, внезапно оживился. В его глазах загорелся азарт, а в голове — гениальная, безумная идея. Он заиграл аккорды El Condor Pasa на синтезаторе и, к удивлению всех, запел текст «Тернового куста» по-новому, выбросив некоторые витиеватые, перегруженные хитросплетения, которые сам же Макс в него и засунул. Гениальность Пузыря всегда заключалась в упрощении и совмещении несовместимого, в умении найти суть. Получилось так воодушевляюще, так парадоксально идеально, что Череп подхватил, чувствуя, как его авторское эго тает перед лицом гениальной импровизации, как текст оживает и начинает дышать полной грудью: Любовь резка, колюча и сильна... Жизнь летит, сердце от любви болит, и кровь кипит... М-м-м-м-м... Когда меня ты бросишь, я напьюсь, Накурюсь и, раздевшись, завалюсь в терновый куст... М-м-м-м-м... Музыка заполнила комнату, вылившись за её пределы, став терапевтической исповедью. В ней звучали и боль Стича, и общая надежда, и горькая радость, и грусть. Это была не просто музыка — это была душа, история, жизнь группы, переосмысленная заново и положенная на знакомые и любимые ритмы. — «Полёт горного орла над терновым кустом», блядь, — засмеялся Гром, явно почувствовав прилив энергии и вдохновения. Название получившегося музыкального номера родилось само собой, символизируя как высокое, недостижимое стремление, так и земную, колючую боль. — Какой ты выдумщик, Илюха, — потрепала волосы басиста Анька. В её взгляде читались искреннее восхищение и нежность, которая почти не скрывалась, тёплым светом разливаясь по её лицу. — Ещё шейкер какой-нибудь закинуть в эту кашу, и будет огонь, — произнёс Пузырь, явно что-то задумавший, бегая по панели синтезатора пальцами. — Хотя я хрен знает, что ещё добавлять, в автоаккомпанементе что-то подобное есть. Я щас пэд включу. Макс, наиграй, послушаем, что получилось. Егор включил на синтезаторе пресет Warm Pad, затем активировал автоаккомпанемент из стиля босса-нова и заиграл звуком пэда, который, как он считал, идеально подходил под ритм El Condor Pasa, а Череп стал подыгрывать акустическим звуком. Когда ребята доиграли эту импровизацию до конца, у них улучшилось настроение. Музыка, рождённая в моменте вдохновения, наполнила комнату яркими красками, словно луч солнца пробился сквозь тучи депрессии. Каждый звук, каждая нота казались им сокровищем, найденным в глубинах души. Они как будто лечились, а не просто играли. — Кажется, у нас получилось что-то особенное, — произнес Череп, с восхищением глядя на своих товарищей. Он почувствовал, как в груди вместо ледяного комка появляется тёплый, живой сгусток энергии, потому что всегда считал, что творчество — это единственный способ справиться с потерей. — Да, это точно, — согласился Гром, проводя ладонью у начала грифа бас-гитары, чтобы разгладить струны. — Такое ощущение, что мы создали не просто песню, а целый мир. Мир, куда Стич всё ещё может залететь, наш музыкальный заповедник. Место, где он всегда будет с нами. Пока ребята сводили получившуюся запись, в помещение ввалился тридцатисемилетний менеджер группы по организационным вопросам Леонид Сергеевич Провалов. Он всегда относился к ребятам, как отец к своим детям, с лёгкой снисходительностью и бесконечной заботой, но в его глазах всегда светилось неподдельное уважение к их таланту. Провалов был связан с музыкой довольно давно, мечтал о ней даже во время службы на флоте с 2010 по 2015 год, поэтому часто брал на себя какие-то вопросы аранжировки и прочего, когда ребята его просили. Его появление всегда вносило нотку прагматичного спокойствия. — Лёнька, приколись, чё мы намутили! — хлопнул Провалова по плечу Гром, возбуждённый творческим прорывом. — Ща сведём, дадим послушать. Но можно и в сыром виде заслушать. Ты ж ещё и в звуке вроде шаришь, может, подскажешь, что так, а что не так. Леонид, почувствовав нехарактерно приподнятую энергетику после траурного молчания, подобрался ближе к оборудованию. Он был профессионалом и моментально переключился с логистики на звук, внимательно кивая и прислушиваясь к каждой ноте, словно хирург к сердцебиению. — Так-так… — пробормотал он, прикрыв глаза. — Басочек какой-то тихий. Поднимите на децибел так 7-8 где-то в районе 450 герц. Там, где середина, иначе он теряется, тонет в этой паутине. И ещё добавьте немного реверочка на вокал, холл какой-нибудь, чтобы он звучал более объёмно, летел, как тот орёл. В целом звучит неплохо. Есть потенциал. Живо, душевно. — Ну, заебись, значит, поработали, — довольно улыбнулся Череп, повернув ручку на гитаре, регулируя тон. — Спасибо, Лёнь. — Ничего, что я так вмешиваюсь? — поинтересовался довольный применением навыков Леонид, потирая руки. — Мне вот уже сказали, мол, компенсация за пропавший концерт будет, но позже. Я пытаюсь это урегулировать. Если всё будет в порядке, всё получим. Дай Бог, чтоб не накололи, иначе я вообще с ума сойду, и мы не будем здесь больше выступать из-за такого мошенничества. — Да не, всё офигенно, Лёнчик, — сказал Гром. — Мы ещё шумца туда какого-нибудь накинем, чтоб прям этника из всех щелей херачила. Хотя... Отставить, никакого шумца, мы можем реально в инструментальном плане этнику сделать! У нас вон Егор, — он кивнул на Пузыря, — спец по народным инструментам, щас чё-нибудь захерачим. Пузырь, давай, короче, вот этот фон на вступлении на балалайке с домрой сделаем. Я могу соло на домре запилить, а ты на балалайке. — А ты что, умеешь на домре? Ты ж басист, — удивился Провалов, не знавший о тайной, «фольклорной» стороне Ильи. — Я ж ещё в школе посещал кружок народных инструментов, поэтому на баяне умею, на домре и балалайке, — ответил Гром, улыбаясь своей потайной, мультиинструментальной стороне. — Бабушка говорила, мол, балалайка — инструмент нужный, тонкий, собака, как волосок. Пузырь и Гром, не теряя времени, взялись за инструменты, как будто они были солистами оркестра народных инструментов. Анька достала из сумки бубен с погремушками и «настучала» на нём несколько тактов под остальную ритм-секцию, добавив почти шаманского драйва. Записали Анькину флейту, тенор-саксофон, на котором играл уже Пузырь, и орган. Перкуссию от автоаккомпанемента синтезатора решили выкинуть, чтобы не было пластмассового звука, а Череп и Гром спели своими голосами: Череп вёл основную мелодию, а Гром строил терцию, добавляя тепло и объём. После записи ребята принялись «откисать», как любил называть это Череп, то есть расслабляться и восстанавливать силы. Анька и Гром опять вышли на улицу, а Череп с Пузырём ещё долго крутили звук под руководством Провалова, пока не пришли к удовлетворившему их звучанию. Череп откинулся на потёртый вельветовый пуф и стал гонять на электрогитаре техничные, агрессивные риффы в стиле его любимых Metallica и AC/DC, словно проверяя, вернулась ли к нему мышечная память после такого взрыва. — Смотри, Лёнь, это рифф, который я записывал для конкурса композиторов в универе, — сказал Череп и заиграл что-то «на хэви-метале», как он сам говорил про такие риффы и мелодии, — как у Ангуса Янга из AC/DC, типа Highway to Hell. Та-да-дам, та-да-дам… Вот с такой акцентировкой. Провалов, явно воодушевившись, слушал игру Макса, качая головой в такт. — А вот ты скажи, что важнее в музыке? — спросил он, глядя на Макса так, как на него в своё время глядел председатель молодёжной музыкальной ассоциации Москвы на первом заседании в 2007 году. — Душа или техника? — Хуехника, блин, — не удержался от каламбура Череп, который после записи новой версии «Тернового куста» был уже в более позитивном настроении, чем ранее, откладывая гитару. — А если не ржать, серьёзно, то бездушное «техническое» дрочилово инструмента вряд ли найдёт нормальных слушателей. А нормальным слушателям насрать с высокой колокольни, где ты там не ту струну дёрнул, не ту клавишу нажал, не так пёрнул... Тут Череп понял, что сказал что-то уж слишком смешное и нелепое, и с прежним ироничным огнём в глазах одёрнул себя, смеясь: — Ой, твою квинту, я это вслух, что ли, сказал? Ладно, не буду херню молоть. Я думаю, и так посыл понятен. Техника техникой, а, как говорил мой препод по вокалу Юрий Семёнович Белоногов, выёбываться много не надо. Играть и петь нужно то, что чувствуешь, а не только то, что можешь. Мы для души играем, а не для того, чтобы нас всякие Фредгитаристы и прочие обсирали потом на Ютубе за то, что у нас там дрисня, тут мыши нашуршали, тут бабка хлеб жуёт. Анька с Громом тем временем «откисали» на крыльце здания, сидя в обнимку. Прохладный вечерний воздух был свеж и сладок после душной студии. Они чувствовали себя единственной стабильной, тёплой точкой во всей неразберихе, которая только что случилась. — Илюш? — обратилась к басисту Анька, как будто вспомнив что-то важное, личное, долго откладывавшееся на потом. — Скажи, а твоя семья как относится к тому, что ты музыкой занимаешься? Ты вроде как не рассказывал. — Да как... — потерянно произнёс Илья, и его обычно весёлое, открытое лицо помрачнело, а взгляд ушёл куда-то в тёмный переулок. — У меня батька с мамкой врачи, хирурги, блин, потомственные. Хотели, чтоб я пошёл по их стопам, продолжил династию, а я манал это. В школе биологию не любил, воротит меня от крови, кишок и прочих внутренностей. Всегда к музыке тянуло, к этой свободе. А родаки мне мозги клевали: мол, «Зачем ты занимаешься этой хернёй? Кому это надо? Ты же не обеспечишь семью!», и прочее, и прочее. Когда мы выпустили альбом «Колыбель эпох», я родакам... В голове Ильи в этот момент всплыла сцена в кухне в квартире родителей. Отец Ильи, Олег Витальевич Громов, после суточной смены смотрел на него поверх газеты. Мать, Ксения Васильевна, мыла посуду, повернувшись к мужу и сыну спиной. — Ты что, на этих своих «колыбелях» собираешься семью кормить? — устало, беззлобно спросил отец. — Музыка — это хобби, Илья, а не настоящее дело. — Пап, иди на хуй! Заебали ваши нотации уже! И чтоб вы все сдохли! Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ, МРАЗИ! — внезапно бросил никогда ранее не матерившийся при родителях Илья, сжимая кулак, в котором его любимый медиатор для джаза слегка прогнулся, и ушёл, хлопнув дверью. — … подарил диск, потом хотел пластинку виниловую, а потом передумал. Пошли они… — хотел было закончить Илья, но его прервал громкий, неожиданный рингтон на телефоне, сделанный им из мрачного начального риффа Sweet Dreams в исполнении Мэрилина Мэнсона. Резкий, чужеродный звук ворвался в их тихий уголок. — Блядь, Ленка, что ли? — лихорадочно принял звонок басист, чувствуя прилив раздражения из-за того, что разговор прервали в самый душевный момент. Звонила Лена Лисицына, одногруппница Ильи в институте культуры и искусства, которой он был симпатичен, но она тщательно это скрывала за показным дружелюбием и навязчивой заботой. В свою очередь, Громов тщательно скрывал, что считает Лисицыну немного душной и навязчивой, как комар, которого не отогнать. — Илюш, привет! — провозгласила Ленка неожиданно бодрым, слащавым голосом голосом. — Вот кого-кого, а тебя точно не ожидал услышать. Привет, — ответил Гром, стараясь придать голосу максимально нейтральный, отстранённый тон. — Как там, в Кайташе? — спросила Лисицына явно заинтересованным тоном, в котором Анька, слушавшая разговор, мгновенно уловила скрытую ревность, почти собственничество. — Заебись в Кайташе! — нарочито развязно усмехнулся Илья в ответ. — Тут тебе и девчонки классные, и волшебный сервис, и тёплый приём, олл, сука, инклюзив. Как в лучших отелях мира, блин. Ну, или отдельно взятой Турции какой-нибудь. Например, в Анталье, на которую ты так дрочишь по ночам. — Чего-чего? Какие девчонки? — с какой-то странной, подозрительной интонацией, явно смеясь, что звучало натянуто, спросила Лисицына. — И олл... чего? У меня с английским хреново, ты сам знаешь. — Все удобства, ёпта, включены, — перевёл одногруппнице употреблённое выражение Громов, ловя насмешливый взгляд Аньки. Он прикрыл микрофон телефона рукой, заглушая звук, и заржал, глядя на Аньку: — Ебать тупая, представляешь! Английский элементарный не понимает, хотя учила с двух лет, хвасталась. Язык её не волнует, её волнует, есть ли тут кто-то, кроме тебя. Шпионка, блядь, КГБ ходячее. Анька заржала, оценив иронию басиста, но в её смехе прозвучала и лёгкая, едва уловимая грусть. Гром продолжил диалог с одногруппницей: — Короче, мы тут не просто работаем, а кайфуем, на хрен. Наш менеджер по организационным вопросам, Лёнька Провалов, говорит, что перетрудиться — это как передрочить. И то, и это мозоли набивает. Запись партий и аранжировка — это ещё то дрочилово, сама знаешь. — Илья, етить! — натянуто засмеялась смущённая Ленка. — Ни дня без пошлятины, как всегда. А у меня тут на сессии трындец. Сторублевцева, которая культуролог, заколебала попытками не дать мне пересдать экзамен хотя бы на тройку, всё силится завалить и снова на четвёртый курс отправить. — Мразь какая! — покачал головой Илюха, вспомнив, что это та самая преподавательница, из-за которой плакала Анька, а также ещё одна из его однокурсниц, Лиза Волкова. — Иди к ректору или в деканат, пусть с ней разбираются. Я уверен, её так задрочат за то, что она целенаправленно делает всё, чтобы тебе было хуёво. Гарантирую тебе, ей пиздец. Он не смог придумать, о чём ещё поговорить с Ленкой, поэтому решил соскочить с разговора, чувствуя, как его душит её навязчивость и как тянет обратно к тишине и пониманию, которые были здесь, на крыльце: — Ладно, Ленок, мы тут с Анькой щас поедем по Кайташу кататься, а потом к парням. Ты, если чего, знаешь, к кому обращаться. Либо мне набирай, либо Черепу. Всё, пока. Гром повесил трубку, не дожидаясь ответа, и с облегчением выдохнул. — Пиздец, Ань. Ленку эта Сторублевцева по культурологии целенаправленно дрочит пересдачами и не даёт ей сдать хотя бы на тройку. А она, ебать, отличница, не знаю, почему Анатольевна её так невзлюбила. Видимо, за чрезмерное рвение и попытку быть первой, лучшей. — Заболтала тебя Ленка? — спросила гитаристка, почувствовав напряжение в плече Грома, к которому прислонилась. — Да пиздец, душная. Я не знаю уже, как с разговоров соскакивать, — ответил Громов, проводя рукой по лицу. — Вечно выпытывает, где я, с кем, что делаю. Как будто я ей что-то должен. Мне хочется послать её на хуй, вот откровенно. С минуту подумав, он предложил, глядя на Аньку с надеждой и желанием сбежать от всех этих проблем: — Ань, поехали покатаемся по городу? Может, даже сходим куда. Погуляем. Охота просто прошвырнуться, духоту эту студийную прогнать. — Хоть кто-то предложил! — обрадовалась Анька. — Конечно, почему бы и нет? Мне нужно видеть не только стены ДК. — Заебись, — поймал улыбку подруги басист. — Я поведу. Они отправились к гастрольному автомобилю группы и забрались в него. Гром завёл мотор, который кашлянул и затрясся, затем включил магнитолу. Из динамиков полилось залихватское диско 1980-х — «I Wanna Dance with Somebody» Уитни Хьюстон. Беспечный, неумолимый ритм заглушил остатки боли и разговоров. Илья посмотрел на Аньку, она улыбнулась в ответ, и они принялись кататься по вечернему Кайташу, где редкие огни окон тонули в синеве наступающей ночи, под звуки, которые не лечили душу, а просто позволяли забыться, просто быть двумя молодыми людьми в машине, летящими в никуда и одновременно — в самое нужное место на свете.