Sin

      — Я не выйду за него!       Чимин сметает одним взмахом руки все, что находится на туалетном столике. Звон разбитого стекла, вода на полу, смятые цветы и разбитые мечты.       Его руки трясутся, он обессиленно опускается на кровать и впутывает пальцы в волосы, оттягивая их у корней, чтобы хотя бы попытаться привести себя в чувства. В теле бушует ярость, протест.       Он не хочет. Он знал, что этот день рано или поздно настанет. В конце концов, у Чонгука тоже есть невеста. Кроткая омега, нежная, точно весенний бутон, колышущийся на пока что холодном ветру.       О, она еще не знает, что ее ждет. Даже не представляет, в какую преисподнюю ей придется спуститься, когда она впервые поцелует его брата после лживых клятв у алтаря.       Его место никто не займет. Ни одна омега не сравнится с ним, тем, кто плотными змеиными кольцами стиснул сердце Чонгука навеки.       И теперь он здесь. Сидит, точно загнанный зверь в ловушку, потому что ему тоже нужно вернуть долг семье. Связать себя узами брака с тем, кого никогда не полюбит.       Ему нужно к Чонгуку. И как можно скорее.       Сорвавшись с места, Чимин распахивает дверь комнаты и несется по длинным коридорам. Движется на запах, на тонкий кедровый шлейф, что брат оставил после полуденного занятия спортом.       Он находит его у себя в спальне. На бедрах его полотенце, а на торсе, крепком и сильном, сияют капли воды. Чонгук смотрит на него растерянно, они замирают.       И по взгляду Чонгук понимает, что что-то не так. Видит, как глаза сестрички мечутся, не зная, за что зацепиться, видит, как тяжело она дышит, как впивается пальцами в несчастную дверь, наконец-то захлопывая ее.       Он тут же идет навстречу.       — Что такое, милый? Кто тебя расстроил? — спрашивает взволнованно Чонгук, касаясь обоих локтей Чимина. Он тянет его ближе, обнимает за талию и опускает голову к шее, чтобы втянуть носом драгоценную кедровую сладость, однако получает лишь горчащую смолу, болезненно морщась.       Он не может видеть сестренку такой.       — Они хотят, чтобы я вышел замуж, — тяжело дышит Чимин, обнимая Чогука за крепкую шею. Он доверчиво льнет к молодому мужчине, привстает на носочки и отрывисто целует везде, где может достать.       Никто не разлучит их с братом. Сама смерть не станет им преградой. Они сгорят в аду оба.       — Детка, все хорошо, — хрипло выдыхает Чонгук.       Яркий феромон уже бесконтрольно топит омегу в тягучем сиропе. Они оба растворяются в этом томительном вожделении, что нагревает тело, заставляя определенные части налиться кровью и затвердеть.       Чтобы у Чонгука встал, ему достаточно лишь подумать о своей милой сестренке.       О ее мягких сочных сиськах, в которых он любит прятать лицо, о ее сдобной фигуре, которая была создана для траха и удовольствия, о ее тяжелой заднице, под которой Чонгук задыхается, пока она объезжает его лицо, и о прелестной киске, ради которой он готов грешить до самого конца своих дней.       О, от этого кошмара им никогда не отмыться. Похоть, жадность — они близняшки друг друга, так идеально понимающие желания, затаившиеся в самых укромных уголках двух сплетенных кровью душ.       Чимин почти скулит. Запрокидывает голову, когда брат несдержанно рычит и кусает его в шею, и хватается за влажные покатые плечи, чтобы не рухнуть грудой костей и мяса к чужим ногам.       В руках Чонгука он — марионетка. Кукла, за ниточки которой умело дергает профессиональный кукловод. Мастер, изучивший свое ремесло досконально. Любовник, обласкавший каждый сантиметр тела своей драгоценной омеги.       — Чонгук… — первый стон срывается с пухлых губ, и Чонгук тут же жадно впивается в них, чтобы проглотить последующие стоны, чтобы испить ту мольбу, с которой взывает к нему омега.       О, в прелюбодеянии ему нет равных. Сестрицу он трахать готов часами, сутками напролет, лишь бы была под завязку набита его плодовитой спермой, лишь бы стенала от удовольствия и плакала от того, какие вершины Чонгук способен ей показать. Она ни с кем и никогда не сможет взлететь так высоко.       Только с ним. С братом, с которым родилась в одну ночь. С братом, которого она поцеловала, когда им исполнилось по четырнадцать лет. С братом, который лишил ее девственности в шестнадцать. С братом, природа которому подарила точно такой же аромат, будто вручив щит, которым они смогут укрываться всю оставшуюся жизнь от чужих глаз. Никто и никогда не застанет их грехопадения.       Никто, кроме их благоверных, чья жизнь с тех пор превращается в ад.

***

      Утро начинается с шумного подъема и распахнутых дверей его комнаты. Чимин со стоном поднимается с постели, но не спешит покидать ее теплых объятий — сидит, потирая лицо, и смотрит на то, как помещение постепенно заполняется незнакомыми ему людьми. Стилист по волосам и визажист оккупируют его туалетный столик. В дверях застрял фотограф с аппаратурой, а где-то за его спиной слышно голос матушки. О Боже.       Чимин искренне надеялся, что этот день никогда не настанет. Что случится какой-нибудь катаклизм, на Землю внезапно упадет метеорит или разверзнутся небеса, но он не выйдет замуж за чужака, имя которого до сих пор не смог запомнить. Да и видел-то Чимин его пару раз — на семейных ужинах, которые организовывали родители, чтобы познакомить будущих супругов и наладить связи.       Связи, которые нужны их бизнесу, но никак не Чимину.       Впрочем, волноваться ему больше не о чем. Ведь братик всегда его поддержит. Подставит свое крепкое плечо (и не только) и разберется с любым ненастьем, что посмеет распустить свои грозные тучи над его головой.       — Чимин, детка, просыпайся! Сегодня твоя свадьба!       Матушка сияет от счастья. Еще бы! Ей не терпится понянчить внуков. Сразу оба ее ребенка почти в одно время связывают себя узами брака! Сначала Чимин, а затем и Чонгук должен будет вступить в установленный их порядком союз. Старшие Чоны, наконец, приняли решение, с кем заключить выгодные сделки, которые помогут их бизнесу цвести еще множество лет.       Чимину приходится встать. Его тут же подгоняют к ванной, а комнату готовят к будуарной съемке уборщицы. Порхают у разворошенной постели, приводя ее в первозданный вид, устанавливают на все доступные столешницы вазы с цветами и сопутствующие торжеству атрибуты, а затем так же тихо исчезают из поля зрения, чтобы более не мешать.       Чимин знает, какой грандиозной будет эта свадьба. Греметь будет все поместье, а на следующий день все телеканалы, новостные сводки и газеты будут пестреть свежими репортажами и фотографиями его фальшивого счастья.       Он, как и всегда, должен хорошо постараться. Актерское мастерство у него в крови. Сейчас — кроткая невеста, девственно-чистая и не опороченная, в обед — счастливица, обретшая в виде мужа опору и силу, вечером — новоиспеченная жена, выслушивающая от старших поколений советы, в полночь — роковая любовница, отдающаяся мужу в первую брачную ночь.       Чимин знает, что снова возляжет с Чонгуком. Знает, что брат не даст и пальцем ее коснуться кому-то другому в этот важный день.       И он с нетерпением ждет этого момента, чтобы показать самозванцу, где его место. У двойняшек Чон под каблуком. Острым, точно бритва, Чимина, каменным, как монолит, Чонгука.       Два столпа похоти, грязи и разврата, которым никто и ничто не сможет противостоять. Никогда.       — Напомните, какой цвет выбрали?.. — спрашивает мельком стилист, когда роется в своем саквояже с различными гребнями и заколками. Чимин выныривает из своих мыслей, очнувшись за туалетным столиком. Визажист делает ему макияж.       — Рубин, — подсказывает с нежностью он, касаясь пальцами дорогих камней на шее, что вовсе не холодят, а согревают его кожу.       Драгоценный камень высшей категории. Твердостью он уступает лишь алмазу — своему брату, который, он уверен, уже жаждет увидеть невесту. Дать напутственную речь, а может, если повезет, и утешить способом, который известен лишь им двоим.       Ближе к одиннадцати заканчиваются первые сборы. Чимин позирует перед оператором и фотографом, изображает крайнюю степень счастья, лишь бы ни у кого не возникло подозрений. Он великолепен. Полотенце сменяется шелковым халатиком, следом — роскошным платьем, которое подчеркивает все его достоинства. Пышная грудь плотно затянута в корсет; так и манит коснуться, утонуть в ней, вдыхая кедровый феромон, осиная талия жаждет объятий будущего супруга брата, а пытливый тяжелый взгляд ищет лишь одного — всеобъемлющего обожания Чонгука, которым он напьется в этот тяжелый день сполна.       Церемония начинается в близлежащей резиденции, богато украшенной к торжеству. Глиняные вазоны ломятся от немыслимого количества кроваво-красных цветов — в знак любви омеги к драгоценному камню, который единственный выделяется на ее шее ярким пятном. Арки благоухают множеством цветочных ароматов, а само помещение напоминает сказочную картину, годами воссоздающуюся на экранах благодаря цифровым технологиям.       Вот только все это не выдумка. Он действительно здесь, стоит с отцом за тяжелыми резными дверьми и ждет, когда объявят выход невесты.       Тропа до алтаря, усыпанная бордовыми лепестками роз — эшафот. Так Чимину казалось еще вчера, когда он думал об этой свадьбе, но теперь, когда взгляд его касается затылка Чонгука, в Чимине зреет уверенность. Он не один. Никогда не будет, пока сердца двойняшек бьются в унисон, как единое целое.       Хисон хорош собой. Это Чимин отмечает, когда отец ведет его под руку к алтарю.       Может быть, он был бы счастлив выйти за такого мужчину, если бы не его больная любовь к Чонгуку. Нарожал бы этому альфе кучу детишек, смирился бы с тем, что это выбор родителей, а не его, и жил бы себе припеваючи, да вот только в глазах у него горит адский огонь, не сулящий будущему супругу ничего хорошего.       Чимину становится жаль Хисона. Они уничтожат его этой ночью. Разобьют всю уверенность в себе, как в состоятельном альфе, подвергнут сомнению все его существо, опорочив священный союз, и от хрупкого эго не оставят и следа, запятнав смешанным пóтом на супружеских простынях.       Чимину поздно каяться в грехах. Да и не станет он, покуда их любовь с Чонгуком лишь крепчает с каждым днем.       Остановившись напротив мужчины, Чимин изображает покорную робость. Восторженные гости забывают, как дышать: ропщут его величию, поглощают жадными взглядами каждое движение, каждый взмах ресниц, чтобы с гордостью рассказывать знакомым о том, какой легендарный момент они застали наяву. Чон Чимин идет под венец, создавая новую ячейку общества. Этого люди никогда не забудут.       Как и Чимин, который силами сдерживается не сморщиться, когда видит липкое довольство на лощеной роже Хисона. Глупец считает, что он на коне. Что ставка его сыграла огромную пользу, что отныне он повелитель мира — муж богатейшей омеги страны. Вот только одним Чонгуку с Чимином известно, чем по итогу это все обернется.       Они целуются долго, как и полагается. Чимин почти не дышит, когда альфа заявляет на него свои права после клятвенных слов, да только невдомек ему, что в омеге ничего святого уже не осталось. Выжжено запретной любовью, стерто кровной спермой, которая однажды сделает его плодоносным и грузным, округлым шариком, который будет рожать собственному брату щенят.       Чимину искренне жаль Хисона. Любому бы стало жаль, кроме Чонгука.

***

      Официальная часть церемонии, сопровождающаяся СМИ, частными репортерами, которые выкупили права на присутствие, и приглашенными гостями, завершается к вечеру.       Они возвращаются в фамильный особняк для подписания новых контрактов, а так же пышного ужина, что будет служить скреплением новообретенных уз. Матушка с папой не могут нарадоваться — весь день их лица сияют от счастья, и брат отзеркаливает их наигранные эмоции, но только Чимину известно, что на самом деле творится с Чонгуком. По легкому прищуру он понимает, как его раздражают лишние касания Хисона, без которых вполне можно было бы обойтись. В конце концов, он всегда должен помнить о том, что это брак по расчету, и любви в нем нет места. Чимина он может обожать, холить и лелеять, вот только надежды на ответные чувства там быть не должно.       Это Чимин напоминает каждый раз, когда чужая рука настойчиво тянется к его хрупкой ладони — он отмахивается от нее, как от назойливой мухи, и дергает носиком, когда мерзкий феромон мужа горчит.       Чимин видит, как его раздражает неповиновение, но еще сильнее Хисона бесит то, что омега не взглянула на него ни разу с тех пор, как операторы покинули резиденцию. Будто его не существует вовсе.       — Я подготовил наш дом, — пытается завести беседу Хисон, — станешь полноправной хозяйкой.       — Думаешь? — выгибает бровь Чимин, не придавая чужим словам большого значения. Он может быть в этом доме кем угодно, но точно не обслугой, которая с утра до ночи будет натирать поверхности от пыли, в промежутке присматривая за выводком щенят. У Чимина другие планы. И совсем скоро муженек их узнает.       — Разве это не мечта каждой омеги? Со мной ты ни в чем не будешь нуждаться.       Чимин хочет рассмеяться. Самоуверенности его супругу не занимать. Говорит так, будто это он вытащил Чимина из подворотни, пригрев у себя под крылом. Будто это не семья Чон подарила шанс Хисону и всему его выводку жалких бизнесменчиков попытать удачи.       Пухлые губы растягиваются в нежной улыбке, тяжелые камни на шее сверкают кровавыми каплями.       — Думаешь, я в чем-то нуждаюсь? — будничным тоном интересуется омега, томно вздыхая, как если бы разговор ему наскучил, толком и не начавшись.       На лице Хисона мелькает смятение. Не привык к дерзким на язык омегам? Ожидал, что Чимин перед ним затрепещет? Как бы не так!       — Я тебе совсем не нравлюсь? — сдается мужчина, ослабив стиснувший горло галстук, как если бы ему стало трудно дышать.       — А должен? Я тебя совсем не знаю. Если честно, то и не особо хочется. Предлагаю сделку: ты не мешаешь мне, я не мешаю тебе. Перед публикой и родней мы счастливая семья, но не более. Не жди, что я упаду тебе в ноги и стану благодарить за что-то. Я не одна из тех омег, что ты успел повстречать.       Хисон с интересом осматривает супруга. В глазах его вспыхивает азарт, и Чимин снова хочет его пожалеть. Глупец еще не знает, как больно ему придется упасть, разбив свои розовые очки.       — Меньшего я и не ждал от наследной омеги Чон, — на лице пышет самодовольство, а грудина альфы раздувается колесом, будто эта свадьба — единственное его достижение за жизнь.       Чимин переводит взгляд в окно, наблюдая за тем, как родственники постепенно покидают автомобили и скрываются в особняке.       — Так ты принимаешь сделку?       — Что, если ты передумаешь? Никогда нельзя предугадать, что случится спустя время. Вдруг ты в меня влюбишься?       Уголок Чимина дергается в ухмылке.       — Этому не бывать.       — Ты по омегам, что ли? — хмыкает альфа, отчаянно отказываясь принимать поражение.       — Все проще — мое сердце уже занято. Для тебя там места нет.

***

      — Боже, Чонгук, ты с ума сошел! — Чимин хватается за покатые плечи брата, пока тот, преодолевая бесчисленные коридоры особняка, несет омегу в супружеские покои, отведенные для ночлега в этот знаменательный день. — Вдруг нас увидят? — распаленный похотью и ядреным кедровым запахом альфы, он уже слабо соображает. Все способности мыслить стекаются в низ живота, завязываясь тугим клубком желания прямо в паху.       Он течет. Бессовестно течет в руках Чонгука, желая только одного — поскорее слиться с ним воедино и напомнить самому себе, кому он принадлежит по-настоящему.       — Представь рожу Хисона, когда он застанет нас на вашей постели, — рычит Чонгук, останавливаясь у стены, чтобы жадно поцеловать Чимина. Он стискивает мягкое тело сестренки руками, вжимается в него, сгорая от низменных потребностей скорее утолить жгучий голод, облизывающий все нутро и мокрые кости. Чонгук звереет с каждой секундой, распаляясь лишь от того, как представляет распятую под ним сестричку в одном неглиже, насаженную на толстый член. Там ей самое место.       — Ты чудовище, — хихикает Чимин, запрокинув голову, когда кусачие поцелуи опускаются ему на шею. Он весь горит от настойчивых ласк, путается в длинном подоле, когда пытается хотя бы немного ослабить давление на воспаленный клитор, что пульсирует болью от нестерпимого желания поскорее освободиться и получить первый оргазм. Чонгук довольно рокочет, ничего не имея против.       Они оба чудовища, им обоим гореть в аду. За грех, за отсутствие морали, за прелюбодеяние.       Нет ничего слаще, чем дважды вкусить запретный плод. Овладев сестрой однажды, Чонгук не смог остановиться. Да даже если бы и пытался, Чимин никогда не позволил бы этому случиться. И теперь, когда он связан узами брака с чужим мужчиной, Чонгук чувствует долг осквернить его, опорочить, разрушить, закрепив за собой право на эту омегу.       Его омегу. Его кровь и плоть, его возлюбленного.       Они вваливаются в подготовленную спальню, сцепившись в голодном поцелуе, как обезумевшие животные. Слышится треск ткани — кажется, альфа больше не может контролировать силу. Плевать.       Чимин дрожащими руками хватается за Чонгука, лишь бы не свалиться от обрушившегося на него напора, но вскоре его подхватывают и укладывают в постель, отчего разбросанные по покрывалу кроваво-красные лепестки взмывают в воздух. Они оседают бесшумно на пол, а следом грузной кучей на них валятся остатки свадебного платья.       Оставшись в корсете, Чимин хнычет и капризно стонет, расплывшимся взглядом наблюдая за тем, как Чонгук срывает с себя праздную одежду.       Роскошное тело едва не светится в интимных сумерках комнаты. Чимин смотрит на брата, точно на божество, и инстинктивно раздвигает ноги, не в силах справиться с этим чудовищным влечением.       Бронзовая кожа обтягивает бархатом крепкие мышцы. Те бугрятся, перекатываются, наливаются сталью, превращая Чонгука в доисторическое изваяние умелого творца.       — Сними… — хнычет Чимин, задыхаясь в тугом корсете. Под ним спрятано ажурное черное белье, и ему не терпится показать его брату.       Чонгук — глубокий черный в этом особняке. Он — угольные поленья, потрескивающие в камине, он — вороное крыло, греющее Чимина под боком, он — агатовый камень, устланный на лестницах, ведущих к райским вратам, он — таинственная мгла глубокой ночи, под покровом которой Чимин сгорит дотла.       Бордовая роза, рубиновая королева рода Чон, принадлежит лишь ему. И Хисону придется с этим смириться.       — Мой ненаглядный, — рокочет с довольством Чонгук, оглаживая изгиб мягкой спины, освобождая омегу от пут. Шнуровка расслабляется под длинными пальцами, и вскоре взору предстает поистине великолепный вид: Чимин гнется на золотых простынях, точно кошка, урчит под взглядом хозяина и откровенно предлагает себя, выставив напоказ пышные бедра, меж которых уже поблескивает влага.       Чонгук с томным грудным рыком опускается к ним — впивается пяльцами в молочную кожу, оставляя белесые следы, раздвигает дрожащие ноги и шумно втягивает носом горячий воздух, насквозь пропитанный кедровым сиропом. И накрывает промежность ртом, всасываясь в пухлую киску сквозь ткань.       Первый громкий стон пронзает тишину комнаты, смешиваясь с отдаленным шумом с нижних этажей. Праздник продолжается. Родня гуляет в их с Хисоном честь, а Чимин, грязный изменщик, распадается на части от похабных ласк умелого братского рта, что пожирает его, точно лев кусок сочного мяса. Тот впивается клыками в нежную кожу бедер, сосет вспухшие губы и несдержанно рвет полупрозрачные трусики, чтобы освободить доступ к самому сокровенному.       Чимин изнемогает. Это видно по тому, как он отчаянно пульсирует вокруг пустоты, как заласканная натертая кожа розовеет, обильно покрытая смазкой, как Чимин тонко скулит, желая быть покрытым сильным самцом.       Чонгук и сам не может держаться. Ему всегда мало. Сколько бы раз Чимин не отдавался ему, всегда критически мало. Им жизни не хватит на то, чтобы насытиться друг другом.       — Я чувствую его, — выдыхает Чонгук, отрываясь от угощения. Облизывает кедровые губы, измазанные в омежьих соках, и скалится, точно хищник, приготовившийся бороться за свою добычу.       Чимин поднимает покрытое испариной румяное лицо и пьяно оглядывается, с трудом установив фокус на брата. Губы его, испачканные помадой, растягиваются в дурмане похабной улыбки.       А затем он смотрит на дверь. Та слабо скрипит, впуская долгожданного гостя.       — Какого… — вырывается с округлившихся губ Хисона, когда он смотрит на этот кошмар.       Отвращение затапливает его с головой. Чимина он потерял сразу же, как к ним подошел Чонгук, но из-за затяжной беседы с новоиспеченными родственниками не успел проследить, куда эти двое ушли. А когда опомнился, невесты и след простыл.       — Вы… Больные ублюдки! — ревет он от гнева, униженный и растоптанный. Хватается за дверь, как за спасательный круг, задыхается от насыщенного кедрового аромата, что насквозь пропитал эту комнату, и не может поверить собственным глазам.       Чонгук трахает собственного брата!       Хисона начинает мутить. Он жадно хватает воздух ртом, раздувает ноздри от гнева, но ничего не может сделать, беспомощно наблюдая за тем, с какой хозяйской обходительностью Чонгук прикасается к его супругу.       Крепкие руки ведут по жирным бедрам, раздвигают их, словно показывая онемевшему зрителю, а затем пристраивается поудобнее и приставляет багровый тяжелый член ко входу.       Это не может быть правдой. Он должен уйти. Ему что-то подсыпали в бокал, это игры разума, но никак не…       — Да! — вскрикивает Чимин, и стон этот, протяжный и глубокий, свидетельствует о высшей степени наслаждения. Его тугая пизда растягивается вокруг крепкого ствола, беспрекословно пропуская внутрь до самых яиц. Звонкий шлепок действует отрезвляюще. Хисон собирается покинуть эту обитель разврата, но Чонгук давит сгустившимся феромоном, буквально приказывая остановиться.       — Стоять, — рычит он, плавно толкаясь в сестренку.       Хисон дрожит. То ли от страха за то, что застал этот момент, то ли перед Чонгуком… Он стоит, вросший в пол, и смотрит на то, как альфа трахает его омегу в их супружеском ложе.       На его месте должен быть он. Он должен драть эту сучку, он должен был показать ей, что бывает с теми, кто высоко задирает свой нос.       Но стоит тут, обесчещенный и опозоренный, не в силах вымолвить и слова.       Из-за жгучего стыда Хисон не замечает, как его тело реагирует на греховное соитие. Как кровь кипятится в жилах, как стекается к паху, делая его твердым в штанах. Зато отлично замечает Чонгук, повернув Чимина боком.       Чтобы Хисон видел, как трясутся его жирные сиськи от ебли. Чтобы видел, как его толстый хуй возносит его собственного супруга к небесам, пока он стоит там, в дверях, не в силах даже остановить этот позор.       — Тебе нравится? — воркует Чонгук, нахально оскалившись. Он шипит, когда Чимин стискивает пизду, и толкается сильнее, каждое движение сопровождая мощным шлепком влажной кожи бедер. А сам смотрит на Хисона. — Нравится смотреть, как я трахаю твою женушку?       Хисон вспоминает о словах Чимина. Неужели… Неужели этот монстр заманил его в свои сети?.. Не может же омега… Позволить такое…       — Можешь подрочить, — разрешает Чонгук, не прекращая вспенивать смазку в растраханной киске. Он отвлекается, когда Чимин жалобно скулит, и понимает, что ему мало.       А потому на идущую рябью задницу опускается первый удар. Звонкий шлепок сопровождается надсадным криком и заалевшим следом на молочной коже, Чимин валится грудью на кровать, раскрывшись еще сильнее, и блеет, точно загнанная овца, которую пожирает волк.       Хисон потеет. Соленые капли градом стекают с висков, заползают за воротник рубашки, и он снова тянет руку к галстуку, чтобы ослабить удавку.       Ему нужно уйти. Сбежать и забыть об этом кошмаре, но смешанные в едином котле чувства не позволяют взять себя в руки. Стыд. Возбуждение. Страх. Омерзение. Похоть. Все это бурлит и пузырится, вынуждая его смотреть, как далеко они смогут зайти в своем грехопадении. Как долго он сам сможет выдержать эту пытку, наблюдая за тем, как рушится его достоинство.       — Еще, — задыхается Чимин, сотрясаемый от мощных толчков. Он пытается подняться на ослабших руках, но у него не получается, из-за чего Чонгуку приходится остановиться и перевернуть сестренку на спину. Разложив горячее тело перед собой, он по-хозяйски раздвигает ноги и жадно смотрит на мокрую красную киску, сопровождая взглядом свой член, который снова проникает в нее, наполняя сантиметр за сантиметром. Пухлые губы растягиваются вокруг жирного ствола, взбитая смазка соскальзывает к яйцам, капая на золотые шелковые простыни, пока Чонгук возобновляет ритмичный темп, не прекращая вбиваться в распростертое тело.       Освобожденные из прозрачного корсажа сиськи трясутся от каждого толчка. Хисон наблюдает за ними, как завороженный, а затем Чонгук опускается к ним, покровительственно сжимая мягкую грудь крупными ручищами. Он жмет ее до красных следов, тискает, а затем вбирает в рот воспаленный красный сосок, прикладываясь, как ягненок к материнскому молоку, жадно насасывая сиську.       Хисону отчаянно хочется кончить. Он жаждет сунуть руку в трусы и, уподобившись этим животным, подрочить, чтобы снять напряжение, но не может позволить себе пасть еще ниже. Остатки здравого смысла (если они еще остались) вопят ему не делать этого. Но и заставить себя уйти у него никак не выходит.       Чимин бесподобен. Молочная кожа, покрытая многочисленными следами от рук альфы, подкидывает воображению порцию грязных фантазий, в которых Хисон трахает эту суку, как и полагается мужу. Он представляет себя на месте Чонгука, когда слышит оглушающие стоны и крики, воображает, как от его члена Чимин задыхается и сходит с ума, как от его ласк он становится покорным и покладистым, передавая в руки контроль.       Но то лишь жалкие фантазии, лишенные хоть какой-нибудь веры в то, что однажды они воплотятся в жизнь. В глубине души, в самых потаенных задворках сознания Хисон знает, что никогда не сможет отвоевать Чимина у этого монстра.       О Чонгуке он знает не так много, но и этого достаточно, чтобы понять, что этот альфа силен не только своим унаследованным положением и статусом, но и природной силой, против которой он может лишь щетиниться, как кот против льва, да зубоскалить.       Взмокшая рубашка липнет к спине. Дышать в пропитанной сексом комнате становится практически невозможно. Крики Чимина становятся сорванными и сбивчивыми, а после и вовсе перерастают в монотонный вой, прерываемый лишь яростной долбежкой и звонкими шлепками, пока Чонгук продолжает драть его, как заправскую шалаву.       Хисон теряет счет времени. Провалившись в прострацию, он окончательно сдается под влиянием густого кедрового феромона, и уходит лишь тогда, когда альфа накрепко закупоривает омегу узлом, а от его достоинства остается лишь пыль.