Гении не болеют

Джону было холодно. В конечностях словно появилась ржавчина, которая всё сильнее въедалась в кости. Он понял, что дышать становится невыносимо больно. При каждом вдохе внутренности покрывались инеем. Слабая корка холода замораживала органы с тихим скрипом, похожим на истошное хихиканье. Только когда он почувствовал тяжесть во всём теле, его веки разлепились. В ту же секунду он снова зажмурился от ослепившего его света. Это небо? Голова закружилась, когда тело приняло вертикальное положение. Снег, который покрыл его почти полностью, осыпался с него вниз. Ему потребовалось пару секунд на осознание себя в пространстве. Белизна горизонта слепила. Судя по всему — всего пару секунд назад — он был частью снежного ландшафта. Ветер был сильный и больно царапал кожу лица. Замёрзшими пальцами Джон натянул платок почти до носа. Холодный воздух раздражал хоть и промёрзшую, но чувствительную слизистую. Уже через секунду к нему пришло осознание: в его теле ни единого намёка на простуду. Он взглянул на дрожащие ладони. На проверку пару раз сжал и разжал кулаки. В его теле нет слабости. Ему бы нужно радоваться, но, если думать логически, это явно плохой знак. Вряд ли произошло «чудо», которое излечило его и любезно похоронило под снегом. Когда он поднялся на ноги, взор его упал на хижину на горизонте. Внутри деревянного дома горел тёплый свет, а из трубы шёл дым. Ладно, уже лучше. Идти к хижине было тяжело: ноги постоянно проваливались в снег, а ветер заставлял прикрывать глаза и идти вслепую. Одежда промокла насквозь, собирая всё больше белого холодного порошка. Но несмотря на это, Джон был рад. Его тело было в норме. К его удивлению, он не чувствовал боли в мышцах от долгого лежания на месте. Словно не было этого времени в простуде. Джону всегда было важно находиться всё время в движении. Прогулки делали его более спокойным и рассудительным. Как только его состояние ухудшилось, прогулки стали роскошью. Последний раз, когда он был снаружи, произошёл в тот день, когда он побежал спасать Ло от его собственной жертвенной натуры. Хоть его борьба с природным явлением была мало похожа на прогулку, ему хотелось воспринимать её как таковую. Как говорится: «На безрыбье и рак рыба». За то время, пока Джон был погружён в свои мысли, он умудрился доковылять до двери. Ни секунды не думая, он дёрнул дверную ручку, и дверь с тихим скрипом отворилась. Ему было абсолютно плевать на то, что подумает хозяин дома о его бессовестном вторжении. Внутри было уютно, а интерьер напоминал охотничий домик. Стены были пусты, и между досками тени дёргались, словно нервная синусоида в движении. Прямо перед ним тихо горел единственный источник света — камин. Только два кресла стояли по бокам, явно рассчитанные на уютные вечера на двоих. Человек, который явно ранее расхаживал из стороны в сторону, обернулся на него. Свет позади не давал разглядеть лицо, но фигура показалась ему знакомой. Хотя силуэт на фоне огня выглядел устрашающе и отбрасывал тень на большую часть комнаты, ничего внутри не дёрнулось в страхе, как следовало бы. — Джон! — с придыханием воскликнула фигура, и голос он узнал сразу. Голос, который он бы узнал даже в кошмаре. — Василёк? И, прежде чем Джон успел удивиться или возмутиться, его уже сжали в объятиях. Джон поморщился и попытался отпрянуть, но его только сильнее сжали. Всё здесь было неправильным… Но разве он мог отказать себе в соблазне? Его ладони скользнули к Ло, легли на спину, похлопывая его как малое дитя. Теперь, когда его обоняние было здоровым, запах Лололошки стал для него чем-то по-настоящему новым. Ни один сомелье ароматов не посмеет сказать, что это не Опус Магнум вселенского благоухания. Джону не дали много времени на разнюхивание обстановки и, схватив за плечи, встряхнули, словно пытаясь проверить, сыплются ли с него конфеты, как с пиньяты. — Где ты был? Я тут с ума сходил, пока тебя не было! — Лололошка снова тряхнул его и снова прильнул, будто проверял, жив ли тот или это всё видение. У Джона появилось странное чувство в груди. Оно было кипящим, как солнце прямо перед взрывом. Счастье, запятнанное подозрением. Джон не успел прокрутить и пары мыслей, как его за руку потащили к огню. Стоило подойти к пламени, очевидная деталь — точнее, её отсутствие — заставила Джона напрячься. Пламя совершенно не грело. Как будто было декорацией в каком-то сопливом фильме. Он протянул руку, пытаясь убедиться в своей гипотезе, но его быстро перехватили. Взгляд автоматически упал на взволнованного Лололошку. Тот сжал холодную руку Джона в своих тёплых, почти обжигающих ладонях и, сведя брови к переносице, тихо выдохнул. — Да ты же холодный, как покойник. Куда тебя понесло в твоём-то состоянии? — Ло поднёс ладони ко рту и пару раз дохнул, пытаясь согреть Джона. Второй замер, словно зверь перед лицом хищника. Приятно. Словно внутри пястья расцветает маленький огонёк. Но стоит воздуху остыть, как Джон снова чувствует леденящий холод. Лололошка нахмурился, явно недовольный результатом, и, отпустив Джона, суетливо метнулся в соседнюю комнату. Джон проводил своё альтер эго глазами и постарался принять как данность, что в дверном проёме зияла непроглядная тьма. Для Джона ясно одно: всё вокруг скорее всего иллюзия, но напрягает другое — он не помнит, как мог попасть в неё. Его воспоминания чёткие, но обрывочные. Джон пробежался взглядом по комнате. Всё тут очень минималистично. В каждой лжи есть доля истины. — Правда—, что масло везде наверх всплывёт, — пробормотал он себе под нос. Взгляд зацепился за фоторамки на деревянных стенах хижины. Неужели раньше он не заметил их из-за ракурса? Дойдя до них в два больших шага, он замер, разглядев изображение. На одном фото был Лололошка в поле из синих цветов и ромашек. Хотя слово «поле» не описывало в полной мере количество цветов позади. Казалось, бутоны были крыльями ангела, пока сам серафим только сильнее пушил их, словно павлин. Белое и синее сплетались в рябящий ковёр, уходящий далеко за пределы кадра. Бутоны тянулись к свету камина, будто и вправду нуждались в нём, перекликались оттенками, но среди них особенно часто встречались васильки — глубокие, почти небесные, словно задний фон был соткан именно из них. Лололошка улыбался так ярко, что, если бы не солнечные очки, Джон бы ослеп уже от одного этого снимка. Он никогда не видел такой яркой улыбки Ло. И Джон осознавал, что сам виноват в том, что ни разу не получил такого особенного кадра воспоминаний. В одной руке тот держал букет, украшенный оранжевыми лентами, другой заправлял прядь волос за ухо. Ло прикрыл глаза, словно наслаждался чем-то, что известно только ему одному. Если бы не второе фото, Джон бы так и продолжил смотреть на первый снимок. Во второй рамке была Саша. Фон из белых ромашек резал глаз. Казалось, желтки цветов гниют на глазах — или это лишь воображение его траурного мышления. Руки её были сложены крест-накрест на груди, глаза прикрыты в спокойствии, словно она просто спала. На губах сияла та самая улыбка, которую она дарила каждому мало-мальски хорошему человеку. Сейчас Джону это показалось насмешкой. Он уставился на второе фото, и на душе стало гадко. — Саша… — Джон тихо выдохнул и протянул дрожащую руку к фото. Пальцы легко коснулись стекла, и Джон представил чужую кожу под подушечками пальцев. Холодная. Он так давно её не видел. Старался стереть образ из обрывков воспоминаний, истязая память и разум, а позднее — мучимый совестью и стыдом. Всё, что угодно, лишь бы забыть агонию тоски. Краем глаза Джон уловил движение. Он с хрустом дёрнул головой к другой рамке и в ужасе уставился на происходящее. От другой рамки по стене синими лозами ползла тень. Она была тёмной, неестественно выгибалась с тихим шорохом. Раз — и она резко изогнулась, и, кажется, он услышал звук хруста костей. На языке появился кислый привкус рвоты, когда он наблюдал, как тёмные щупальца ползли по направлению к рамке с Сашей. Он не стал ловить рамку, когда та упала. Только зажмурился, словно ребёнок в момент опасности. Звон стекла был чересчур громким, оставляя после себя только звон в ушах. Джон был противен себе за то, что у него не было желания ловить её. Он слышал своё дыхание, слышал быстрый стук сердца и не пытался отрицать, насколько он жалок. Через пару тяжёлых секунд он поднимает фото из разбитой рамки. Вместо лица на снимке зияет белая дыра. Что? Как же так? Он отчётливо помнил её лицо. Каждую черту. Каждую мелочь. Он знал, каким оно должно быть. Но фотография смотрела на него немым отсутствием. Не успел он обдумать всё, как его схватили сзади. Он дёрнулся и с размаху врезал локтем человеку сзади. Услышав кашель, он обернулся, готовясь разбить нос тому, кто его потревожил, но это не пригодилось. — Чёрт возьми! Лололошка! Зачем так подкрадываться? — Руки сами легли на плечи скрючившегося Ло, поддерживая того. — Прости, прости, — прохрипел тот в ответ и рассмеялся. — Не знал, что ты воспримешь меня как угрозу твоей жизни. — Поверь, если бы я считал тебя угрозой, ты бы удар не пережил. В ответ он получил только тихий всхлип. Похоже, он и вправду сильно ударил. Это был не плач, нет, скорее провалившаяся попытка усмехнуться или огрызнуться. Неудивительно: Джон может и слабее физически, но знает, куда бить. Тело, работая параллельно мозгу, уже усадило его альтер эго в кресло. Он присел перед Ло на корточки и заглянул тому в глаза. В свете огня ресницы бросали тонкую размытую тень на щёки, словно шрамы давно минувших дней. Жив и хорошо, но вина всё равно скреблась где-то на подкорке его сознания. Осматривая Лололошку с ног до головы, он заметил, как тот прижимает к груди какую-то ткань. — Что это? — Плед, — незамедлительно ответил Ло. При этом хрипа как не бывало. Словно секунду назад тот не корчился от точного удара под ребро. — Зачем? — Согревать тебя будем. Лололошка выпрямился в бархатном кресле, расправил плед и накрыл себя им. Точнее, попытался. Вскинув руки вверх в попытке закинуть его за спину, он только неуклюже уронил его себе на голову. Картина была уморительной. Джон не любил котов, но ассоциация возникла помимо его желания. Через пару секунд брыканий показались сначала непослушные вихры, а затем и остальное лицо, которое не выражало ничего, кроме «Ни слова об этом». Отблеск камина на потрёпанных волосах заставлял смотреть как будто под гипнозом. Свет скользил, словно на волнах, переходя от золота к меди и заканчивая бронзой. Карамельные палочки с корицей сверху. От такого сахаросодержащего сравнения свело челюсть. Тени на лице придавали спокойствия, и Джон, к своему удивлению, не обнаружил на прекрасном лике ни тени усталости. Эта мысль его обрадовала. — Иди сюда, — протянул руку Лололошка, подзывая Джона к себе. Язык словно отсох, и у Джона не вышло проронить ни слова. Стоило ладони коснуться предложенной руки — его потянули вперёд, усаживая рядом на тесном кресле. Плед коснулся плеч, но текстуры он не чувствовал. Зато он отчётливо чувствовал нечто иное: неиссякаемый жар рядом с ним. Лололошка удобно устроился, почти ложась на Джона. Второй пытался игнорировать близость, но его тело — не считаясь с хозяином. Хотелось прижать Ло так сильно, что руки сломаются от усилий соединить твёрдое тело с твёрдым. Просто слиться в одно целое и наконец обрести что-то, что даст ему сил. Он непроизвольно расслабился. Вот оно и есть «чудо». Не важно, думал он так о Лололошке или о ситуации в целом. Важно сейчас то, что он чувствовал себя опьянённым сильнее, чем после десятка выпитого алкоголя. В горле стоял ком, а глаза блаженно закрывались. Казалось, что он снова ребёнок. — Джон? — Да? — Он с явной ленью заставил себя ответить. — Джон, — названый нахмурился и подвинул подбородок пытаясь взглянуть на своего двойника. — ДЖОН! Осознание пришло не сразу. Как после неожиданной пощёчины Джон дёрнулся и осознал, что падает. Его глаза были открыты, но он был слеп. Только гул в ушах давал ему понять, что он ещё жив. Слов было не разобрать, только резкие скачки тона от писка к рычанию. Удар об землю был болезненным. Вся его кровь будто цунами отлила от сердца и врезалась в оковы тела в неудавшейся попытке сбежать. Когда темнота отступила, он только успел перекатиться вбок. Слева от его лица торчал меч. Там, где всего секунду назад была его голова. Асимметричный, он неявственно отливал синим, уходя в слепяще белый на блике. Джон пялился на оружие как истукан. Снег таял и холодил спину, промокая одежду и словно проникая сквозь кожу, заставляя кости размокать. Откуда он?.. Мысль не успела закончиться — ведь громкий свист пронзил пространство. Начался дождь. С неба падало огромное количество точно таких же мечей. Ему потребовалась секунда на осознание, прежде чем он вскочил с места и его ноги понесли его вперёд. Всё что угодно, только не стоять на месте. Первые клинки вонзились в замерзшую почву секунд через пять, и горизонт начал застилать синий. В попытке укрыться он взмахнул рукой, но даже зелёных искр не последовало. Он совершенно беззащитен перед нелогичной катастрофой. Всё, что он мог, — это разогнаться посильнее и бежать, бежать, бежать… Пейзаж был однотипен. Затвердевшая от холода почва и пара хвойных деревьев на горизонте. Точно ли он двигается? Не застыл ли на месте в животной попытке побега?Карусель мыслей со скрипом остановилась, когда сбоку промелькнул блеск металла. Он почувствовал, как плоть расходится под остриём и становится невыносимо горячо. На снег упали капли голубой крови. Они расползались, словно болезнь: белый стал лазурным. Ему было некогда думать. Рука была на месте, а остальное — не важно. Снег под ним стал уже полностью голубым. Из-под ледяной толщи к его удивлению начали вылезать цветы. Васильки. Настолько невыносимо яркие, что казалось, словно они вышли с картины в стиле фовизма. Тёмная серединка, как безлунная ночь, темнела на светлом фоне. Мечи падать перестали. Тишина была оглушительна. Как будто мир поставили на паузу. Или словно сейчас разразится взрыв. Взрыва не было, но был шум. Стук сердца. Нет, треск дерева. Или все вместе? К голубому прибавился оранжевый. Лепестки цветка сморщились, опалились по краям, опадая по очереди. Подняв взгляд Джон снова увидел ту самую хижину. Огонь обнимал стену словно теплый кокон. Вокруг резко стало темно. Мир потускнел, а стихия приобрела свою силу. Темный дым улетал в ночь, сливаясь в темную кашу. А в голове была только одна тошнотворная мысль. — Лололошка! Не думая, он бросился к двери. Джон не был верующим. Но сейчас он надеялся, что его просьбы достигнут хоть чьих-то ушей. Первый пинок. Дверь не поддалась. Пожалуйста... Второй. Только жалобный скрип. Лололошка. На третий удар что-то звякнуло. Дай мне спасти тебя хотя бы раз! Грохот был неимоверный. Джон прикрыл глаза от яркого света, что озарил его. От дыма горло першило, а язык был подобен наждачной бумаге. Запах дыма забивал ноздри и застилал зрение. Пламя опалило ресницы. Он нырнул в огонь. Жар окутал его со всех сторон. Казалось, ещё секунда — и он вскипит, как чайник на плите. Бывший холод улицы пропал без следа. Зрение плыло, и Джон после нескольких попыток хоть что-то разглядеть двинулся вперёд наугад. Рука взлетела вперёд — то ли пытаясь прощупать путь, то ли желая ухватиться за какой-то образ в его голове. Дышать было нечем. Он знал правила поведения в таких условиях, но на них сейчас было как-то плевать. Стоило мысли вернуться назад и смочить ткань снегом — сформироваться в его голове, она тут же исчезала под другой. На том кресле, где они сидели раньше, всё так же сидел Лололошка. Словно ничего и не произошло. Кругом танцевал огонь, изгибаясь в невозможных линиях. В голове невольно всплыл образ опалённого василька. В ту же секунду руку обожгло болью. Стена огня перед ним вспыхнула в яростной защите. Сладкий запах горелой плоти проник в сознание сразу после этого. Но эмоций это у него не вызвало. Быстрый взгляд на руку был достаточен, чтобы его внутренний врач определил: поражение эпидермиса до дермы. Очень болезненно. Возможно, вторая степень. Больше он не думал. Казалось, что он горел изнутри. Казалось, что он и был самим огнём. А василёк в его разуме уже тлел. Джон отошёл назад. Оранжевый шарф мелькнул в пространстве. Ноги сами понесли его прямиком в огонь. Пахло сладко. Почти как подгоревшая карамель. Мерное посапывание прозвучало громко. Не как пушечный выстрел, а будто весь остальной мир затих. Возможно, сам факт дыхания его успокоил. —Лололошка! — тряхнул за плечо. Ноль реакции. — Ло! — сверху что-то подозрительно скрипнуло. Только отблеск пламени перед лицом и тянущая боль в руке. Балка обвалилась. Джон прижимал к себе чужое обжигающее тело. — К черту Скрипнув зубами, он поправил Лололошку в своих руках. Домик показался картонным, когда он с разбега врезался в обгоревшую стену. Та поддалась. Холод был подобен самому ужасному жару. Сотни — нет — тысячи игл вонзились во всё тело, когда он рухнул в сугроб, катясь по снегу. Он осознал, что задыхается, не сразу. Скрип, который выходил из его горла, был явным признаком того, что дыма он надышался знатно. Прижимая к себе чужую голову, он положил лоб на макушку. Глаза сами собой закрылись. — Повелся Мир качнулся. В уши ударил сухой треск, и руки потеряли ощущение чужой кожи. Ринувшись вперёд, он затормозил. Всего на секунду он замер. Картина была ужасающей. Тёмные воды били о скалы. Неестественно изгибаясь, они клокотали, глотая сам свет. Пара камней осыпалась и полетела вниз, вслед за Лололошкой. Даже зная, что всё это игры разума, он не мог остановить себя. Это казалось слишком реальным. Пульс пустился в дикий пляс. Ещё секунда — и что? Больше он никогда не увидит Лололошку? Вот оно, избавление от его болезни. Искажённого чувства, что не принадлежит ему. Не должно бы. Все мысли разбились, как волны о камень. Разум проиграл. Победила потребность в чужом тепле. Джон наконец бросился вглубь с головой. Падение не было длинным или полным адреналина. Как бы далеко вода ни казалась, на деле она была рядом. Непроглядная тьма окутала его. Вода не показалась особенно холодной или горячей. Он не ощутил легкости. Наоборот, его будто придавило весом небес. Казалось, что сердце бьётся в самой голове. Оно пульсировало, разрастаясь до невозможных размеров. Звук был повсюду. И только сейчас он понял, что слышит слова. Изредка он различал имена: «Дилан», «Саймон», «Ричард», «Окетра», «Райа». Другие оклики сливались в гул. И всё это был Лололошка, его голос. Сквозь тёмную дымку воды он мог различать то, что уже видел. Как Лололошка, всегда с этим вечно раздражающим выражением лица, продолжает упрямствовать в своих решениях. Вот то, как он помогает железякам. Вон там, вдали, как он идёт сквозь снег во время Близа. Казалось, любая неприятность не может сломить эту маленькую по сравнению со всей вселенной фигурку. Воспоминания зажигались одно за другим, как звёзды на небе. Холодок зависти разливался в сердце быстрее, чем Джон смог это осознать. Облепливая всё, чем был его гений, он затмевал мглой всё, чем был сам Джон. Ему всегда было интересно, что бы сказал Лололошка о нём. Сказал бы, что Джон достоин жизни? Что несмотря ни на что он ценен? Улыбнулся ли бы он подобно ей? Иначе к чему всё это было? К чему были все те пустые слова о том, что у железок есть сердце, если в итоге их создатель не имеет его? Распространяется ли эта болезненная доброта и альтруизм на такого, как Джон? Верит ли Ло на самом деле в то, что Джон после всего имеет право на существование? Очки упали с лица под напором течения и проблеском попрощались с хозяином, исчезая в грозовых водах. И тогда он увидел ещё кое-что. Все те дни, что они провели вместе. Как бы слащаво это ни звучало, оно было ценным. Каждая ложь, которую он говорил себе, порабощала, затмевала его чистый и острый разум. Он не может больше так поступать с ними обоими. И всё вдруг снова погасло. Когда всё стихло, он увидел тонущего Лололошку. Странно спокойного, немного улыбающегося. Он даже не обернулся на свет позади себя. Если он всплывёт, то оставит Лололошку здесь. Он не имеет права. Хоть на мгновенье… Он смог дотянуться до его руки.

***

Наверное, проще было назвать то, что у него не болело. Тело неприятно покалывало, словно по нему очень быстро ползала целая колония муравьёв. Это было единственным подтверждением того, что он жив. Часть его черепа словно окаменела — настолько холодной и физически тяжёлой она была. После боли вернулся звук. Что-то отдалённо похожее на выстрелы, в которых Джон разобрал треск огня. И вот вроде бы мир должен явиться, а он — проснуться от кошмара, но этого не происходит. Что произошло? Где он? Прежде чем получить ответ, он понял, что страх сковал дыхание, лишая кислорода. Дыхание то учащалось, то замедлялось, почти исчезая. Тело дрожало — неясно, от холода ли или от волны паники. Голова была готова взорваться. В ушах стоял писк настолько громкий, что Джон не был уверен: не пошла ли из ушей кровь. Горло раздирало от хрипа, и металлический привкус толкал его в состояние тошноты. Единственным приятным чувством было лёгкое поглаживание по груди. Руки были нежными, почти виновато аккуратными в каждом движении. Пальцы длинные, с заметно выступающими косточками между фалангами при полном прикосновении. Когда пятерня легко касалась где-то в районе сердца, она замирала, будто считывая пульс. Джону нравилось это ощущение. Словно мягкое прикосновение шёлка к самой душе. С трудом разлепляя глаза, он понял, где он. Дома. В пещере. Мир качался, словно поезд на рельсах. Рука остановилась. — Джон? — Да, — без колебаний ответил названный на что получил в ответ полувздох. Перед лицом явилась чужая физиономия. Бледная, потрёпанная, но безусловно тихо счастливая. — Я думал, ты умер. Джону понадобилась пара секунд, чтобы смысл слов дошёл до него. «Я тоже», — хотел он ответить, но вместо этого выдавил: — Ауч! За кого ты меня принимаешь? Лололошка горько усмехнулся. Влага поползла по его щекам. Наверняка Лололошка, который не переносит одиночество, тоже достаточно настрадался за это время. Эти глаза словно окинули его, унеся далеко в прошлое. И дело далеко не в цвете. Гении не болеют. А Джон безусловно был Гением. Но, наверное, он готов признать, что его гений не абсолютен. Ведь он абсолютно и бесповоротно болен. А позднее в его записной книжке появилась новая запись. Но это уже совсем другая история.

Будь, пожалуйста, послабее. Будь, пожалуйста. И тогда подарю тебе я чудо запросто. И тогда я вымахну - вырасту, стану особенным. Из горящего дома вынесу тебя, сонную. Я решусь на все неизвестное, на все безрассудное - в море брошусь, густое, зловещее, и спасу тебя!.. Это будет сердцем велено мне, сердцем велено… Но ведь ты же сильнее меня, сильней и уверенней! Ты сама готова спасти других от уныния тяжкого, ты сама не боишься ни свиста пурги, ни огня хрустящего. Не заблудишься, не утонешь, зла не накопишь Не заплачешь и не застонешь, если захочешь. Станешь плавной и станешь ветреной, если захочешь… Мне с тобою - такой уверенной - трудно очень. Хоть нарочно, хоть на мгновенье - я прошу, робея, - помоги мне в себя поверить, стань слабее.

Автор:JDH