Петля

Когда это происходит в первый раз, Катя ничего осознать толком не успевает, думает, просто кошмар приснился, и спешно подрывается с постели, потому что до работы два с половиной часа, а ей еще финансовый отчет дописывать вместе с Колькой, который развалился на полу в обнимку со сводками в зеленом скоросшивателе. Голова еще пару минут гудит, а перед глазами пелена. Генератор идет трещинами вдоль по корпусу, и… Коля на полу шевелится, слепо шаря во сне длинной костлявой рукой, нащупывает будильник и сбрасывает его на пол даже не думая вставать. Катя жмурится, трясет головой, так что кровь начинает в ушах шуметь и черно-зелеными пятнами заполняется мир вокруг. Она расталкивает Зорькина, быстро урывает им по булке с кухни и садится за компьютер. Странный сон вскоре забывается; Думать о нем ей просто некогда. Цифры не сходятся, Коля находит ошибку, и Кате хочется по-собачьи завыть — отчаянно и протяжно, потому что из-за этого весь их план может пойти коту под хвост. Уже пошел. Она останется без работы, и хорошо, если только без нее. До Кати только сейчас доходит — когда она связана обязательствами по рукам и ногам, — что если все их нехитрые махинации вскроются, спрашивать будут с нее. Точнее, и с нее тоже. В первую очередь — с Андрея Павловича, с Романа Дмитриевича; но шеф выкрутится, как это обычно бывает и друга спасет и отец его простит, в конце концов единственный любимый сын, наследник пакета акций. А ей, Кате, вряд ли кто-нибудь вообще додумается помочь. Утопят, как котенка, завернув вместе с чужими долгами-камнями в черный целлофановый пакет. Воображаемые наручники неприятно холодят кожу вокруг запястий, пока она печатает на домашнем принтере двадцатый лист их с Колей безумной экономической сказки. — Это всё не напрасно, Коль, вот увидишь. Коля смотрит на нее слишком серьезно и даже не пытается шутить. Бурчит тихое «Удачи», подавая ей пакет с папками. Кате ничуть не легче, но Зорькину она безумно благодарна. В конце концов он и свою шею в петлю подставляет тоже. Машина у папы заглохла, до начала совета тридцать минут, добираться без машины все пятьдесят. У Кати дергается глаз и нервы сдают окончательно, поэтому когда она со злостью захлопывает капот старенькой девятки — так что тот еще пару секунд слабо подрагивает — удивленный папа едва успевает убрать пальцы. Машина после таких вот нежностей заводится сразу и вдавив газ в пол до упора они наконец-то выезжают со двора. До офиса едут в тишине. Валерий Сергеевич то и дело бросает обеспокоенные взгляды на дочь, но ничего не говорит, ничего не спрашивает. Это у него пошло еще со службы, когда старший по званию раздражен — сидеть помалкивать, не возникать. Катя, несмотря на то, что дочь, с недавних пор — начальство. А у Валерия Сергеевича привычка — вторая натура. Такую не пропьешь.

***

В офисе дела идут привычно плохо, но непривычно, что день казался ей целиком и полностью знакомым. Правда, расторопности ей не хватает, чтобы избежать некоторого количества казусов, как, например, в очередной раз сбитый с ног Воропаев: губы к губам, ее рука на его груди и его колено, упирающееся ей куда-то чуть ниже живота. Развалились, как на картинке из порножурнала, которую старшеклассники пускают по кругу в школьном туалете; впору залиться стыдливым румянцем. Но это всего лишь Катя — морально разбитая и скорее злая, чем испуганная или смущенная. Никакого возбуждения, только усталость, помноженная на тремор и нервный тик. И Воропаев. Воропаев к тому же какой-то притихший, удивительно покладистый, ни капельки не возмущенный, скорее растерянный. Встает сам, подает руку ей и, что-то шипя себе под нос, уходит к лифту. Стыдно ли ей? В какой-то степени. Щеки запоздало начинают гореть, а под рукой все еще хрустит хлопок и теплом отдает в ладонь вздымающаяся от дыхания грудь. Жалеет ли она о том, что сбила с засранца спесь? (Ей хотелось бы верить, что сбилось у него не только дыхание от неожиданности.) Нет. В сущности, совет директоров оказался не таким пугающим. Катя будто бы шла по уже проторенной кем-то за нее дороге. Углы они с Колькой сгладили как могли, спрятали несостыковки за красивой мишурой из радующих глаз, но на деле просто невозможных цифр (Им таких даже по самым позитивным прогнозам не достичь в ближайший год уж точно.). Иначе было никак. Катя давила на членов совета уверенно и мягко, проталкивая вперед вымышленную доказательную базу, даже Воропаев не смог выбить ее из колеи. Его вопросы показались ей ленивыми, уколы вялыми. Она не уверена, последствия ли это их совместного падения или у него в целом день с утра не задался, но было даже чуть-чуть приятно думать, что это из-за нее он такой несобранный. И в пылу переговоров об общем состоянии фирмы, анализе дел компании, ей просто некогда было думать о том, что вопросы эти она уже слышала и ответы заранее знала.

***

Неделя подходит к концу, стремительно приближая их к дате выпуска новой коллекции. На календаре 27 апреля, Катя в офисе ни свет ни заря. Как обычно, потому что никто кроме нее. Она трет красные от напряжения глаза и думает что хуже быть уже не может, все самое плохое уже случилось. А потом ей звонят с производства и сообщают о шести вышедших из строя станках и барахлящем теплогенераторе. Сказали, работа встала, работать в таких условиях попросту небезопасно. Зная, что в кабинете президента никого нет Катя позволяет себе усталую громкую ругань; такую, которую слышала от папиных друзей, такую, от которой у такой правильной девочки должны уши сворачиваться в трубочку на уровне рефлексов и рот сам собой наполняться вкусом хозяйственного мыла. — Подумать только, Екатерина Валерьевна, признаться, не ожидал. — Воропаев стоит, прислонившись плечом к дверному косяку. И как только не заметила? — Доброе утро, Александр Юрьевич — улыбаться она не пытается, даже из вежливости; спокойствие разыграть тоже не в состоянии, куда ей — нижняя губа прокушена, кровит, глаза на мокром месте. Поэтому остается просто надеяться, что по ее лицу отлично читается, как она, блять, рада его видеть. — Доброе, но не для вас. — Ну кто бы сомневался. Катя, чуть приподняв очки, нервно трет переносицу. Он вошел в каморку, по-хозяйски усевшись на угол ее рабочего стола. Тот жалобно заскрипел под долговязой воропаевской тушей; Пушкарева скривилась. — Не поделитесь печалью? — Скалится хищно, видно, опять хочет попытаться взять ее под колпак. Но Катя совсем без сил, и обороняться она не в состоянии, поэтому отвечает честно, устало рассудив, что проблемы на производстве займут Александра Юрьевича больше, чем шитый белыми нитками отчет. Воропаев слушает внимательно, не перебивает, но с каждым словом становится мрачнее. Самодовольство сходит с его лица медленно, крошится на пол, и в тишине пустого офиса ей кажется, что маска у Воропаева трескается слишком громко, но трещит, оказывается, не она, а лампочка. Поменять бы. А лицо у Воропаева гладкое, почти фарфоровое и никаких сколов на нем нет. Пушкарева заканчивает, сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула. Александр Юрьевич напряженно молчит. — И что же вы хотите этим сказать? — Наконец произносит он. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять — сам знает, чего им — компании в целом — эта проблема будет стоить. — А вы угадайте — усталость придает ей смелости, раздражение глушит инстинкт самосохранения напрочь. — Не играйте со мной Екатерина Валерьевна, я вам не по-зубам. Катя не посчитала нужным ответить. — Ну что же вы молчите? — Новые станки попросту не успеют привезти из Италии. Нужно спуститься на производственный этаж — Катя запинается, некстати вспоминая тот странный сон …Генератор идет трещинами вдоль по корпусу, и… Пальцы слегка подрагивают, почти незаметно; ладони уже липкие от пота, когда она, пытаясь унять дрожь, начинает тереть их друг об друга. — Возможно, станки получится отладить хотя бы временно, пока будем ждать новые, — говорить о том, что новое оборудование никто заказывать не будет, да и ремонт старого они вряд ли потянут, Пушкарева не собиралась. Не ему уж точно. — Тогда почему вы еще здесь? Катя подрывается со стула резко, тот падает спинкой назад, она пытается его поднять, бьется головой об стол и только чудом не начинает реветь прямо на глазах у Александра Юрьевича. Когда она все-таки выходит из кабинета, Воропаев выходит следом за ней и продолжает идти нога в ногу до самого лифта. — Уже уходите? — Не дождетесь. Я пойду с вами. «Этого еще не хватало», — думает Катя, нажимая на кнопку минус первого этажа. — С вашим везением только трупа на производстве нам и не хватает Больше ни о чем они не говорят.

***

На производстве они провели полдня, а разобрались только со станками, и то не полностью. Воропаев хочет вызвать ремонтную бригаду уже сейчас и заказать новые станки, а Катя настаивает на том, что ей для начала нужно составить смету — которую уже прикинула в голове и из-за которой придется снова пожертвовать качеством сырья — а еще донести всю информацию до Андрея Палыча и согласовать дальнейшие действия. На справедливое замечание Воропаева, о том, что он тоже здесь начальник и имеет право, Катя безразлично пожала плечами и ответила, мол, все вопросы к Жданову, это он ясно и четко обозначил всем в компании, что единственная толковая секретарша подчиняется ему и только ему. Пока Воропаев, матерясь, начинает искать номер бригады в своем телефоне, Катя с ответственным за производство идут к генератору. Генератор тарахтит, гудит и искрится. Ответственный за производство говорит, что все оборудование обесточено, во избежание, но что происходит, он не знает, видит такое впервые. Советует вызвать кого-нибудь и как можно скорее, потому что в ремонтном отделе парни только за головы хватаются, ничего поделать не могут. Катю пробивает холодный пот, и внутри все скручивает от волнения и предвкушения. Что-то знакомое, такое она, кажется, тоже видела во сне. Шаг за шагом, под обеспокоенным взглядом, она подбирается ближе к генератору. Искр становится больше, воздух вокруг дрожит и нагревается. Катя вытягивает вперед руку. Воропаев подбегает слишком поздно, успевает ее схватить, но не оттянуть. Генератор идет трещинами вдоль по корпусу, и взрыв — оглушительный и яркий — выжигает глаза, в мясо разрывая перепонки.

***

Во второй раз Катя не спешит подрываться с кровати, лежит, до хруста сжав чистую белую простынь, дышит загнанно, испуганно разглядывая потрескавшуюся штукатурку на потолке, пока будильник продолжает мерзко трещать где-то сбоку на прикроватной тумбочке. Коля на полу шевелится, — Катя, выйдя из оцепенения, теперь следит за ним не отрываясь, — слепо шарит во сне длинной костлявой рукой, как тогда, нащупывает будильник и сбрасывает его на пол, даже не думая вставать. В голове щелкает. Пушкарева хмурится. Все это уже было. Сны не могут быть настолько живыми или могут, но Катя, по крайней мере, никогда с таким не сталкивалась. Ей кажется, что таких совпадений просто не бывает и сон, особенно такой объемный, обычно забывается, частично стирается. А Катя помнит неделю во всех подробностях, будто бы действительно уже ее проживала (и не единожды). В дневнике последняя запись датируется двадцать вторым числом. Но этого ведь быть не может, верно? Хрупкая надежда все еще теплится где-то глубоко внутри, под ребрами, когда они с Колей садятся дописывать отчет. Катя знает, где будет ошибка, но молчит. А затем сверлит взглядом сводки так, будто бы они лично ее чем-то обидели, потому что Коля ошибку находит там же, где она была и во сне. В той же строке, с теми же переменными и с той же несостыковкой в разнице между процентами. Катя не верит, даже тогда, когда Коля желает ей удачи, передавая папки, и когда у папы отказывается заводится машина. Потому что такое бывает только в дурацких американских фильмах. И никогда не должно было случаться с ней. На входе в «Зималетто» она опять сталкивается с Воропаевым, замечая его за секунду до столкновения (он ее тоже заметил, она видела), но увернуться все равно не успевает. В этот раз, правда, Воропаев реагирует быстрее, выставляет одну ногу назад, перенося на нее опору, и Пушкареву подхватывает крепко, не давая лететь по инерции дальше. Так и стояли бы, наверное, еще пару минут точно, если бы не подошедшая Кира. А дальше день идет по знакомому сценарию, а за ним второй, третий. К пятнице она все так же вымотана, если не больше, потому что знать, что будет дальше, недостаточно для того, чтобы работа шла бодрее. Ей снова сообщают о поломанных станках, и Катя в отчаянии накрывает голову руками, стараясь унять тревогу, сковывающую ее с вечера четверга. Ведь если не сон, значит, генератор взорвется через пару часов. На производство можно и не ходить, спустя время думает Катя, поднимая мокрые глаза на замершего в дверях Воропаева. Он выглядит удивленным и, всего на секунду, растерянным. Катенька Пушкарева всегда была девочкой хорошей, правильной и исполнительной, поэтому ответственность за все-что-только-можно-в-этой-дурацкой-компании гонит ее прочь, мимо Воропаева, через широкие пустые коридоры с высокими потолками, на минус первый этаж, к затхлости, крысам и тому самому теплогенератору, который сейчас выглядит более чем нормально. Целый и холодный. До взрыва остался час. Что ей делать она даже не представляет. За этот час она успевает выслушать о себе много нелицеприятного от Александра Юрьевича, который за ней, такой взбалмошной, гнался от самого президентского кабинета. Он вытирает платком пот со лба. Катя внимания на него не обращает, смотрит сквозь, жадно следя за секундной стрелкой на часах за воропаевской спиной. Пять Катя судорожно вздыхает, переводя взгляд на все еще спокойный генератор. Четыре Воропаев обрывает себя на полуслове, когда понимает, что его попросту не слушают и теперь смотрит туда же куда и Катя. Достает из кармана телефон, делая три шага назад. Три Что-то в его лице меняется, Кате кажется, что он немного бледнеет, но ничего все еще не происходит. Две закрывает глаза. Одна Катя несмело открывает глаза и видит, что генератор на месте, она все еще жива, а Воропаев говорит по телефону с ремонтной бригадой. Она ведь ему про станки ничего не говорила. Неужели пронюхал заранее? Да разве мог, если ей самой сообщили не так давно. Ничего все еще не происходит, хотя уже ровно две минуты, как стены подсобки должны быть украшены их ошметками. Катя смеется хрипло, от нервов. Ничего непонятно, совсем ничего, и даже если уволят или под суд, не так страшно. Главное, живы и генератор цел. С остальным она справится. Всегда справлялась. Воропаев смотрит на нее с недоумением, сбрасывая вызов. — Пушкарева, какого че…— он не договаривает. Воздух в кладовой неожиданно сгущается, Катя сквозь собственный громкий всхлип слышит, как за спиной трещит по швам металлический корпус, видит, как молнии отскакивают от стен маленькой подсобки. Воропаев срывается с места и несется к ней. Почти

***

Когда это происходит в третий раз, Катя не выдерживает, выпроваживает Кольку ни свет ни заря, запирается в комнате и долго-долго плачет. Телефон разрывается от звонков с работы, и Катя, ведомая отчаянием и бессилием, решает проблему радикально — ножницами перерезав кабель. Ближе к обеду она находит в себе силы выйти и объясниться с мамой. Говорит, заболела, мамуль, переработала, отлежусь недельку, и всё будет в порядке, а мама у нее простая и хорошая — поверила. А как тут не поверить? Катя у нее девочка послушная, родителям никогда не врала. Катя тем временем воет беззвучно в комнате, потому что до сих пор чувствует запах горелой кожи, чувствует, как взрывом рвет мышцы, плавит нервы и дробит кости. Она в «Зималетто» не вернется. Она сама себе дороже, и себя ей жальче остальных. Пусть разбираются с проблемой сами, может, они справятся лучше, если ее там не будет. Только бы не снова. Неделя текла медленно и размеренно. Тремор еще с понедельника не прекращался. Мысли то и дело возвращались к тому, чего тут еще не было, но обязательно должно было произойти. В какой-то момент ей начало казаться, что она дура или просто сумасшедшая, потому что вокруг все у всех было хорошо, и солнце в небе светило ярко, а ее беда, может, и вовсе не беда, а просто странный затянувшийся кошмар. Может, он даже уже закончился, она просто никак не может отойти. Вечером пятницы к ней в комнату робко стучится мама, сообщает, что у них в «Зималетто», кажется, какой-то сбой на производстве, всех эвакуируют. Катя ушам своим не верит, поэтому садится за компьютер и находит репортаж на «Ютубе». И действительно, генератор взорвался пару часов назад, а Катя живая, и день тянется дальше. Ей все еще стыдно — она ведь знала и ничего не предприняла — и чуть-чуть страшно, потому что неизвестно, чего теперь ей ждать. Главное, думает Катя, завтра, настоящее завтра, обязательно должно наступить. Но утро встречает ее мерзкой трелью будильника, стрелкой на шести тридцати и спящим Колькой на полу возле дивана со сводками в зеленом скоросшивателе.