Петля

Пушкарева ведет себя странно. Это отмечает Кира, об этом шепчется женсовет, даже Саша заглядывающий в Зималетто раз в год на пасху, и тот заметил изменения, и только Жданов едва ли с Пушкаревой не ночующий безразлично пожимает плечами, как бы говоря, мол, она всегда странная была, и сегодня не страннее, чем обычно. — Знаете, Александр Юрьевич, а вы мне нравитесь. Екатерина вылавливает его ровно в тот момент, когда автомат со снеками в приемной начинает протяжно пищать, намекая, что пора бы уже и заплатить за несчастный «Сникерс» застрявший между двумя выдвижными пазами. — Пушкарева, вам точно кислорода в вашей кладовой хватает? — улыбка выходит кривой, вызванная бессонницей мигрень снова дает о себе знать. Полыхающая подсобка, в ушах звенит, дышать действительно нечем. Кто-то тянется, тянется губами и ищет, ищет руками, наконец находит и целует. Глаза щиплет, горло режет; еще один громкий взрыв, и стена обваливается. Сквозь толщу пыли вокруг и гул в ушах прорезается чей-то крик, кричит, кажется, Пушкарева. Пушкарева на его памяти еще ни разу так не кричала. Воропаев на пробу делает глубокий вдох и сразу выдыхает. Все в порядке. Дышится легко, сплит-системы — он беглым взглядом осматривает приемную — работают исправно. В офисе светло, окна от пола до потолка и пахнет не гарью — хлоркой. Чистота почти больничная. Никакой пыли, никакой затхлости. Административный этаж в привычном застое, секретарей снова нет на месте, а Пушкарева, как и во сне, за секунду до того, что осознать он пока не в состоянии, неловко мнется возле него, от волнения заламывая пальцы. — Как я могу вам нравиться? — девочка видимо проспорила подружкам, девочку чуть-чуть жалко, потому что поблажек он не дает никому и никогда; но девочка оказывается рядом слишком скоро, а он не успевает ощетиниться, спрятать недоумение и нервозность за скотинистым забралом. — А вот так — она подходит ближе, становится на носки и целует. Сначала нежно-нежно, а потом тягуче-жгуче, потому что на руках, ногах, лице ожоги хрен его пойми какой степени, врачей он не то что не слушал, не слышал. Под бинтами йод, зеленка, в вене катетер, по вене течет раствор, сбоку телепается капельница. И Пушкарева. Всегда и везде. Всюду. Больше не плачет. — Не надо было нам туда вообще идти Машину скорой помощи потряхивает на кочках так, что их вверх подкидывает. Кате сил удержаться не хватает, и валится она прямо на его забинтованную грудь. А под бинтами кровь запекшаяся и мясо кусками отходит. Плачет кажется теперь он сам. Доспех — ржавый и изношенный валится к ногам. Воропаев дергается, отталкивает девчонку от себя и смотрит зло. Брезгливо морщится пока платком вытирает губы; яблочный бальзам — сладкий и терпкий въедается в них намертво. Все это уже было. И бальзам, и поцелуй, и Пушкарева. Как во сне. Только взрыва ни до, ни после почему-то не следует. И напряжение, зревшее в нем всю неделю, лопается, как нитка; Саша не вздрагивает телом, но чувствует, как в спазме дергаются губы, хотелось бы верить, что сейчас он скалится, хотелось бы верить, что привычка сильнее. Узел в груди ослабевает. Просто сон. Блять, просто сон. Когда он успел стать таким невротиком? — Вы не переживайте так, к завтрашнему дню вы и не вспомните об этом. — Смотрит на него в упор, любуется. А в глазах у нее столько наглости, будто знает, паршивка, что он ей ничего не сделает и действительно забудет. Хочется накричать на нее, как раньше, опозорить перед всем штатом сотрудников, унизить, указать на место. Но вместо этого взгляд снова падает на губы, блестящие от бальзама, но все равно потрескавшиеся, дальше выше, на очки. Воропаев тупо моргает. Очки. Они всегда были прямоугольные или круглые или?.. На краю сознания мелькают образы вспышками, в которых у Пушкаревой всё другое, напополам с теми, в которых она привычная, правильная. А та, которая стоит перед ним сейчас, тянет на претензию, которая в голове еще не успела оформиться четкой мыслью. Саша теряется окончательно, стараясь отыскать правильный, нужный, подходящий фрагмент, но все как один — лишние пазлы неправильной формы, к его настоящему отношения не имеют. У нее что, разрез на юбке? Это у Пушкаревой? В его привычной картине мира с Пушкаревой всё просто и понятно, а еще чуть-чуть смешно. В его привычной картине мира Пушкаревой следовало бы смутиться, сбивчиво извиниться и в одной ей присущей манере неловко поковылять в свой кабинет. Ей вообще не стоило его целовать, не настолько она отчаянная. Даже если бы спор подружкам проиграла, вряд ли бы решилась. В его привычной картине мира Пушкарева ему ночами не снится, он во сне ей не отвечает на поцелуй так пылко, будто бы жизнь у него вот-вот должна оборваться, и наутро тоже никто его целовать не пытается. И форма очков этой мыши его тоже беспокоить не должна. Но Саша всю неделю как на измене непонятно из-за чего и просто-напросто устал, поэтому позволяет себе дать заднюю, а она в противовес всему, что он о ней привык думать, — смелая, кажется, даже выглядит взрослее, хотя тряпки те же (почти, юбка сегодня новая, в этом он уверен), она всё та же, но что-то меняется, но по большей части не снаружи, а внутри. Она не выглядит пристыженной, даже когда он начинает плеваться после поцелуя, совсем по-детски, показушно. Не так уж это было и противно, если быть откровенным (хотя бы с самим собой, а с собой он, увы, привык быть предельно честным); она, видимо, понимает и это тоже, потому что снисходительно смотрит теперь она, а не Саша, и жалеет тоже почему-то она его, а не наоборот. С чего бы Пушкаревой его жалеть? Ужасный день, он не должен быть таким. А каким? Он точно не знает, но то, что случилось, случаться никогда не должно было. Противоестественно, чуйка внутри вопит, пульсирующей болью отдавая в виски; — Не падайте духом Екатерина Валерьевна следующий раз станет последним. У вас получится. У нас. — Вы уже это говорили — Правда? Когда? сквозь белые вспышки перед глазами снова мелькает взрыв. Узел теперь крепче, чем прежде. Пушкарева на пять шагов остается позади, когда он, ничего ей не отвечая, решается уйти, и будто бы на все двадцать впереди, потому что знает что-то такое, чего не знает он.