Олимпийский цикл

вспоминаю о той, что когда-то, что когда-то крылатой была:

она давно умерла

— И вряд ли вы хоть раз были в тени кого-то, — говорит Дмитрий, нехотя отвлекаясь от своих спортсменов и почти зло сверкая серыми глазами. Значит, он его все-таки задел, и Хольт не знает, хорошо ли или плохо, что он угадал. Вряд ли?.. Август, пожалуй, лучше всех мог бы рассказать, какого это — быть бОльшую часть жизни в настолько длинной чужой тени, что из нее не получается выбраться даже после смерти ее хозяина. Августу шесть, волосы торчат во все стороны, а вода рядом с ногами — яркая-яркая, голубая-голубая, не двигается, застыла, как и он напротив ее. У его первого тренера стрижка под мальчишку, выбритый затылок и кислотно-зеленые концы челки; отец, когда впервые ее увидел, застыл в ужасе, но деваться было уже некуда. Фердинанд колебался долго, сомневался, собирал информацию — не сам, конечно, но клерков огромной компании заставил побегать знатно, и те за две недели собрали информацию о лучших детских тренерах Санкт-Петербурга. Он легко мог бы отправить сына в любую точку мира для занятий спортом, но сборная России по плаванию — сильнейшая в мире, и это все предопределяет. Даже без профессионального спорта он намерен сотрудничать лишь с самыми компетентными специалистами. Лучшее — для лучших. В большой спорт он сына отдавать не планирует (это по-плебейски, что ли, в любом случае, на Августа у него большие планы, и глупое развлечение в виде Олимпийских Игр в них совсем не входит), просто так полагается успешным людям — чтобы у наследника было хобби, положительно влияющее на здоровье и направляющее энергию ребенка в мирное русло. В идеале — теннис или гольф, но… А у Августа энергии — море. Сидит на кресле, откинувшись на высокую спинку, ногами до пола еще толком не достает, болтает ими, изредка касаясь носками паркета, рассказывает взахлеб о первых занятиях: а мы делали выдохи в воду, а вода такая холодная, а… — Август, — напоминает отец, — сядь ровно. Ты за обеденным столом. Мальчик замолкает и выпрямляет спину, перенося вес вперед и складывая ладони на коленях. Семейный обед продолжается в полной тишине. Августу восемь — первые соревнования, первые успехи, первые медали. Тренер поздравляет с серебром, поправляет перекрутившуюся ленту в оттенках русского флага на тонкой шее, торжественно жмет ладошку; а отец… Это даже как-то предсказуемо и оттого вдвойне обидно: — Почему не золото, Август? И начинается. Говорят, что скорее стиль плавания выбирает спортсмена, а не наоборот, многое ведь зависит от физических данных, но Хольт сознательно отдает предпочтение самому тяжелому из них — баттерфляю, которым не плавает почти никто в его возрасте. Руки, которые надо одновременно проносить над водой, забиваются уже спустя двадцать пять метров, легкие горят, плечи начнут отваливаться к концу второго бассейна, пресс и мышцы спины откажут после третьего; приятные такие последствия плавания баттом. Самый сложный. Самый красивый. Самый лучший. Последние метры приходится доплывать кое-как, коряво, держась только за счет мыслей о том, что утонуть за пятнадцать метров до финиша — позор. Тренер качает головой, смотрит на секундомер, скрещивает пальцы на удачу: рано говорить о будущем, в спорте вообще загадывать нельзя даже на полгода вперед, но она понимает, что у долговязого костлявого мальчишки может быть большое будущее. Августу девять, десять, одиннадцать: две тренировки в день, суша, вода, кардио, силовые, в элитную школу — с мокрыми волосами после утренней, поверх очередного дорогущего рюкзака — сетка с инвентарем. Объемы растут, ставки повышаются, он меняет двух тренеров, становится собранней и сдержанней, и двести баттерфляй, одна из сложнейших дистанций, больше не вызывает страха или тревоги. На федеральных соревнованиях выступает блестяще — в комнате появляются первые кубки. Он переживает даже разговор с вечно спешащим по делам отцом: Фердинад находит для сына десять минут вечером, и Август бы не удивился, узнав, что в электронном ежедневнике отца по времени он находится где-то между советом директоров и встречей с партнерами. По важности — безусловно ниже обоих пунктов. «HOLT International» занимается разработкой инновационной медицины — протезирование, имплантирование, операции, которые раньше казались невозможными — и даже на утренние тренировки мальчика отвозит водитель, а не отец, как остальных ребят в команде. — Ты же помнишь, что Хольты всегда меняли мир? Август кивает — старая присказка, семейная традиция, из-за которой ему пришлось выбивать себе право плавать чуть ли не силой. Говорят недолго (впрочем, ему не привыкать: Фердинанда никогда не хватло больше чем на двадцать минут разговора с собственным ребенком), и беседа больше похожа на торги. Оба ставят условия, выдвигают предложения, не хотят идти на уступки; Хольт-старший предлагает компромисс: хорошо, занимайся этим своим плаванием, только принеси мне золотую медаль Олимпийских игр с мировым рекордом, не разменивайся на меньшее, будь добр, иначе разочаруешь, мы же столько в тебя вложили. Отец предпринимает последнюю попытку (Август, ну хотя бы теннис — в голосе слышится почти мольба), но мальчик непреклонен. Плавание — лучший вид спорта, и хрен его кто в этом переубедит. Августу ван дер Хольту одиннадцать с половиной. Он сцепляет указательные пальцы прямых рук перед грудью, проносит их над головой, проворачивает до спины — плечевые суставы выворачиваются, но без боли, привычная разминка даже приятна; мышцы плавно перетекают одна в другую. У него, конечно же, лучший инвентарь, привезенный из Италии, но это скорее просто приятный бонус, чем решающий на соревнованиях фактор. Сборная России, в которой Августа еще нет (вопрос времени, как говорят специалисты), неожиданно начинает получать мощные денежные дотации: Фердинанд заботится, чтобы у сына было все лучшее, и лишь поэтому Хольт Интернешнл становится спонсором сильнейшей команды водных видов спорта. Контракт заключен на десять лет, и ВФП молиться готова на внезапно свалившегося на них миллиардера — хоть свечки и не ставят, на каждых крупных соревнованиях имя Хольта-старшего звучит первым в списке тех, кого благодарят. Появляется привычка идти по головам, но черты он не переходит. Август пока что — за честный спорт. Бордовое удостоверение мастера спорта ему, несмотря на выполненный норматив, выдать не могут, потому что по правилам мастера присуждают лишь с двенадцати. Значит, надо просто подождать. Значит, отец будет гордиться? Нет. Вновь сделано недостаточно. Мастеров спорта много — а Хольты должны быть уникальными. Любопытство водит мальчишку по фамильному особняку, затаскивает в уголки библиотек и нежилых комнат, любопытство оставляет его у дверей отцовского кабинета и там нежно размазывает по стене. Фердинанд говорит по телефону, принимает поздравления по случаю недавно родившейся дочки: — Благодарю. Надеюсь, хоть из Мико получится что-то хорошее, потому что на Августа я уже не надеюсь, там один бассейн в голове. Что?.. Может, перебесится, дурь пройдет, но рисковать огромной компанией я не хочу. Да, судя по всему, младшая будет наследницей, а этот — так, в довесок. Никуда ведь его не денешь… В груди становится так больно, что он даже забывает дышать. Отец, безусловно, недоволен его увлечением спортом, но все же находит, куда деть сына: отдаляется еще больше, оплачивает сборы, соревнования, дополнительные тренировки с лучшими в мире плавания, что угодно, лишь бы не мозолил глаза. Переход в команду Санкт-Петербург-1 становится лишь вопросом времени, хотя чужих, не занимающихся у них с нуля, спортсменов здесь принимают настороженно, долго присматриваются, прежде чем взять к себе. Прокопенко, уже тогда главный тренер сборной, долго думает, несмотря на то что на него наверняка давят сверху («Федор Иванович, вы хотите, чтобы деньги Хольта ушли от нашей сборной в США, Китай или Бразилию?»), усмехается в усы, все же дает добро: — Пропуск получишь на рецепции, с документами официального перевода в другую команду разберемся в течении месяца, с понедельника жду на тренировках без опозданий. Все, шуруй. Отец показывает лицом что-то, больше всего похожее на одобрение. Августу двенадцать, за спиной уже международные соревнования, тяжелые золотые круги, вес которых на шее почти не ощущается, звание Олимпийской надежды страны (ему будет семнадцать на момент летних Игр, куда он имеет все шансы отобраться), и говорят, что холодным взглядом он все больше похож на отца — и его губит любопытство. Сам ведь окажется виноват: из интереса потянется к очередной медицинской разработке отцовской компании, станет крутить ее в руках, что-то нажмет и придет в себя уже на больничной койке. Клиника дорогая, закрытая, с собственным парком, а из окна стерильно-белой палаты сквозь жалюзи можно увидеть пруд с мостом через него. Врачи суетятся вокруг его кровати, настраивая датчики и меняя лекарства — боже мой, сколько же их, отец наверняка пригнал сюда целый консилиум из ведущих европейских докторов, и если они соберут все те деньги, которые им платит Фердинанд в том числе и за молчание, то смогут на них открыть клинику инновационной медицины где-нибудь в Швейцарии. Наверное, их диагнозы должны утешать, он все-таки жив, но… Но ему не нужны металлический хребет вместо позвоночника, ради которого отец поднял все передовые разработки, пожизненная почти-инвалидность и десятки проводов и капельниц вокруг — в планах ведь были сборы, соревнования, учеба… Олимпиада. Он ведь даже руку сейчас поднять не может! Что теперь? Как теперь? Ради чего теперь?.. Хочется свернуться, прижаться лбом к коленям и натянуть на голову тонкое одеяло, разрыдавшись, но из-за иглы в вене и датчиков на теле не получается. Получается, ближайшие пару месяцев он так и проведет на спине, с вытянутыми вдоль тела руками?.. Лучше бы убило, думает Август, когда слышит, как отец прерывисто выдает указания лечащему врачу: — Скажете мне за несколько недель до выписки, мы решим, как выслать его отсюда как-нибудь поскромнее, чтобы не привлекать внимания репортеров. Приходится заново учиться жить, ходить, улыбаться, привыкать к металлу и току. Улыбка теперь отрепетирована (их у него около десяти разных, а видов смеха — три, под разные ситуации), волосы больше не торчат в разные стороны, но аккуратно уложены, теперь думает над каждым жестом, словом, шагом — рано пришлось повзрослеть. Отец может гордиться. Августу ван дер Хольту, владельцу многомиллиардной корпорации, двадцать лет, и на вопрос, какое оформление выбрать для надгробия отца, он отмахивается: — Выбейте как-нибудь по-шикарней, лучшим, дорого выглядящим шрифтом, а то он в гробу завертится. Олимпиаду Август пытается смотреть в трансляции, но от вида привычной голубой глади под ребрами скручивается болезненный комок, а позвоночник обжигающе искрит. И пусть спустя столько лет должно было отболеть — не отболело. Личный психолог говорит, что надо отпустить, но он не знает, что хорошие спортсмены — как наркоманы: бывших не бывает. Циничен, саркастичен, самодоволен до ужаса; подхватывает на руки девятилетнюю заплаканную Мико, прикрывает ее пиджаком; срывается криком на совет директоров, оставляет на столе подпалины в форме ладоней; складывается от боли в спине в собственной спальне. У него два высших образования в крупнейших вузах Европы, абсолютная уверенность в собственных силах и намерение бесить привыкших к Фердинанду клерков еще лет пятьдесят-шестьдесят, благо врачебные прогнозы позволяют. Он продляет контракт с ВФП, подкидывает денег другим видам спорта, выходит на Международный Олимпийский Комитет и спустя два года становится одним из официальных спонсоров и партнеров Олимпиады. Надпись на сайте Игр суховата, два абзаца перечислений, но все же впечатляет: Начиная с зимних Олимпийских Игр в Пхенчхане, «HOLT International» работает в рамках олимпийского движения и с другими олимпийскими партнерами, чтобы интегрировать технологии во многие аспекты Олимпийских Игр. «HOLT International» внедряет технологии и инновации в области технологий, 5G, иммерсивных медиа, искусственного интеллекта, беспилотных летательных аппаратов и соревнований по киберспорту, а также другие решения в области технологий для улучшения впечатления от Олимпийских Игр. Еще через год Август, разорив «Omega», раньше осуществлявшую хронометраж всех крупных спортивных соревнований, начинает производство спортивного оборудования. Пусть швейцарская компания и дальше производит наручные часы, а он будет двигаться дальше, тем более, что денег хватает и на эксперименты, и на любые авантюры: с его приходом прибыль корпорации увеличилась втрое. О его спортивном прошлом не помнит никто: сначала постарался Фердинанд, стирая память о позоре наследника, а потом и он сам проследил, чтобы главу международной корпорации ничто не связывало со встрепанным пацаненком, хорошо плавающим баттом — сознательно уничтожил, вытравил. Уверен, что сделал все правильно. Мико тыкает в него тонким пальчиком, стучит кулачками в грудь, с недетской серьезностью заявляет, что все, что он делает, — придурь и блажь, незакрытый гештальт (и откуда только слова такие знает?), кому ты что пытаешься в мире спорта доказать, Август, пожалуйста, отпусти свое спортивное прошлое, пока не свихнулся, мне нужен брат, а не копия отца, пытающаяся вырастить из меня преемницу. И вообще, что ты нашел в летних видах спорта, есть же зимние… Наверное, она в чем-то права, но Август отмахивается, пресекая вопли сестры простым способом: берет ее с собой в Пхенчхан, и Мико восторженно пищит, глядя на выступление фигуристок с лучших мест ледовой арены. Если бы он знал, что сестра — фанатка Евгении Медведевой, то половину их ссор можно было бы предотвратить, пусть и путем подкупа. Августу Фердинандовичу Хольту двадцать шесть, и он сидит на широком пластиковом стуле в двух метрах от воды, и в метре — от Дмитрия Дубина, который, кажется, заметил изменения в его лице и скоро начнет извиняться. Впрочем, Дмитрий вновь его удивляет: ставит стакан с кофе рядом с собой, наклоняется, тянется к нему рукой, накрывает сцепленные пальцы ладонью, чуть сжимает. Ладонь горячая, почти обжигающая прохладную кожу, на запястье — плетеный из белых и голубых нитей браслет. Август долго смотрит на незамысловатое украшение: простейший рисунок из тонких полосочек, ряды узелков, цвета команды… Фенечка. Узелки. Синие ниточки. И теплая ладонь на его пальцах. — Извините, если задел. Мне не стоило так говорить. — Дмитрий, я вас уволю, если вы еще раз попросите прощения на ровном месте, — буркает Август и отворачивается, но чужую руку не сбрасывает. В пиджаке впервые становится жарко. Зачем Хольта приносит три раза в неделю в бассейн рано утром, не может сказать никто из корпорации, но подчиненные безусловно радуются, что шеф хоть как-то выстроил режим сна и перестал решать рабочие вопросы в любое время дня и ночи. Теперь работа — лишь с шести утра, но даже это лучше, чем прежде. Август не может не признать, что из любопытства он приезжал сюда лишь первые несколько раз, а потом обнаруживает, что с Дмитрием просто… спокойно. Дубин не оценивает, не судит, не считает его деньги, не льстит, ничего не требует и не меняется в лице при взгляде на Хольта; взгляд у него одинаково теплый, когда он смотрит и на своих спортсменов, и на Августа. Хольт даже мог бы считать, что Дубин, как и многие до него, поддался его миллиардерскому шарму и теперь старается заполучить его внимание (эта мысль отчего-то расстраивает), но он уже видел подобный жест: точно так же Дмитрий берет за руку, успокаивая, и коллег, и подопечных. Вот он пьет кофе из крафтового стакана, смущенно улыбается, благодарит — и было бы за что; вот ходит по бортику, объясняет спортсменам очередное задание, что-то яростно зачеркивает в ежедневнике или пишет на планшетке, подняв очки на голову. А потом он будет забавно искать эти самые очки, забыв, что сам их и снял. С Дмитрием хорошо: можно сидеть и молчать или разговаривать на самые разные темы, и с ним Август отдыхает. Дубин убирает ладонь спустя пару секунд, поправляет сползшие на кончик носа очки и отворачивается, провожая взглядом плывущего по второй дорожке парня. Дмитрий вызывает симпатию еще и тем, что, как и сам Август, ни секунды не сидит без дела и все время чем-то занят. Сегодня разговор не клеится: Дмитрий больше увлечен тренировкой, чем собеседником, поэтому почти не разговаривает, без остановки ходя вдоль воды по бортику. Вдруг становится понятно, что он нервничает, да и немудрено — Чемпионат Федерального округа вот-вот начнется, меньше, чем через месяц — первенство страны, где поплывут его спортсмены. Насколько ему известно, на таком уровне у Дубина почти никто не плыл — по крайней мере так массово, как это принято у команды СПБ-1, только единицы выступали на этапах Кубка России. Да. Он выяснил о Дубине даже этот вопрос — во имя удовлетворения любопытства. Он вообще много что о нем узнал, и из всего собранного досье Августа смутил лишь пункт «многодетный отец» в жирных кавычках, и пусть потом ему объяснили, что имелось ввиду отношение Дмитрия Евгеньевича к своим спортсменам, он успел воспринять это всерьез, а не вовремя иронизировавший клерк покрылся ледяным потом. Пальцы, где недавно лежала чужая рука, неприятно холодит: он после травмы вообще стал постоянно мерзнуть из-за нарушения целостности сердечно-сосудистой системы, кисти и ступни всегда ледяные даже летом, и не спасают ни слои одежды, ни очередной теплый картонный стакан с кофе — в этот раз такой сладкой дрянью, что хочется прибить секретаршу, которая, кажется, решила поочередно выбирать все пункты меню кофейни. На какой-то крошечный момент ему хочется потребовать, чтобы парень вернул ладонь. Позвоночник отрезвляюще-больно щелкает электричеством. Август меняет положение затекших ног, закидывает правую на левую, смахивает на телефоне очередное уведомление, не требующее срочного внимания, убирает с рукава невидимую пылинку и поворачивается к Дубину, но тот уже собирает вокруг себя спортсменов и показывает очередное задание. Судя по всему, будут плыть что-то очень сложнокоординационное на спине, со странной работой рук и искусственно вытянутым гребком. Некоторые пловцы сравнялись с тренером в росте, кто-то уже его перерос, но все слушают внимательно, лишь кивают. Еще одна вызывающая любопытство загадка — рядом с ярко-голубой водой ему все еще невероятно тяжело и больно, но во время разговора с Дубиным эти чувства немного притупляются, и Хольт не обращает внимания ни на отчего-то потрескивающий хребет, ни на пустоту в груди. Дышится как будто легче даже несмотря на запах хлора. — Дмитрий? — Да? — Он поворачивает голову, чуть улыбаясь. Глаза за стеклами — серые, невзрачные на первый взгляд, тусклые совсем. Продолжить Август так и не успевает, потому что откуда-то сбоку раздаются легкие дробные шажочки и крохотная девочка лет четырех в розовом купальнике и без шапочки с размаху обнимает ноги Дубина. Тот наклоняется, чтобы подхватить ее на руки, поправляет светлые хвостики и его глаза вспыхивают зелено-голубым, а Хольт только и может, что приподнять брови: если пункт про многодетного отца окажется не шуткой, он окончательно запутается в своих и без того не до конца понятных мыслях и чувствах. — Дмит`ий Евгениич! Зд`явствуйте! — Привет, Анечка, — Дубин оглядывается по сторонам. — Рано ты сегодня, восьми утра даже нет. Мама где? — Пе`еодевается! — Радостно сообщает девчонка, и хватается ладошкой за мужское плечо. — А на какой до`ожке плавает мой б`ят? Август детей терпеть не может, отгораживается, отдаляется: они слишком шумные, непредсказуемые, грязные, совершенно неуправляемые; его и взрослые-то бесят своей тупостью и тормознутостью, а про детей и говорить нечего. Дубин — либо искреннее любящий их псих, либо гений, третьего тут не дано. — На третьей, вон, смотри, в красной шапке. Отпущу через десять минут его. Он… очень естественно выглядит с девочкой на руках. И со спортсменами вокруг. Хольт виртуозно отделяет себя от других, поднимает на ступень выше, ставит стену — а Дубин словно вплавлен, вцементирован в мир, стоит на ногах устойчиво, естественен в обществе. Такой цельный и простой, аж до недоумения. Девчонка оглядывается по сторонам, замечает сидящего рядом Августа и дергает Дубина за ленту секундомера, требуя внимания, а второй рукой показывает на Хольта и громко и безапелляционно заявляет: — К`ясивый дядя! Дмитрий краснеет щеками так стремительно, как могут только блондины — разом яркими пятнами от ключиц до лба, открывает и закрывает рот, явно не зная, что сказать и с видимым облегчением отдает девчонку подошедшей женщине: — Вы ее не отпускайте так одну, вода все-таки, мало ли что… Августа ситуация забавляет: «дядя» он действительно красивый, преуменьшать свои достоинства не привык. — Ловко вы с ней, — говорит он Дубину. Тот наконец — впервые с начала тренировки — садится на стул, отводя взгляд так старательно, будто что-то натворил. — С Аней? С ней просто, она, как и брат, который у меня в команде плавает, легко на контакт идет. Хорошие ребята. — Везет вам на девушек, которых на руках таскаете, в последние дни, — не может не подколоть Август, и тренер, только-только начавший возвращаться к нормальному цвету лица, вновь алеет. — Наверняка пачками от восторга вокруг падают. Если он покраснеет еще немного, то начнет светиться щеками, словно запрещающий сигнал светофора. Его правда так легко смутить?.. Самого Хольта смутить невозможно: эта эмоция просто атрофировалась за годы за ненадобностью, и если бы он испытывал робость или волнение каждый раз, когда должен, как бизнесмен он бы не продержался и трех дней. Август смотрит на часы, понимая, что скоро придется уходить, потому что кроме управления огромным спортклубом существует еще не менее огромное производство спортивного оборудования и еще больших масштабов — медтехники. На первый взгляд все работает без сбоев, но все равно каждый день находятся дела, требующие его рассмотрения или вмешательства, а еще ведь есть постоянные встречи со спонсорами, партнерами, покупателями… В таких условиях рабочее место не только в головном офисе «HOLT International», но и в самом спортивном комплексе стало лишь вопросом времени, и два дня назад его закончили обустраивать, превратив комнату на втором этаже в кабинет стиля хай-тек. Все современное, никаких скругленных углов или мягких пуфиков: широкий стол из темного дерева со вставкой эпоксидной смолы, на столе — никаких безделушек, лишь органайзер под документы и ручки в специальной подставке (Мико обещает, что, когда вернется с учебы, обязательно поставит ему в кабинет свою фотографию в самой аляпистой рамке, какую сможет найти. Может, добавляет мстительно, со стразами), лампы встроены в потолок, шкафы — в стены, нет ничего легко бьющегося или воспламеняющегося, сплошь железо и закаленное стекло, даже вместо штор жалюзи; приняты все меры предосторожности, чтобы его особенности никому не навредили. Подчиненные прекрасно помнят, как первое время после смерти Фердинада не проходило и дня, чтобы не разлетались стаканы или светильники, а им самим не приходилось прятаться под стол от осколков, когда директор был в гневе. Один раз он даже умудрился поджечь занавески — тонкая полупрозрачная ткань не выдержала напряжения совета директоров во всех смыслах. Впрочем, новый кабинет подождет его еще полчаса — а пока можно сидеть в тишине, пить отвратительную сладкую жижу, по ошибке названную кофе (кажется, эта ассистент тоже не задержится у него надолго) и пытаться понять, почему ему так спокойно рядом с Дмитрием.