Олимпийский цикл

Когда Хольт уходит, Дима вдруг понимает, что разом становится как-то пусто. Одиноко. Рядом с ним он уже не нервничает — тяжело постоянно нервничать, когда источник напряжения (во всех смыслах) находится под боком три раза по два часа в неделю. У директора тонкие, длинные и абсолютно ледяные пальцы. Такие руки — у сестры они тоже постоянно холодные — хочется греть, и Верины ладони он подолгу держал в своих, разминая и поглаживая костяшки. С Августом Фердинандовичем так, конечно же, он сделать не может, поэтому лишь коротко сжимает его руку. Отпускать не хочется. Стоп, говорит он себе. Остановись, Дима, остановись и вспомни: сколько раз тебе больно прилетало по лицу и сердцу, когда вот так же не хотелось отпускать человека? Три из трех? То-то и оно. Он отмечает в ежедневнике очередное законченное задание и поднимает над головой скрещенные руки, показывая спортсменам, что тренировка завершена и нужно откупаться и выходить из воды. На следующей неделе — чемпионат округа, потом — «зона», а оттуда до Чемпионата и Первенства страны рукой подать; поэтому планов много, а работы еще больше: послезавтра, в пятницу, ему нужно ехать в поликлинику и ставить печати на допуск к соревнованиям (почему врачи не могли сделать это во время диспансеризации пловцов — загадка на миллион), и хорошо, что заявку на всю команду будет заполнять Сережа, у которого это лучше всего получается. Сам Дубин за пять лет так и не смог понять, как делать это быстро, а не за почти шесть часов, видимо, у Разумовского какая-то особенная чуйка на работу с техникой, иначе и не объяснить тот факт, что он даже с программой для соревновательного табло разобрался — а с ней смогли сладить человек пятнадцать в областной Федерации. У «Омеги» вообще постоянные проблемы с табло были. И, конечно, Сережу на каждых вторых соревнованиях пытаются упросить, чтобы он помог настраивать упрямую технику, на которой регулярно не отображается строка шестой дорожки — это быстрее и проще, чем каждый раз вызывать техническую бригаду, потому что Сергей — вот он, на бортике, никуда не денется от своих спортсменов. А Разумовский минут пять будет набивать себе цену, а потом согласится помочь, хоть и будет выпендриваться. Согласился бы раньше, сразу поправляет себя Дубин: теперь ведь система старта-поворота у них будет новая, Хольтовская, только вчера клерки в одинаковых костюмах и рабочие в спецовках заносили в спорткомплекс тщательно упакованные в специальные кейсы широкие прямоугольники — новое соревновательное оборудование, а к ним прилагается и бригада технических специалистов, которых Хольт держит специально для крупных соревнований и никого чужого к своей технике не подпускает. Тумбы, кстати, поставили вместе с возвращением обыкновенных бортов, но не инновационные, а прежние, хоть и обновили на них эмаль и наждачку. Игорь презрительно скривился, Сережа закатил глаза: оба до сих пор не верят, что Хольт действительно предоставит бассейну свое новейшее оборудование, а не просто пообещает. Диме хочется верить. А новые тумбы… что же, Хольт явно захочет презентовать их ярко, с размахом, как в прошлый раз чуть больше года назад, а это не получится сделать сейчас, почти в межсезонье. Август Фердинандович, судя по всему, любит, чтобы было красиво. Спортсмены строятся вокруг (ровная линия, конечно же, не получается даже несмотря на ряды плиток на полу и выходит нечеткий полукруг), Лиза, метнувшись к рюкзаку, встает ко всем с небольшим опозданием, протягивая тренеру несколько листов бумаги в прозрачном файле. Значит, не забыла. Очень хорошо. С сиротами мороки всегда много, нужно собирать и писать огромное количество бумаг, и если согласия на обработку персональных данных и прочую чушь он может заполнять самостоятельно, то часть документов они должны сами принести из детдома — Дима бы собрал полный пакет нужных справок и просто делал бы копии к каждым соревнованиям, но чаще всего требуют новый экземпляр. А еще нужны допуски от РУСАДА, кто их только придумал… Бумажная волокита порой убивает, но зато позволяет лишний раз не думать о себе и личных проблемах. — Ваня, — Дубин находит глазами второго детдомовца в своей команде, — ты пакет документов для соревнований принес? — Нет, — отвечает он еле слышно, комкая в руках черную шапочку. — Дмитрий Евгеньевич, забыл справку взять, завтра принесу обязательно! Дима спускает на кончик носа очки и с силой сжимает двумя пальцами переносицу. Нет, он любит их, всех своих спортсменов, но почему они такие бестолковые иногда? Главное сейчас — не сорваться криком и не испортить настроение ни себе, ни команде, потому что впереди еще целый день. — Вань, давай договоримся, — очки возвращаются обратно, бумаги в руке совершают взмах, Дима глубоко выдыхает и решает, что все-таки орать не будет. Он вообще редко повышает голос, только если надо докричаться через десять-двенадцать метров воды до спортсмена в двух шапках: его все слушают и так. По крайней мере, в команде. — Либо завтра у меня на руках будут все твои документы, либо на соревнования ты не едешь, потому что за каждым из вас ходить и упрашивать я не собираюсь. Это всех касается, на будущее. Договорились? — Договорились, — отвечает нестройный (устали после тренировки) хор голосов. Дубин доволен. Как наставник он донельзя тоталитарен, как и любой другой тренер спорта высших достижений — иначе ведь и не добьешься ничего, но после тренировок дает немного послаблений, считая, что под постоянным прессом атлеты начинают ломаться и ни к чему хорошему это не приводит: кукуха едет, результаты встают. Пока спортсмены собирают разбросанный по бортику инвентарь и складывают его в сетки, старательно пытаясь не перепутать свои и чужие калабашки и трубки, Дима поправляет широкую ленту секундомера — сплошная синтетика, зато не натирает шею, на синем фоне строкой тянутся белые буквы «ВФП» — и собирает разложенные по подоконнику бумаги. Двенадцать файлов, еще семь должны донести завтра-послезавтра, и можно будет все сканировать и составлять единый документ для заявки. Он улыбается, складывая папки в аккуратную стопку, кладет сверху ежедневник, подхватывает картонный стакан; счастлив без причины, радостен без повода. Просто у Августа ван дер Хольта красивые руки со странным черным матовым кольцом на среднем пальце. Просто он приносит ему кофе с такими названиями, которые и не выговоришь. Просто… Просто. Просто Хольт просто носит ему просто кофе. Просто в шесть утра. Без какого-либо подтекста, в котором так старается убедить его Разумовский. Сам Сережа сидит на столе в тренерской с яркой жестяной банкой в одной руке и стилусом в другом, что-то черкая им в лежащем на коленях телефоне, принтер с тихим шорохом выплевывает листы очередных документов, на столе в ряд стоят бутылки с водой, лампа на потолке еле заметно мигает. Рабочая утренняя идиллия, и Дубину больше ничего не надо — если только стакан кофе и обладатель дорогого пиджака на пластиковом сту… Стоп. К хорошему привыкают быстро, и приходится себе напомнить, сколько раз его бросали. Три из трех. Комбо. Больше он в это не полезет, все равно от работы отвлекает. — Ну что, твоя электричка пришла по расписанию? — Интересуется Сережа, делая глоток энергетика. — Ты о чем?.. — Хольта опять нелегкая приносила, да? Парень молча кивает и, достав из кармана ключи, открывает сейф. В сейфе у каждого из тренеров — свой ящик, в котором хранят обычно всякую мелочь — секундомеры, зачетные книжки спортсменов, свои ежедневники, упаковки чая, шариковые ручки, которые нельзя оставлять без присмотра, иначе их нагло заберут; а ключ подходит ко всем отсекам, запасной дубликат вообще обычно лежит на самом сейфе. На дверцу отсека Дубина небрежно прилеплен именной бейдж, который им выдали еще прошлым летом, но который он ни разу не надел. Ему нужно сложить туда документы, а еще — спрятать лицо от Сережи, который продолжает осыпать его колкостями уже недели две. Разумовскому совершенно справедливо не нравится Хольт, который несколько лет заставляет плясать под свою дудку половину спортивного мира (а сборные Российской Федерации — особенно), но Диме кажется, что друг все чаще видит скрытый смысл смысл там, где его нет. — Ну и когда он позовет тебя на свидание? — Какое… свидание? — Дима распрямляется так резко, что едва не вписывается виском в стальную дверцу сейфа. — Обыкновенное! В ресторан, кино, музей… Куда еще может пригласить такое богатое недоразумение, как ван дер Кринж?.. О! Оперу послушать. Кстати про оперу, — стилус в руках Сережи делает круг и указывает острием на Диму. — Ты не хочешь сходить со мной на «Князя Игоря»? Нет?.. Зря! Дубин мотает головой: на знаменитую оперу Бородина, сережину любимую, они ходили трижды, он либретто уже наизусть помнит, а еще ему больше нравятся мюзиклы. И вообще — какое нахрен свидание? Разумовский забыл, как Дубин выглядит, что ли, раз предполагает, что его кто-то может на подобное пригласить? — Сереж, почему он должен позвать меня на свидание? — Потому что он уже почти два месяца приходит к тебе по утрам на тренировки, носит кофе, сидит там с тобой по два часа, болтает, а еще — к тебе единственному на собраниях нет претензий. Остальные по его словам или хреново работают, или нарушают устав корпорации, или… — К Федору Ивановичу тоже нет претензий, — Дима делает слабую попытку защититься, но не выходит, и Разумовский лишь отмахивается: — Федор Иванович — главный тренер сборной, и если у Хольта будут к нему претензии, то тут я бы беспокоился скорее о Хольте, потому что такой наглости Федерация уже не выдержит. И не переводи тему! По-твоему, тот факт, что он ради тебя он встает в пять утра, — недостаточный повод для свидания?! — Недостаточный. Дима бы и не сказал, какая причина может быть «достаточной». И при чем тут Хольт? — Разумовский, угомонись, — он закрывает сейф. — Может, он так пытается выяснить что-нибудь о… сборной? Федерации? В целом о нашем спорте, надо же ему как-то планировать, чем будет заниматься его компания?.. Не знаю. — В шесть утра и с кофе? А ты не думаешь, что он на тебя просто запал? Дима почти зло проворачивает ключ, вымещая на нем неожиданное раздражение: Сережа — хороший друг, но совсем не видит границ, когда пытается влезть в чужую личную жизнь.

***

Пятница начинается странно: сначала привычный к более раннему подъему организм упорно не хочет просыпаться, и Дима, вставший в восемь утра, на три часа позже привычного, чувствует себя разбитым и озадаченным из-за этого до первой кружки чая (ему обещали, что здоровый сон в девять часов должен помогать чувствовать лучше, так какого черта происходит?), а затем ощущает себя полным идиотом, когда в поликлинике спортивной медицины старается доказать, что он вообще-то — тренер. — Молодой человек, я не буду ставить вам допуск, — регистратор за стеклом хмурится и по стойке толкает бумаги обратно к юноше. — Сколько раз вам повторяли, что мы не ставим печати, когда спортсмены приходят? Всем говорим, всем повторяем, но нет, все равно приходят спортсмены по одному, куда только ваши наставники смотрят? Понятно вам, молодой человек? Пусть тренер приезжает и на всю команду получает разрешение. Посылают мальчишек, а потом удивляются, почему в документах ошибки… К середине речи Дубин начинает понимать, где просчитался: черная кожанка поверх свитера, встрепанные волосы, рюкзак на одно плечо и заспанное лицо делают его моложе лет на пять, и нет даже строго костюма с галстуком, который обычно хоть как-то спасает положение на официальных мероприятиях. Вновь на те же грабли. — Давайте еще раз сначала, — он вздыхает и под осуждающим взглядом женщины лезет в карман за паспортом и тренерским удостоверением. Вообще темно-синяя книжечка с фотографией и кучей печатей, больше похожая на обычный студенческий билет, за все годы работы не пригодилась ни разу, на работу он всегда проходил по электронному пропуску-карте. — Меня зовут Дубин Дмитрий Евгеньевич, я тренер команды «Санкт-Петербург-1», вот мои документы, — протягивает сквозь крохотное окошко между стойкой и стеклом, — поставьте, пожалуйста, печати о допуске в медкарты спортсменов. Регистратор ворчит что-то о том, что молодежь вконец обнаглела, разучилась прилично одеваться и растеряла манеры, но печати все же ставит, и стопка справок с синими кружками на них растет с удивительной быстротой. И правда, дольше ехал… — Спасибо! На улице ветер бросает в лицо остатки листьев, и Дима быстро застегивает кожанку, спасаясь от ледяных порывов. Вниз по высоким мраморным ступеням, — поликлиника занимает очередное историческое здание с колоннами и яркими мозаиками на стенах, и это, честно сказать, лучше, чем многие серые новостройки — перебежать через дорогу и, поправив на плече лямку рюкзака, облокотиться на кованый парапет. Приходить на набережную и подолгу смотреть на воду, стараясь привести в порядок мысли — давняя, еще со времен собственных тренировок привычка. В голове — такой хаос, что другим людям показывать стыдно: нужно долго наводить порядок и раскладывать все по полочкам. Зачем он приходит? Для чего? Неужели ему правда интересен Дубин?.. У Хольта, безусловно, есть миллиардерский шарм: отточенная наглая улыбка, идеально уложенные волосы, хорошо пошитые костюмы, аккуратные украшения, выглядит дорого, звучит дорого… Впрочем, на Диму такое не действует, потому что богачей в своей жизни он видел достаточно — кто-то из них пытался подкупать спортсменов на крупных соревнованиях, кто-то видел в нем приятное дополнение к собственным деньгам, которое можно водить под руку на пафосные мероприятия. Подкупает не аура богатства или власти — другое. Внимание. Искреннее внимание в темных глазах, которое словно разматывает с него привычные слои светоотражающей пленки, за которой парень привык прятаться. Мысли раскручиваются, расплетаются, улетают к медленно текущей воде — вон, прочь, куда подальше, только Августа Фердинандовича выкинуть из головы не получается: он крепко обосновался посреди сознания, поправил лацканы пиджака, закинул ногу на ногу, сидит, улыбается. Диме его улыбка нравится, по крайней мере, когда Хольт не выпендривается и не скалится идеальными зубами так, будто вот-вот вцепится в горло. Вода, как и всегда, успокаивает, и спустя пару минут Дубину удается убедить себя, что все у него в порядке и Хольт не выбивает его из колеи. Вот совсем. Ни капельки. На запястье мягко вибрируют часы, оповещая о новом сообщении, почти сразу отзывается телефон в кармане кожанки. Иногда кажется, что экосистема связанных между собой умных приборов может свести с ума (Игорь вообще при виде подобного фыркает и шутит о том, что хоть кто-то должен быть умным — не хозяин, так пусть хотя бы его смарт-часы), но в большинстве случаев она удобна. Дима предпочел бы обычные механические часы с ремешком из стальных пластинок, как у Федора Ивановича, но за пять лет он сломал таких три штуки, забыв их снять перед тем, как пошел плавать — пришлось перейти на водонепроницаемую электронику. Пишет Разумовский: кидает любимый стикер с Тиньковым и за несколько секунд отправляет с полдесятка привычно бесцеремонных сообщений. «ты явишься на обеденный перерыв?» «надеюсь, тебе не сожрали в поликлинике» «кстати, на утреннюю Хольт приходил. пришел, тебя не увидел и сразу ушел печальный» Следующее уведомление — опять стикер: недовольный Тиньков и подпись «сомнительно, но окэй». Что именно означает «Окэй», понять невозможно: может, «слава богу, что директор свалил», может, «я верю, что ты смог пережить наших спортивных врачей», а может, «да-да-да, я делаю вид, что поверю тебе, будто Хольт действительно ходит к тебе чисто из любопытства. коне-е-ечно». Дима не может не улыбнуться. Манера общаться у Сережи действительно очаровательная, главное к ней привыкнуть. Он набирает в ответ короткое «не сожрали, скоро приеду на дневные тренировки», поправляет на плечу лямку тяжелого рюкзака (неужели медкарты действительно весят так много?..) и идет обратно к машине: уже во вторник, всего через три дня, надо будет ехать в Тосно, на Чемпионат и Первенство федерального округа, и отдыхать совершенно нет времени. …Тосно — крохотный тридцатитысячный городок на юго-востоке от Петербурга, в котором, со слов Сережи, из хорошего есть только открытый чуть больше десяти лет бассейн «Лазурный», и тот по оформлению внутри больше похож на советские спорткомплексы: голубые стены и голубая же плитка чаши. По полупустым дорогам с утра — полтора часа на машине или чуть больше двух на автобусе, если верить навигатору. Разумовский шепотом ругается на бюрократов из Федерации Плавания, которым пришло в голову запихнуть крупнейшие соревнования округа даже не в пригород Питера, а вообще не понять куда, отодвигает сиденье в машине, чтобы вытянуть ноги, и несколько минут без остановки просит Диму включить музыку. — Нет. — Ты предлагаешь еще час ехать в тишине?! — Если ты хочешь ехать под Баха, то надевай наушники, — мягко отвечает Дима, одним движением выкручивая руль, — потому что кажется, что нас отпевают, когда звучит орган. — А… — И попсу тоже включать не буду. Не надейся. И вообще, не кричи, пожалуйста, дети спят. Сережа фыркает, но не обижается. Дима знает, что многих напрягает его привычка ездить в тишине, но Разумовский привык за несколько лет и их договоренность знает отлично: утром машину ведет жаворонок Дима, вечером на водительское место садится привыкший к позднему отходу ко сну Сережа; а кто за рулем — тот и выбирает музыку. Тем более, что сзади действительно «дети спят». Обычно на соревнования до всероссийского уровня или когда не нужно ездить в другие регионы, спортсмены добираются сами, но Дубин по доброте душевной каждый раз подвозит двух-трех человек из своей команды, которые не могут добраться сами. В этот раз на заднем сидении в обнимку со своими рюкзаками дремлют Лиза, Ваня — еще один сирота из того же приюта, что и девушка, только немного постарше, и притащенная любящим тренером за воротник Лера. Макарова о чем-то шепчется с Лизой («Красивый браслет!» — «Нравится? Я всем плету, даже у Дмитрия Евгеньевича есть. Хочешь, и тебе сделаю?»), Ваня залипает в телефон, но спустя уже десять минут все трое почти лежат друг на друге, окончательно заснув и тихонько сопя носами. Немудрено — еще нет и семи утра. Валерия изначально планировала добираться самостоятельно, с пересадкой на двух автобусах, но согласилась быстро, потому что — не поспоришь же — на машине гораздо быстрее, чем на общественном транспорте. Дима не был против внезапного пассажира: Лера — самая младшая из спортсменов взрослой команды «СПБ-1», четырнадцатилетний подросток, и ее любят многие, стараясь помогать и оберегать по возможности. Иногда девчонку надо оберегать от ее же тренера, но за такие разговоры Разумовский может откусить голову. — Он, кстати, правда расстроился, когда пришел, а тебя нет, — прерывает сонное молчание Сережа. — Ну, Хольт. Даже спросил меня, где ты. — И что ты ему ответил? — Что ты остался у любовницы… двух… и проспал, — хмыкает парень. Дима позволяет себе на секунду оторваться от дороги и мрачно смотрит на него, хмуря светлые брови. — Ладно, ладно, говорить такое про тебя нельзя, потому что никто не поверит! Дубин отворачивается. Значит, Август Фердинандович приходил. Искал его?.. Расстроился?.. Разумовскому можно верить, потому что он может язвить, стебать, откровенно издеваться, но врать без совсем крайней надобности не станет. Или просто хочется верить? Остаток дороги проходит в тишине: Сережа, как и спортсмены, достает наушники и засыпает, прислонившись виском к стеклу, а сам Дима гоняет в голове по кругу одни и те же мысли. Думать про Хольта не нужно. Нельзя. Но хочется, как же хочется… Спорткомплекс — похожее на другие бассейны здание из стали и стекла, отражающее всеми стенами небо — в Тосно холодный, с гуляющими везде сквозняками, проникающими даже в чашу бассейна, поэтому спортсмены сразу после выхода из воды спешат как можно быстрее вновь залезть спортивный костюм — да, прямо на мокрое тело, потому что даже так теплее, чем идти до раздевалки и вытираться и одеваться там, а приехавшие первый раз тренеры делают вид, что не мерзнут в футболках. Уже наученный горьким опытом прошлых лет Дима надевает спортивную форму команды: темно-синие прямые штаны и такую же толстовку с белой надписью «тренер» на спине. Знает, что в чуть мешковатом костюме выглядит еще субтильней и младше, особенно рядом с Сережей в джинсах и его любимом фиолетовом пиджаке, но ничего поделать с собой не может — за годы словно врос в форму, настолько она стала привычной и естественной, особенно рядом с водой. Они приезжают рано, но совсем не первыми: в восемь утра начинается мандатная комиссия, и за пятнадцать минут до нее половина тренеров уже толпится в тесном помещении, где едва хватает стульев на всех. Дима замечает, как Сережа едва заметно кривится: хоть и не принято ругать принимающую соревнования сторону, но все же чувствуется, что до уровня «СПБ-1» бассейн совсем не дотягивает. Шумно, суетливо и даже весело; кого-то они знают еще со времен собственных соревнований, с кем-то плавали (таких людей крайне мало, но все же они есть), с кем-то встречались до этого, и три минуты в коридоре превращаются в десять, потому что со всеми нужно поздороваться и перекинуться хотя бы парой слов. Федор Иванович тоже здесь — наверняка приехал раньше всех и теперь руководит процессом. На него косятся почти благоговейно: еще бы, все-таки главный тренер сборной страны. — Правду говорят, что вас Хольт выкупил и теперь наводит свои порядки? — Спрашивает шепотом сидящая справа от Сережи тренер вроде бы из ЦСКА, имени которой Дима не помнит, хоть они и пересекались пару раз на городских соревнованиях. — Угу, — невнятно отвечает он, листая лежащую на коленях папку и перепроверяя документы в прозрачных файлах: пусть они оба уверены, что все справки собраны правильно, суровость главы мандатной комиссии известна многим и заставляет нервничать. — Выкупил. Везде установил свои порядки, издевается над нами и собирается окончательно подмять под себя сборную, но зато повысил тренерскую ставку. — На много? — Не-а. К их разговору прислушиваются и другие тренеры, смолкают, подсаживаются ближе: про Хольта среди профессиональных спортсменов и особенно среди их наставников ходит множество слухов, не говорят, пожалуй, только, что он младенцев ест и кровь пьет, поэтому неудивительно, что многие хотят послушать. А ведь он тоже просто человек, а многие этого не понимают. К Диме мысль приходит неожиданно и заставляет уйти в себя на несколько минут. Августа Фердинандовича дубин особо не выделяет среди других, — такой же человек, как и остальные, со своими плюсами и минусами, горестями и радостями, чуть больше денег, чуть меньше родного позвоночника — но у многих он вызывает лишь отторжение. Сумасбродный миллиардер с выебонами. Тиран, решивший, что может диктовать свою волю другим. Урод, бьющийся током. Черт возьми, как же ему порой должно быть больно от такого. — Почему вообще мандатная комиссия проходит за час до начала соревнований?! Вчера нельзя было провести? — Раздается недовольный мужской голос с задних рядов. — А аккредитацию когда будем получать, на торжественном закрытии? Соревнования начинаются, безусловно, своим чередом для тренеров: у двух из команд задерживается самолет, и поэтому выдача допусков переносится на утро перед первым соревновательным днем, табло во время разминки мигает и выдает сплошные зеленые квадраты вместо цифр на половине дорожек (тренеры из Петербурга мстительно заявляют, что все-таки надо было проводить ЧиП в одном из бассейнов Питера), аккредитацию — плотные яркие пластиковые прямоугольники на широких лентах — на себя и спортсменов получают впопыхах; и из-за церемонии открытия и проб оборудования соревнования начинаются с опозданием почти на час. Дима не хочет знать, во сколько они закончат. Даже на этапах Кубка федерального округа последние заплывы прошлись в седьмом часу вечера, а сегодня, когда поплывут в первой сессии взрослые и во второй юниоры и юноши-девушки, соревнования рискуют затянуться до ночи. Ладно, первый день — всегда самый тяжелый… Он выдает спортсменам аккредитацию перед разминкой, пересчитывает по головам, — отлично, все доехали, все вышли на чашу бассейна — и первые заплывы смотрит в компании Сережи и Федора Ивановича. От их команды выступает пятьдесят семь спортсменов, шестая часть от всех участников соревнований. Диме нравится, пусть от каждый соревнований он и испытывает странный набор ощущений: все еще непривычно, что сам не плывет, но уже выводит своих воспитанников на старт. Очень непривычно. Но хорошо. …Лизой Дубин доволен не до конца, — «Зачем отпустила последние пятнадцать метров? Проплыла бы по лучшему» — результат Вани удивительно хороший, остальные его спортсмены проплывают более-менее ожидаемо, и он выделяет маркером в протоколе тех, кто вошел в тройку призеров. Рядом переминается с ноги на ногу, зябко кутаясь в полотенце после заплыва, Лера, явно ждущая ругани от тренера. Она тоже устала, потому что сначала долго ждала свою дистанцию, последнюю в соревновательном дне, а потом работала полтора километра, и теперь ожидает нагоняя без страха, с каким-то обреченным смирением. — Молодец, — неожиданно бросает Сережа, коротко сжимая плечо девочки. — Давай домой, отдыхай. Завтра надо и на восемьсотке отобраться на Росиию. Просрешь остальные отборочные — убью, — ласково обещает он. Лера пищит что-то невразумительное и, явно замерзшая, уносится в раздевалку. Соревнования продолжаются. Дима изо всех сил старается не думать о Хольте.

***

Сережа ловко перемахивает через ступеньку, длинные ноги слушаются, будто и не болели до этого две недели: голени и бедра ноют, но это приятная усталость после пяти дней соревнований без минуты на отдых, а не постоянная острая ломота в коленях. Вчера, в пятницу, в Тосно все остались до самого конца награждения, начавшегося лишь в девять, а в субботу тренировки никто не вел — спортсмены отдыхали, тренеры отсыпались. Он мог бы спать и дальше, но три часа дежурства, во время которых он обязан находиться на бассейне, до семи вечера никуда не деваются, и приходится идти на работу. Впрочем, на дежурстве, когда нет тренировок, все заняты своими делами: в студенчестве они готовились к семинарам и писали курсовые, сейчас — заполняют очередные документы или просто залипают в телефонах, хоть это и против правил. Он шутя вскакивает на бортик, идет, почти пританцовывая, все двадцать пять метров, высматривает на ходу знакомую черную шапочку. Двигаться легко, дышать — еще легче, настроение действительно хорошее из-за множества причин: колени прошли, Хольта он не видел целую неделю, с Игорем тоже почти не пересекался, его спортсмены все улучшили результаты, через полчаса должен подойти Дима, чтобы написать отчет по соревнованиям; и на нулевой дорожке он замечает Олега. О нем ему известно мало, лишь имя и множество догадок. Сережа предполагает, что мужчина военный или полицейский (откуда столько шрамов еще может взяться?), на несколько лет выпавший из обычной жизни — глаза у него, внимательные и словно постоянно ищущие подвох, становятся искренне непонимающими, когда речь заходит о, казалось бы, привычных вещах. За те несколько недель, пока они общаются, Олег меняет костыли на тяжелую трость с простым набалдашником и выглядит в целом здоровее, чем раньше. Разумовский в первый раз заговаривает с ним от скуки, а потом неожиданно втягивается и помогает мужчине несколькими упражнениями. Подобная травма ноги — не первый и не последний случай, такие Сережа прорабатывал и в теории еще во время учебы в вузе, и на практике, когда курсе на третьем всерьез задумывался уйти не в спортивное плавание, а в адаптивное и лечебное направления, поэтому технология составления упражнений отработана на отлично. А еще мужчина, кажется, не знает о спорте почти ничего. — Привет! — Сережа машет ему за несколько дорожек. — Как твоя нога? Олег на привычной нулевой дорожке — зеленая полоса разделителя, бортик, досточка рядом. Значит, уже плавал. Разумовский, скинув тапки, садится на бортик и свешивает ноги в воду. Против всех правил, конечно, но с подоконника разговаривать будет неудобно, а за стулом нужно идти аж на другой конец бассейна, чего после пяти дней беготни по бортику не хочется совсем. — Да нормально, — пожимает плечами Олег. — Четыре бассейна проплыл без остановки, как ты говорил. Вадик, правда, сказал, что я как бабка, потому что с такой же скоростью передвигаюсь, но это мелочи… Кстати, ты в отпуск уходил? — Почему?.. — А куда человек может пропасть на неделю с рабочего места? Хороший вопрос — очередной, кажущийся Сереже немного глупым, но явно закономерный и логичный от человека, не связанного с миром спорта. Приходится объяснять и про соревнования, и про поездку в Тосно («Это где?» — «Географически в двух часах езды, морально — на девятом круге ада»), и про разницу между первенством и чемпионатом. Олег слушает внимательно, кивает (Разумовский вдруг задумывается, насколько тому не идет мокрая тканевая шапочка) и не отодвигается, когда Сергей, болтая ногами, задевает щиколоткой его плечо. Кажется, его совершенно не волнуют тканевые тейпы на чужих ногах, и Сережа за это благодарен, потому что в его окружении люди или знают про его травму и поэтому дышать на него лишний раз боятся (это бесит), или без остановки задают вопросы про колени (это бесит вдвойне). — И прям весь день соревнования? Один… забег или как вы это называете? — Что? Нет, нет, — Разумовский смеется. — На каждый день приходится несколько дистанций, хотя иногда они затягиваются на несколько часов. Например, полтинников было шестьдесят заплывов только у мужчин, полторашек — шестнадцать… — «Полтинников»?.. — Пятьдесят метров. Ну, или два бассейна, если по простому. Интересно, он догадывается, что перед ним олимпийский чемпион и рекордсмен мира? Знает? Или, думает парень, Олег в совершенно другой системе ценностей и ему на это плевать? За окном темно, — ноябрь же, сумерек почти нет, был день и сразу ночь — но мужчина, судя по всему, домой не торопится. Хорошо. Он знает, что Дима не любит дни сразу после соревнований, чувствуя себя опустошенным, но на Сережу каждый раз сходит удивительное спокойствие. Первенства — всегда стресс, но после них можно целые сутки отдыхать (если не считать дурацких дежурств, конечно же) и наслаждаться заслуженным выходным. Ноги наконец перестают болеть, две недели — четко, как в календаре — на обезболивающих, которые все равно не помогают, прошли, и теперь он может позволить себе сгибать колени и спать не в наколенниках и лежа строго на спине. Он иногда даже завидует Дубину: тот ушел из большого спорта без сильных травм (левый локоть не в счет, подумаешь, всего лишь проблема со связками) и от подобных последствий избавлен. С Олегом они болтают обо всем подряд, старательно обходя темы работы и семьи, и Разумовский почти пропускает, когда из тренерской выходит Дима. На нем — очередная светлая рубашка невнятного зеленого оттенка и джинсы, в руках — ноутбук, и выглядит он так, словно последние сутки не спал. Впрочем, Сережа знает, что и сам отчасти похож на оживший труп. Немудрено, после Чемпионата-то. — Давно вы с ним дружите? — Кивает на идущего к ним парня Олег. — С детства? — Не-а, — чуть подумав, пожимает в ответ плечами Сережа. Вода приятно холодит ступни, и он медленно вытаскивает ноги и обувает тапки. — Лет пять, наверное… Да, как раз пять лет, с прошлых Игр, до этого почти и не общались, так, в одной команде просто плавали. Олег смотрит снизу верх недоуменно, хмурит темные брови: — Так Олимпиада раз в четыре года! — Ее переносили же. — Переносили?.. Он, кажется, правда слышит про это впервые, и сейчас непонимающе хмурится уже Разумовский: из какой вообще вселенной Олег, раз не в курсе? Где был все эти годы? Ответить он не успевает, отвлекаясь на нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу Диму: они оба знают, что собрались на работе специально и оба же хотят как можно быстрее уехать, потому что дома, сколько бы они не старались, отчеты и аналитика выступлений спортсменов упорно не пишутся. Сережа уверен, что атмосфера не та. Дима обычно говорит, что после соревнований дома хочется только умереть, но никак не работать. — Договорим через полчаса? — Предлагает Сережа, нехотя поднимаясь с бортика. — Надо по соревнованиям аналитику писать, а то нас старший тренер прибьет, мы и так два последних этапа отборочных не написали… Олег неопределенно пожимает плечами. — Давай в тренерскую пойдем? — С надеждой спрашивает Сережа, но Дима непреклонен: — У тебя дежурство, ты должен находиться на бортике. Хочешь, чтобы тебе штраф прилетел за неисполнение обязанностей? — Какой же ты все-таки зануда иногда… Документ пишется по привычному шаблону: дата, место, статус соревнований, три таблицы — с отборочным, ожидаемым и реальным результатом пловцов, краткий список ошибок по каждому, общий вывод… Структура давно знакомая, даже порядком надоевшая, поэтому Разумовский умудряется одновременно забивать в документ данные, качать ногой — какой же все-таки кайф иметь возможность свободно двигаться без боли! — и время от времени подкалывать Диму. Удержаться невозможно: слишком забавно он реагирует. — …А пригласи ты Хольта на свидание! Долго он будет смотреть на тебя влюбленными глазами? — Нормальные у него глаза. Карие, обычные, — огрызается Дубин, не отрывая глаз от листа протокола. — Что у Макаровой с результатом на «полторашке»? Здесь не пропечатано. — Хреново у нее с результатом. Сейчас, где-то у меня было… Так, ты не отходи от темы! Давай, или приглашай на свидание его, или хотя бы скажи, чтоб на бассейн перестал ходить, а то работать невозможно. — Это не так работает, — Дима качает головой. — Нельзя просто подойти к человеку и сказать: а пойдемте на свидание! — Спорим, работает? Смотри! Сережа легко вскакивает, на ходу одергивая футбоку, потягивается и, подмигнув Диме, в несколько шагов доходит до воды — к отдыхающему после очередного заплыва Олегу. — Олег, не поделишься номерком? — Он наклоняет ближе и шепотом спрашивает. — Сильно у Димы охреневающее выражение лица? — У коллеги твоего? Очень, — серьезно кивает Олег. — Ты прикалываешься сейчас или?.. … — Это был самый ужасный подкат, который я видел, — признается Дубин подходящему к нему другу. — Пошло и плохо. Ты так не вел себя, даже когда еще в сборной регулярно искал себе приключений на жопу и отношений на одну ночь. — Зато рабочий! Ты и дальше сиди рядом с Хольтом, а мы пойдем на оперу! — Да мне он даже не нра!.. Разумовский с улыбкой показывает записанные на тыльной стороне ладони десять цифр. У Димы нет слов.