Олимпийский цикл

— Ты вообще учиться собираешься? — Весело спрашивает Август у валяющейся на диване сестры. Мико нехотя отрывается от книжки, смотря на брата, как на последнего дурачка: — Ты ж меня сам забирал со школы, когда нас на каникулы отпустили, а теперь возмущаешься. Так что давай работай, а у меня пока отдых. Старания Августа быть нормальной семьей она ценит, но не понимает, зачем по-прежнему работать, если уж она приехала. На один день мог бы сделать перерыв! Мико полулежит на диване, закутавшись в плед и подложив под плечи подушку. Диван — кожаный, холодный и отвратительно скользкий, вообще не приспособленный, чтобы на нем сидели живые люди. И как только брату пришло в голову его купить? Ответ приходит сам собой: несмотря на все недостатки матовая и темная мебель выглядит действительно стильно и дорого, все-таки чувство стиля на предметы интерьера у Августа есть. На всю остальную жизнь, включая одежду, еду, украшения и мужиков, вкуса у него нет. Бестолковый. И книжка, которую она стойко пытается преодолеть уже третий день, тоже какая-то бестолковая, началась как детектив и антиутопия, а через сто страниц превратилась в какую-то розовую любовную жижу; и все, что ей осталось — рассматривать поверх страниц брата, сосредоточенно печатающего что-то в ноутбуке. Весь в работе, а на сестру времени нет — опять. Мико его любит — любого, что бы он ни творил, все-таки брат, кровь от крови, единственная семья, которая у нее осталась; но вот работу и спорт, из-за которого у него эта работа и возникает, терпеть не может. Но, как будто ей было мало брата-трудоголика, вселенная щедро подкинула ей в дополнение к нему такого же ненормального Дмитрия. Где Август его нашел, на помойке? А она, между прочим, не просила! На самом верху двести пятьдесят седьмой страницы — дурацкая цитата: «Любить — это больно», и Мико, не сдержавшись, громко фыркает. Больно — спиздануться с электрического самоката коленями на асфальт (она точно знает, три шрама осталось, швы накладывали, брат хватался за голову, орал и бил врачей током), а все остальное — норм. Роман начинает казаться еще более идиотским, такой даже и в Августа швырнуть будет не жалко, когда совсем сильно бесить станет; возможно, брат даже орать не станет, все-таки не его любимый Шекспир. Мужчина отрывается от монитора, смотрит на сестру, даже брови поднимает вопросительно, но возвращается к работе, увидев, что все хорошо. Ну и пошел нахер тогда. Она захлопывает книгу демонстративно громко. Подобное в этом кабинете не дозволяется никому, здесь даже дышать шумно нельзя, как и валяться на диване — только ей можно. Можно притащить сюда плед — все-таки уют Август создавать совершенно не умеет, у него всегда лишь дорого и бездушно — скинуть обувь, потребовать заварить чай; лишь она имеет право говорить «я хочу домой, давай быстрее» и обнимать самого влиятельного человека в мире спорта, просунув руки под пиджак. Точнее, была уверена, что это ее исключительное право, а потом появился Дмитрий. Очкастый, белобрысый, какой-то бесцветный и невзрачный — как только брат его выбрал? Чем смотрел? Сам Дмитрий возникает в кабинете неожиданно: заходит без стука, осторожно прикрывая дверь, и улыбается — просто так, без подвоха; а Август аж подскакивает из-за стола, едва не ударяясь бедром о столешницу. Мико закатывает глаза, глядя на влюбленного брата, обнимающего светловолосого тренера. Раньше ей нравились романтические книги, а теперь достаточно смотреть на Августа, чтобы увидеть мелодраму и розовые сопли. — Все! Мы закончили подключать электронику и готовиться к завтрашним соревнованиям. Судей вроде хватает, кроме поворотной части, щиты висят, табло работает, программа не тупит… Протоколы с утра распечатаем, аккредитацию я вроде раздал всем, кто хотел сегодня забрать… Если ты все сделал, можем ехать домой. — И завтра ты к девяти утра на соревнования? — Август хмурится. — К семи тридцати, — хмыкает Дима. — Старшие, кто не соревнуется, отплавают и отдыхать пойдут, а средний состав как раз выйдет на разминку. Брат лишь недовольно качает головой и длинно вздыхает, а Мико, не сдержавшись, — у них с Августом все-таки абсолютно одинаковое отсутствие терпения — зло ляпает: — А может, он не на соревнованиях будет? Откуда ты знаешь? Дима смотрит на девчонку сверху вниз и не может отделаться от навязчивой мысли, что выражением глаз она похожа — нет, даже не на Августа — одновременно на Тему и Лизу, двух его любимцев. Все трое упрямые, не любящие идти на компромисс; а в случае с Мико это все усугубляется фамильным характером. Наверное, поэтому он на нее и сердиться не может — как сердиться на смесь родных спортсменов и любимого Августа? Пожалуй, он девочку даже понимает. Он пытался несколько раз поговорить с Мико, но та оказалась еще упрямее, чем старший брат: обзывала Диму содержанкой, хлопала дверью своей комнаты и ворчала оттуда, что Августу не следовало никого в дом притаскивать. — А где я буду, Мико, если не на соревнованиях? Дима спрашивает устало, но совершенно открыто, не отводя взгляд, успев запомнить, что хитрить с подростками бесполезно — они все равно победят в этом споре — а вот вопросы в лоб часто ставят их в тупик. Мико тоже смущается и мгновенно отводит взгляд, пряча глаза под черной челкой, но старается позиций не сдавать: — Не знаю! Может быть, к любовникам пойдешь? — Сразу к нескольким? — Невозмутимо уточняет Дима, пока Август давится воздухом и явно не знает, что ему делать. Как он вообще сестру столько лет воспитывал, если совершенно не знает, с какой стороны к ней подступиться? Или просто привык, что ему никто никогда не перечит? — Да фиг тебя знает, — бурчит девочка, но больше его не подкалывает.

***

— Твой электрический товарищ будет сегодня? — Спрашивает Сережа, пока они в четыре руки подключают ноутбук и единый рабочий блок к системе. — Все-все, я понял, не сверкай так глазами! Разумовский включает программу, в пару кликов беспроводной мышкой, — лично принес из дома, потому что рабочая давно пытается умереть, но ей никак не дают — выводит на экран списки первого заплыва и поднимает глаза на табло. На черном прямоугольнике быстро вспыхивают номера дорожек, фамилии спортсменов и название дистанции бегущей строкой наверху. — Запустить программу? Или не будем перепроверять? — Запускай, — командует Дима, — как раз до начала разминки успеем. Сережа закатывает глаза (мол, ну зачем, оборудование же Хольтовское, осечек еще не давало, давайте не будем делать лишние телодвижения ради соблюдения глупых правил), но все-таки встает со стула и машет судье на другом конце бассейна. Дают стартовый сигнал, запускается отсчет времени на табло, и несколько уже пришедших хронометристов проходят вдоль тумб, наклоняясь и хлопая по бортам. Оборудование реагирует мгновенно: сразу после нажатия на табло и на экране ноутбука появляются цифры результатов. Сережа поднимает две руки с большими пальцами верх — все супер, все отработало. До официального начала первого дня соревнований — три минуты, спортсмены уже готовятся начать разминку, судьи полностью в белом собираются вокруг поставленных буквой П столов. Через час они расставят стулья и ящики для одежды спортсменов возле каждой дорожки, разложат под бортиком стартовые планки, чтобы сразу взять их при начале дистанции на спине, разберут планшетки и секундомеры — и можно будет начинать. Сереже судить совершенно не нравится, — да что там говорить, его бесит все, что не входит в его непосредственные тренерские обязанности — но между несколькими судейскими должностями он выбирает спортивный секретариат. У хронометристов, засекающих спортсменов, — мокрые ноги, больная спина и постоянные шишки, которые сыплются на них за любую маленькую ошибку; рефери единолично принимает решения по всем протестам и техническим вопросам, которые не оговорены правилами, и постоянно контролирует все происходящее; судьи при участниках в конце первого дня уже могут быть без голоса; а вот судья-секретарь сидит в тепле и относительном покое и контролирует лишь работу программы и верное занесение результатов в итоговый протокол. Это тоже очень сложно, но из всех зол он выбирает для себя меньшее. Дима — вообще нечто среднее между рефери и заместителем главного судьи. Звучит хорошо, но по факту он должен быть готовым встать на место любого из судей и качественно выполнять его обязанности, поэтому к концу сорев будет голодным, промокшим, с едва бьющимся пульсом и трясущимися руками. — Разумовский! — Раздается голос главного судьи над самым ухом. — Что с твоим внешним видом? Он окидывает себя взглядом, оторвавшись от ноутбука: белое поло, шорты и кроксы с высокими носками. Выше пояса — идеально, даже аккредитация на шее весит, придаться не к чему; а ниже пояса все спрятано под столом, никто и не заметит. — Что не так? — Белые штаны по форме где? Ты как на парад судей выходить собрался? Сережа закатывает глаза и нехотя идет переодеваться: как бы он ни хотел отмазаться от официальной части, придется надевать прямые белые брюки (и кто придумал такую форму для судей по плаванию?) и под пафосную музыку идти вдоль бассейна, чтобы потом сделать шаг вперед при пофамильном перечислении главной судейской коллегии. Дурацкая трата времени! — Разумовский, а нормальная обувь? Что это за кроксы? — Они белые! Никто даже не заметит!.. Спустя еще пять минут переругивания с главным судьей он все-таки отстаивает свое право на удобную обувь и садится обратно за стол, чтобы распечатать дополнительные экземпляры стартовых протоколов. — И кто тебя только так учил со взрослыми разговаривать? — Возмущается женщина, прежде чем уйти. — Никто, — огрызается в ответ Сережа, — можете взять в семью невоспитанного сироту и воспитать! Вот за такие выпады его и не зовут судить — Разумовский и не против. Соревнования идут своим чередом: пятьдесят вольный, сотня брассом, минута заминки, чтобы повесить планки и вывесить первые два листа итоговых протоколов, двести спина, первый сбежавший на три минуты подышать в холл хронометрист, первые замены судей… Во время двухсоток он ест домашнюю шарлотку из контейнера, игнорируя завистливые взгляды коллег и стараясь не попадаться на глаза главному судье, чтобы не получить лекцию о том, что он может заляпать форму. Перед финальным заплывом «полторашек» у него даже получается ненадолго сбежать от ноутбука (все равно результаты объединенных заплывов придется заносить в протокол вручную после финиша всех шестнадцати участников) и подойти к Лере. Девочка сидит на стуле перед сильнейшей дорожкой, лениво постукивая себя по бедрам для разогрева мышц, и размеренно дышит, делая паузу между вдохом и выдохом. — Валер, какой у нас план-минимум на эту дистанцию? — Сережа кладет ей руки на плечи, встав за спинкой стула. — Не обосраться, — глухо отвечает Лера, запрокидывая голову. Очки она еще не надела и теперь весело смотрит на тренера снизу вверх. — А план-максимум? — Проплыть так, чтобы от зависти обосрались все остальные! Она смеется — в глазах пляшут искры — и потягивается, сбрасывая его руки с плеч и разминая затекшую спину. Научил на свою голову, это точно. Сережа отходит обратно к судейскому столу, похлопав девочку по плечу, и, ожидая окончания заплыва и хронометристов, отламывает вилкой еще кусочек шарлотки. Олег вчера приготовил этот пирог в каких-то промышленных масштабах, как на роту солдат, весь полукилограммовый контейнер полностью заполнен шарлоткой, он даже половины не съел. Через пару минут подходит старший хронометрист, протягивая планшетку с результатами объединенных заплывов, но Разумовский просит диктовать: так будет быстрее. Левая сторона, первая дорожка, вторая, третья; теперь правые стороны — это уже следующий заплыв… — Сереж, через сколько можно начинать следующий заплыв? — К судейскому столу заглядывает Дима. — Пять секунд, я выведу сильнейший заплыв на табло… — Разумовский нажимает энтер, сохраняя результаты предыдущих пловцов, мгновение смотрит на зеленую плашку и бодро переключается на таблицу со следующим заплывом. — Можно давать старт! Дубин отходит, на ходу поднимая большой палец — показывает готовность стартеру на другой стороне бассейна. Сережа проверяет, что электроника работает исправно: хронометраж запускается по стартовому сигналу, секунды в углу таблицы начинают стремительно меняться (спасибо Хольту за рабочее оборудование, хоть в этом от него польза есть), здесь его работа в ближайшие несколько минут не нужна; и он смотрит финальный заплыв у женщин, привалившись плечом к стене. Колени от долго сидения неприятно ноют. Шарлотку из рук так и не выпускает, получает гневный взгляд главного судьи, мысленно показывает ей средний палец — ну да, иди ищи такого же главного секретаря, готового в одиночку выполнять обязанности трех человек, как найдешь, так сразу можешь высказывать все про шарлотку на рабочем месте и выгонять — и задумчиво наблюдает за Макаровой на старте. Трудности пошли ей на пользу: Лера преодолела скачок роста, освоилась в изменившемся теле и снова начала чувствовать воду, а еще стала гораздо проще относиться критике. И начала огрызаться и пробовать прощупывать границы дозволенного — но так стало даже веселее. Лера неторопливо встает на тумбочку, потягивается, поднимая руки, окидывает весь бассейн взглядом и только в последний момент, по команде «на старт!», опускается, обхватывая пальцами синий наждак и опираясь ногой на треугольную ступеньку. Сережа точно закатил бы глаза от этой примитивной игры на нервах соперников, если бы сам не делал точно так же… Можно было бы не выставлять девочку на эти соревнования, потому что отбора на следующий уровень по итогам не будет, нового разряда не присвоят, но совсем не понятно, как долго продлится международный бан, а лишнее выступление в соревновательной обстановке поможет хоть как-то держать спортсменов в тонусе. Леркин гидрач темным пятном выделяется среди яркой формы других участниц, и Сережа на несколько секунд задается вопросом, откуда у его спортсменки такая тяга к черному — шапку, что ли, ей подарить новую и броскую, чтобы совсем мрачно не смотрелась? Точно, он ведь как раз видел новую коллекцию у одного из брендов, с принтом медуз или морских звезд… Макарова после финиша, еще находясь в воде, качает ладонью и несколько секунд лежит поперек дорожки, откинувшись на разделитель — устала, конечно, результат не на уровне Европейского турнира месяц назад, но все равно достойный. — Норм? — Лера, выйдя из воды, встает рядом с тренером, из-за чего он получает еще один косой взгляд главного судьи. Сережа с трудом сдерживается, чтобы не нахамить женщине: результаты он уже проверил и сохранил, на табло следующий заплыв вывел, стоят они с девочкой так, чтобы никому не мешать — что еще ей надо? Нехер смотреть на него так, будто в городе можно найти еще десяток таких же подготовленных судей с нужной категорией. И вообще, пусть спасибо скажут, что он судить согласился. — Норм, — наконец кивает он Макаровой. — Валер, у меня тут бесконечная шарлотка, хочешь? Девочка смотрит так, будто родной тренер решил ее отравить, и Сережа, вздохнув, сует ей в руки контейнер и вилку, отправляет Леру в раздевалку хлопком между лопаток и возвращается к судейскому столу. Надо доработать первый соревновательный день, побесить главного судью своими цветными носками и свалить домой. Он и так уже молодец — вон, даже никого за рабочий день не убил и сам не утопился.