Безнадежность.

      Сижу в столовой, и не понимаю, что Яне от меня надо. Ну не хочу я эту котлету, она, что, насильно кормить станет? И да, она действительно отламывает тупой вилкой кусочек мяса непонятного происхождения, и, убеждая, что он — самолетик, пытается засунуть мне его в рот. Очевидно, не представляет, с кем связалась. Я — случай запущенный, поможет только трубка в пищеводе. А она это знает, более того, сама такая же, но отчего-то именно сегодня в больном сознании происходит вспышка просветления, заставляющая изображать подобие нормальности. И тошно от того, что мы вообще сюда приперлись, что тут так много людей, и мне плохо от мысли, что кто-то увидит, как я жую эту несчастную котлету. Яна и сама особо не ест, так, пьет сладкий чай, в котором сахара больше, чем воды. Где-то сто калорий на двести пятьдесят миллилитров. Очень много, в общем. Но она, несмотря на доводы рассудка думает, что в напитках нет калорий.       Звонок спасает меня от дурацкой необходимости есть, и я встаю, чтобы скорее пойти на урок. Яна, конечно, идет со мной. Но скорее с неохотой. Да, отдала просто так семьдесят рублей за порцию, не попавшую ни к кому в желудок. Мне даже жаль, но она прекрасно знала, что так будет.       В коридоре толпа одноклассников, Игорь Михайлович еще не пришел. Он не очень-то пунктуальный для историка. Только за его задницу, вечно обтянутую классическими брюками, я не обижаюсь. Не понимаю, почему у Яны она все равно выглядит не так круто, постоянно подчеркнутая охуенными лосинами. Я, в каком-то игривом настроении от размышлений о жопах, провожу рукой по бедру Яны, начиная нашу любимую игру. Нет, ну как еще лучшие подруги развлекаются? Она смеется, распуская мои сожженные волосы, ее пальцы постоянно путаются, в них, немного дергая. Ничего не могу с собой поделать, с натуральным цветом себя не воспринимаю. Никитос начинает фоткать нас, у него отдельная группа в вконтакте для этих фоток. Странно, конечно, но не то, чтобы кто-то против.       Мы с Яной тремся носами, не переходя грань жесткой лесбийской игры. Мы, конечно, обе гетеро, но очень любим друг друга. Одобряющие возгласы Никитоса почему-то замолкают, и я отрываюсь от не-поцелуя. Нет, никакого конфуза не чувствую, когда Игорь Михайлович проходит мимо нас, чтобы открыть кабинет. Он, конечно, видел, и, конечно, не в первый раз. Ну и ладно. Наверное, поулыбался и забыл. А меня это раздражает, что он ничего не говорит, если честно, потому что я вроде как в него влюблена. Дура, да?       Дружной компанией из тридцати человек заваливаемся в кабинет, рассаживаясь. Я, как маньячка, занимаю первую парту, прямо перед учительским столом. У меня нет шансов, потому что я — несовершеннолетняя, а он — даже не курит, и у него нет страницы в социальных сетях. Я знаю, искала. Но на заставке в телефоне у него стоит Джиллиан Андерсон, а это значит, что его девиации двигаются не в том направлении.       Рассказывает что-то про военные операции, а у меня в голове стратегии по его раздеванию. Я, конечно, трусиха, поэтому стратегии даже в голове надолго не задерживаются, не то, чтобы дойти до воплощения. Понятия не имею, почему вообще думаю о нем. Он выглядит странно, и совершенно не так, чтобы считаться красавчиком. Не слишком высокий, похож чем-то на лабораторную мышь, с его голубыми глазами странной формы, ну, и, разумеется, белыми волосами. Но почему-то, когда он мельком смотрит на меня, только потому, что я по-случайности оказалась подножкой для его взгляда, у меня замирает сердце.       Наверное, из-за этого его гнев моих одноклассников и не коснулся. Из-за взгляда. А тридцатилетний чувак, ведущий занятия одиннадцатиклассникам, обычно авторитетом не пользовался. Да, не практикант уже как лет восемь, но разве старый? Удивительным образам, учителям в нашей школе либо уже за сорок, в разной степени, либо они только выпустились из педагогического, и долго тут не задержатся. Мелкая биологичка, например, написала на прошлой неделе заявление об увольнении, не выдержала сальных подкатов от тупых малолеток. Мне не жаль, теплые чувства я питаю к нескольким вещам, и пару раз увиденные хуй пойми кто точно сюда не вписываются.       Не знаю, почему ему не сидится на месте, и он ходит по кабинету, рассказывая тему урока. Хочется, чтобы сел на место, лишенный возможности смотреть на кого-то, кроме меня. Я бы испытала ужасную неловкость от нахождения рядом, и мне пришлось бы сражаться в этой зрительной схватке, чтобы не начать улыбаться и тупить взгляд. Каждый раз, когда он смотрит на меня, мне приходится кусать изнутри щеки, чтобы не засмеяться. А он, на самом деле, часто на меня смотрит. И причина есть — я единственная, кто знает историю не на уровне крещения Руси. И почти единственная, кто сдает по истории ЕГЭ.       Возможно, тогда это и началось, в тот вечер, когда консультация стала персональной, потому что Никитос и Лена нашли дела поважнее. Мы сидели вдвоем в кабинете, за окном уже стемнело, и я сыпалась на вопросах о ходе первой мировой, ожидая от него помощи, но не получая. Нет, тогда не началось, а подкрепилось.        Повод влюбиться был намного глупее, и произошел намного раньше, года четыре назад. Не знаю, почувствовал ли он мою особенную уязвимость, или, по какой-то непонятной причине у него было хорошее настроение, чтобы сделать комплимент. Уборщицы уже подняли стулья, и что-то понадобилось сделать в кабинете истории толпе семиклассников, может, оценки исправить. И я, вызвавшаяся отвечать первой, глубоко влипла, когда он сам опустил с парты стул, сказав, что не может позволить красивой девушке сделать это самой. Не знаю, что меня поразило сильнее, но в голове засело надолго. Глупо, да?       О моей влюбленности даже Яна не знала. Это было какой-то страшной смертельно-опасной тайной, которая будто могла стоить мне жизни. Ну что он сделает, если узнает? Начнет тщательно следить, чтобы мы не оставались наедине? Игорь с учениками не сближался совершенно. Он — не тот, кто может заболтаться так, что в итоге предложит чашечку чая, как это делала русичка. Максимум — не сопротивляться объятиям какого-нибудь особо активного пятиклассника. Как я хотела бы быть помладше… Даже жирная десятиклассница Полина, похожая больше на шар, чем на человека, растрогавшись весной на последнем звонке, бросилась в объятия классного руководителя, но была мягко отодвинута. Игорь Михайлович молод и симпатичен (последнее скорее ощущается, чем видится), поэтому особенно чтит этический кодекс. Тошно.       Я, вообще-то, даже не сильно влюблена. Наверное, он — единственный, в кого в моем поле зрения можно влюбиться. Мне просто скучно. Мысли об учебе в другом городе не пугают, наоборот. Я хочу сбежать от дерьма дома, хочу уехать и зажить нормальной жизнью. Слишком сильно скучать не буду, но жаль, что у него нет социальных сетей, где я могла бы наблюдать за его статусом «онлайн» и думать, с кем из списка друзей он мог бы переписываться.       Он спрашивает, как называлась операция по снятию блокады Ленинграда. Я отвечаю, но не до конца уверена. Только он, видимо, даже не помнит, как звучит мой голос, поэтому, подумав, что ответила Катя, сидящая сзади меня, смотрит на нее, ожидая ответа. Катя повторяет мой ответ, а я хочу кого-нибудь убить. Серьезно? Игорь Михалыч, я не прощу. Скидки на близорукость не ждите. Хотя о чем я? Скидки его интересуют только в Магните.       Яна зачем-то решает восстановить справедливость, поднимая руку, и я, щипая ее за ляжку, молюсь, чтобы она прекратила. Игорь Михайлович разворачивается корпусом к нашей парте, оказываясь слишком близко ко мне. Ненавижу, когда он так стоит, когда я сижу у прохода, мне становится сложно прогнать наваждение, чтобы не прислониться макушкой к его груди.       — Да, Семенова? — у них, вообще, что-то вроде конфликта. Поэтому Игорь Михайлович, скорее всего, поднимает брови в выражении пыли-даю-слово-только-чтобы-посмеяться.       — Это же не Катя ответила, а Надя, — Яна смотрит зелеными-ведьминскими глазами, и я не понимаю, как можно не тусовать.       — О, да? — я слышу, что он сконфужен, мне даже как-то приятно, что он вообще предал этому значение, — Надежда, прошу прощения, что же вы сразу не сказали? — он отходит от нашей парты, и я вижу, что он улыбается. Не знаю почему, но на «ты» он никогда ко мне не обращался. Может, дело в моих очках в толстой оправе, которые я когда-то носила. Может, в том, что я староста. Игорь Михайлович для меня совершенно непонятен.       — Вы не спрашивали, — делаю лицо, как у умственно-отсталой, чтобы он не подумал, что мне есть хоть какое-то дело до его невнимательности. Он смотрит поверх очков, и мне кажется, что видит процессы, протекающие в моем мозгу.       Он, конечно, не отвечает, потому что это правда неважно. Игорь Михайлович заебан работой тут, заебан необходимостью вести уроки, каждый год повторяя одно и то же. Ему, вообще-то, история интересна, только аудитории все равно. Телефоны горят экранами на каждом ряду и каждой парте, если еще не разрядились. Только я без телефона, потому что он лежит в портфеле, не мешая мне рассматривать Игоря, или, слушать лекцию. Это дерзость, пялится на него, чуть ли не единственной. И, если на него не смотреть, то он щедро глядит куда-то в лоб, чтобы не смущать. Но сейчас он находит мой взгляд, и как-то наискосок приходится отвечать, напрягая мышцы. Мне кажется, что это интимнее, чем секс, потому что член не может гипнотизировать.       И сейчас, лекция будто перерастает в индивидуальную, он говорит о рационе в блокадном Ленинграде, и о том, как людям приходилось есть клей. Я ерзаю на стуле, не понимая: он на что-то намекает, или это может понадобиться в сочинении? Скорее всего, смотрит на Яну. Ее фотки набирают много лайков в определенных пабликах, потому что она — идеал. Завидую, конечно, но, наверное, дело в генетике. Два года назад она могла завтракать пельменями, а я уже сидела неделями на питьевой.       Игорь Михайлович отводит взгляд, разумеется, не потому, что я победила, для него ведь это вообще не борьба. В черной рубашке он словно опричник, пришедший не за мной, но по случайной нелепости выколовший сердце. Понятия не имею, знает ли он про свою странную привлекательность, но в его возрасте пора уже. Меня злит, что я не знаю о нем ничего. Не знаю, где он живет, а в нашем районе все обо всех знают. У него нет машины, и он не садится в автобус на остановке, находящейся прямо перед школой. Я не слышала, чтобы кто-то говорил, что он их сосед, или являлся вынужденной компанией по дороге домой. Да, я не спрашивала, но, например о том, что географ таксовал — знала вся школа.       Урок заканчивается, и я стремительно поднимаюсь, чтобы поскорее оказаться в туалете. К сожалению, вещи слишком медленно поглощает портфель, и я не успеваю сбежать, остановленная вопросом, брошенным не только ко мне, но требующей и моего ответа.       — Так, ребятишки, мне сегодня на консультацию кого-то ждать? — смотрит прежде всего на Никитоса, в глубь кабинета, которую я не вижу.       — Игорь Михалыч, извините, сегодня вообще никак не получается. Соревнования через неделю, не могу пропустить тренировку, — Никитос, наверное, выглядит расстроенным, но историю он в рот ебал, думая, что телефон в ботинке обеспечит ему минимальный балл для поступления в юридический вуз. Не тот, в котором учат на юристов, в тот, в котором учат на ментов.       — Лен? — как же ему похер, вы не представляете. Но интонация какая-то умоляющая, потому что он не хочет вести индивидуальные консультации, потому что его зарплата зависит от количества учеников в группе, и даже мы троем тянем в лучшем случае на косарь. И потому что коллективным умом мы хоть что-то рожаем, а так, поодиночке, сидим и тупим минут по пять, пытаясь не сказать полнейший идиотизм.       — В восемнадцать тридцать же? — он хмурится, типа бля Лен, а во сколько еще?       — Не помню, чтобы другое время назначал, — подходит к столу, чтобы взять ежедневник. Он так близко, блин, — вот, — показывает распечатку своих уроков, которыми заполнены две смены, четыре дня из шести.       — В четверг же можно, — она, наверное, подняла свои нарисованные брови, в тысячный раз умоляя перенести на другое время.       — В четверг я сплю, ем чипсы и смотрю мультики. Тоже не могу найти свободную минутку, так ты придешь?       — Да, Игорь Михайлович, — она вздыхает и съебывает из класса.       Теперь он требует моего ответа, хотя и так все понятно. Отличницы не прогуливают консультации. Я, как верная собачка прихожу всегда, хотя ему нахуй это не надо. Да, стыдно и неловко, но не прогуливать же.       — Угу, — говорю скорее парте, чем ему, и он больше не спрашивает. Знает, что Лена может не прийти, а если не придет он, то об этом узнают в учительской. Я сука.       В туалете воняет хлоркой, и немного горелым сахаром. Мы с Яной, пытаясь не врезаться в вылетевшую из кабинки малявку, заходим вместе и закрываем дверь. Я достаю дудку и втягиваюсь, пока подруга стягивает штаны. Наша дружба строится на каких-то высоких материях, которым не чуждо все естественное.        — Думаешь, если сейчас выпью ***, то успею посрать до консультации, или лучше не надо? — спрашиваю я.       — А ты домой пойдешь, или ко мне? Если ко мне, то лучше не надо, — одевается, забирая у меня источник никотина.       — Родители выходные? — я куда-то улетаю, прислоняясь к стенке.       — Ага, и Вика заболела, дома сидит.       Следующие уроки проходят в тупом безделии. Одиннадцатый класс, на самом деле, если не считать подготовки к экзаменам, ощущается, как постоянное ленивое просиживание жопы. Вот и сейчас мы смотрим фильм, вместо того, чтобы обсуждать, кто лучше знает краткий пересказ. Я не против, лучше так, чем слышать от русички, что я «не чувствую текст». Тесты в целом, легко гуглятся. И не нужно делать вид, что мне не поебать на мнение автора. Люблю историю за безразличие к не объективному.       Играем с Яной в морской бой на тетрадных листах, рисуем какую-то ерунду на полях, перекидываем друг другу красивые картинки во вконтакте. Все остальные будто заняты подобной ерундой. Учительница что-то тыкает в телефоне с бабкиным чехлом. Примерно каждый день такой же серый и неинтересный, если не считать двух пятен — обществознания и истории.       Мы заходим в деревянный дом с небольшой пристройкой. Тут три комнаты, и в каждой живет по три человека. Прям сказочные числа, блядь. Киваю яниной маме, она мне ближе, чем родная. Красивая женщина, если брать во внимание, что родила пятерых. В комнате, обвешанной плакатами с корейцами, две кровати и диван. На кроватях спят Яна и Вика, на диване — мелкий Артем. Я сажусь, и мы начинаем смотреть какую-то ерунду на ютубе. Артем в школе, а Вика что-то делает в телефоне. Смотрит на нас, потому что хочет затянутся. Детям не даем. Яна показывает язык и заваливается обратно, ко мне. Бесячий пододеяльник похож на расстегай, ощущение, что спизжен из детского сада. Возможно, так и есть. Старое желтое одеяло напоминает яблочное варенье, выглядывая наружу. Жижа со вкусом клубники больше похожа на вкус рта с утра. Пытаюсь пускать кольца, но получается плохо. Хотя, на гусеницу все-таки похожа.       Стараюсь не прислоняться сильно к чужому плечу, чтобы не оставить след от тональника. Почему-то все равно оказываюсь лежащей на Яне, не переодевшуюся в домашнее. Видос становится интересным, там пацан — маньячелло, который жил несколько месяцев в стенах дома. Звучит как полный пиздец, но у меня на крыше в прошлом году сдох какой-то дед от передоза. Нашли его только через две недели, когда завонял. У меня, вообще, полная уверенность, что мой дом проклят. Удивительно, что там еще никого не убили. А пусть убивают, там слишком тесно, главное, чтобы не меня. А так, пусть делают, что хотят.       Голова начинает кружиться. Это не плохо, отравление никотином. Как проблююсь, полегчает. Уже не мерзко, чем чище желудок, тем лучше. Встаю и без куртки иду в уличный туалет. Темно и воняет, но это только подгоняет приступ, и кислота наполняет рот, даже пальцы не понадобились. Почти отпускает, и я выхожу и открываю старую баню, пахнущую плесенью. Вода течет из шланга, набираю в ладони и умываюсь, размазывая тушь. Холод идет на пользу, пью эту ледяную воду, чтобы смыть вкус желудочного сока. Хорошо держусь, третий день голода. Не сухой, конечно, но сухой голод кажется каким-то нереальным, я уже слишком стара для него. А в пятнадцать могла чередовать недельку с питьевыми днями. Черт, с тех пор только набрала.       — Ты какая-то чмоня, — говорит Вика, когда я возвращаюсь, — тебе футболку дать?       Мелкая получает от меня щелбан, и пытается стукнуть по лбу, но я уворачиваюсь, роняя стул. Скотина, знает, что Янкины вещи на меня не налезут. Нет уж, лучше похожу в своей мокрой рубашке, чем буду носить ее одежду с энергетикой нахальной дряни. Яна никак не реагирует на это, в их семье подобные дразнилки случаются каждый день. Она двигается, и я снова ложусь на кровать. Как хорошо ничего не делать.       После гостей все-таки захожу в магазин, покупаю мерзкий энергетик без сахара и протеиновый батончик, где от диетического — одно название. Пью по дороге в школу, но не ем. Если Игорь Михайлович задержит шестой класс, то может, позволю себе перекусить в темном коридоре. Руки трясутся, что не ново, не хочу поймать приступ мигрени при нем. Энергетик такой же мерзкий, как в воспоминаниях, но приводит меня в чувства, не просто так же таурин в составе. Слабость в теле стала постоянным спутником, но сейчас она отступает и становится почти незаметной. Какая сегодня тема? Коллективизация? Захожу в диалог с Леной и пишу сообщение. Она была в сети два часа назад… Ну пиздец. Ускоряю шаг, ноги в колготках мерзнут. Набираю ее номер, сука, отключен. Я знаю, что она не придет. Она не онлайн только если умерла, или упорно кого-то избегает. Но я не знаю, радоваться ли тому, что этот кто-то — я.       Пытаюсь вспомнить, что мы вообще проходили на уроках. Но там были только его глаза. Идти теперь никуда не хочется, нужно бы ему позвонить или зайти, чтобы предупредить… Но я не хочу ночевать у Яны, и тем более дома. Кажется, будто из-за консультации с ним станет спокойнее, и дома будет уже не так плохо. И что, просто так я поправляла полчаса макияж? Мне нужна эта встреча. Скоро начнутся новогодние праздники, и я не хочу упустить возможность.       Когда вхожу в школу, ноги начинают мерзнуть еще больше. У юбок есть значительный плюс — они скрывают бедра. На входе толпа, родители забирают началку. Поворачиваю налево, к кабинету истории, сажусь на диванчик. Дверь открывается и в коридор вываливается толпа злобных карликов. Консультация обещает быть невеселой. Интересно, кричал ли Игорь Михайлович на детей? Захожу в телефон, пытаясь быстро найти какую-нибудь статью о коллективизации, но нахожу сообщение от Лены, не, ну вовремя. Ожидаемо не придет. Я, видимо, пропускаю момент, когда последний шестиклассник покидает кабинет, и смотрю на спину в черном, закрывающую дверь. Блядь.       Подскакиваю с пакетом и курткой в руках, оставляя портфель на диванчике. Почему-то молчу, пиздец как неловко. Игорь Михайлович оборачивается, чтобы понять, что за ебанутая решила постоять рядом, и хмурится.       — О, Надежда, а что не зашли? Я уже уходить собирался, — ну, в целом логично. У меня щеки, наверное, краснеют, вроде ждал, а вроде и хотел, чтобы я не пришла. Кто придумал консультации и как заставил Игоря их вести? — ну ладно, — он теперь уже открывает двери, заметно мрачнея, — проходите, я отлучусь ненадолго.       Я беру портфель и выгляжу, как кобыла с поклажей. Вижу, как Игорь идет в туалет, и почему-то мне опять становится неловко. Кидаю вещи на заднюю парту, и сама иду к первой. Все же вбиваю запрос, и начинаю читать, но ничего не запоминается. Делаю затяжку, не заботясь о том, что он войдет. В целом не удивлюсь, если вернется через двадцать минут, он так любит. Но шаги раздаются очень быстро, и я почти готова к унижениям. Внезапно понимаю, что дым все еще в воздухе, а он уже в кабинете.       И знаете что? Ему похуй, он будто не видит этого и спокойно проходит к своему столу, и вешает пальто на спинку стула. Голову посещает мысль, что в туалете он успел бы только поссать. Ну за что мне это? Я убираю телефон и достаю тетрадь, смотрю на него. Сильно уставший, разминает пальцы, трет виски. Может, правда зря пришла? Не злой хотя бы, это мое полумертвое тело так успокаивающе действует?       — Так, что у нас по планам? — от «нас», подразумевающего двоих, кусаю щеку, чтобы не начать улыбаться. Он смотрит в блокнот, и тема его видимо, радует, — Замечательно, «коллективизация», так, давай быстренько расскажите тему и мы пойдем домой, — от последних слов становится как-то горячо, и в мысли лезут совсем непотребные вещи, но их перебиваю, начиная рассказывать тему.        Игорь Михайлович щурится, очки лежат на столе, и без них он будто голый. Болтаю что-то, заставляя себя, и смотрю на переносицу, которой внезапно становится много. Зря волновалась, потому что он не прерывает меня, в отличии от консультации о первой мировой. Слушает лениво, оперевшись на руку, иногда на несколько секунд прикрывает веки, если он заснет, то я смогу замолчать. К сожалению, этого не происходит.       — Надь, давай не так радужно, — внезапный переход, но как же приятно от смены с «Надежды», — я сейчас будто слушаю коммунистическую агитку, хочу больше неоднозначности.       О, мне тоже этого хочется. Давайте, подойдите ко мне и сядьте рядом, чтобы я забыла, как дышать. Не хочу, не могу смотреть на заебанного вас, проводящего консультацию через силу. Все слишком понятно, все слишком безнадежно. Пытаюсь вспомнить, что мы проходили в девятом классе. Ничего в голову конечно не приходит, и я рассматриваю парту, пытаясь вспомнить то, чего не знаю.       — Хорошо, — а его лицо кричит «пиздец как плохо», — давай ты почитаешь учебник и сдашь мне конспект в понедельник. Сегодня все-таки суббота, у меня планы.       Почему-то мне представляется, что сейчас он пойдет в какой-нибудь клуб, и снимет тощую телку на вечер. Не, конечно, если верить его пиздобольству, то сегодня, как и всегда, он будет смотреть мультики. Что он подразумевал под этим, мне думать не хотелось. Мама с отчимом тоже своего рода мультики смотрели ежедневно, но я не удивлюсь, если Игорь Михайлович подразумевал под этим порнушку или «Южный парк». Сознание рисовало ужасные картины, вызывающие жгучее непрошенное желание узнать. Нет, Надь, не для тебя цвела его роза, успокойся уже. Он просто смеется, не желая никоим образом посвящать школьников в свои дела.       Я неуклюже надеваю куртку под его взглядом, будто если он начнет собираться сам, то станет человеком, а не учителем. Он выключает компьютер и убирает в шкаф бумаги, но все еще сидит. Уже стою у двери, но почему-то мнусь, будто нужно сказать что-то на прощание, а слов передающих суть не знаю. Живот крутит то ли от голода, то ли от тоски. И все же, как ему идет черное…       — Хорошего вечера, — имеет ввиду, чтобы я съебывала поскорее. Мычу что-то в ответ и ухожу. Улица мерзкими минус двадцатью злобно напоминает о тепле его глаз, и последнее рациональное меня покидает. Не замечаю, как перехожу дорогу, и оказываюсь на узкой улице, где фонари не горели столько, сколько я себя помню.       Кожу колят слезы, и, наверное, шатаясь, я иду дальше, думая только о том, что хочу лечь. Обычно я долго бродила по району, радуюсь количеству пройденных шагов, и тому, что не видела мать. Но сейчас мне все равно, лишь бы оказаться под одеялом.       В сущности, ничего страшного не произошло. Почему же чувствую себя такой униженной? Возможно, рухнули иллюзии особенного отношения. Отмахнулся, как от мухи, моим же именем. Когда на консультации была Лена с Никитосом, желающие уйти как можно раньше, Игорь Михайлович вел консультацию все сорок минут. Я хотела просидеть с ним всю ночь, но получила жалкие десять минут.       Земля уходит из-под ног, дыхание перехватывает, и я надеюсь, что навсегда. Лед встречает мою задницу, вызывая слезы уже от физической боли. Сижу, значит, с задравшейся юбкой, ревущая, посреди какого-то переулка, пакет со сменкой валяется где-то в метре. Не пытаюсь встать, мне нужна минутка, чтобы передохнуть от жизни. Достаю дудку и втягиваюсь, игнорируя горящую от холода кожу. Если мне уготован цистит, то я ничего против не имею. Вспоминаю про батончик, лезу за ним в портфель, и, быстро разодрав упаковку, в два укуса проглатываю. Еще несколько минут не двигаюсь, но встаю, когда глаза высыхают.       Мне лучше, но я все еще хочу лечь. Становится ужасно холодно, и у меня стучат зубы. На дороге было лучше. О Игоре больше не думаю, теперь заботит другое. Есть ли дома еда? Надеяться глупо. Хотелось прийти и постоять час под душем, но вчера щеколда сломалась, и я не собиралась стоять голой, когда в любой момент туда мог завалится блевать невменяемый Толик.       Вот я и дохожу до «милого» дома. Никогда не звала Яну внутрь, слишком стыдно. Двухэтажный барак стоит у железной дороги, каждая ночь сопровождается чудным шумом и грохотом. За несколько месяцев, что я живу тут, успела привыкнуть. В детстве я тоже недолго тут существовала, и каждую ночь боялась, что Толик под приходом решит прыгнуть под поезд. Сейчас мне абсолютно все равно. Так даже было бы лучше.       Меня встречает привычный запах горелой соды, сейчас от него даже не тошнит. В квартире никого нет, тусовка, видимо, перешла к соседям. Я не снимаю обувь, прохожу к своей комнате и открываю дверь ключом. Да, мне пришлось поторговаться, чтобы сюда установили замок, но рычаг давления у меня был.       Запираюсь и теперь могу раздеться. Сразу догола, так будет теплее. Разберусь с мокрой одеждой завтра, если не лягу спать, то буду мучаться от голода. Комната отвратительная, если честно. Деревянный скрипучий пол застелен куском линолеума, я пыталась сделать все, чтобы не хотелось помыться от нахождения здесь. Раскладушка стоит посередине, застеленная бельем в цветочек. Рядом с раскладушкой — облезлый стул, а у стенки расположился совковый шифоньер. Вот и вся мебель. Желтоватая штукатурка на стенах, одинокая лампочка на потолке.       Прохладное постельное дарит невероятные чувства, я кутаюсь в одеяло, постепенно согреваясь. Земля трясется от товарного вагона, и я представляю, что еду в плацкарте куда-то на юг. К сожалению, даже если убегу отсюда, наружу выползет другая проблема. Мне не нравится тут абсолютно все, и я вспоминаю, что к моему пробуждению отчим точно будет спать. Вылезаю из кровати и ищу таблетки. Запиваю водой из бутылки, оставленной здесь, чтобы лишний раз не выходить на кухню. Как раз часов через девять подействуют. Ложусь обратно и засыпаю с мыслями, что от себя не убежишь.